Полная версия:
Вы оставили меня тварям III
Арон Родович
Вы оставили меня тварям III
Глава 1
Нормальной аптечки не было. Был пакет первой помощи с жилета бойца. Я сорвал оболочку зубами. Рука дрожала. Левая. Правая не слушалась. Зажигалка гремела в кармане, но сейчас мне нужнее оказался бинт.
— Давай, парень, — я зажал пакет коленями, не позволяя ему соскользнуть в грязь. Голос звучал чужим, хриплым. — Ты же хотел быть героем. Герои не истекают кровью в мусорных баках.
Я прижал плотную салфетку к порезу над правым локтем. Боль пришла белой вспышкой; я выругался в ворот куртки, пока снаружи грохотали сапоги. Держал, не заглядывая под салфетку каждую секунду. Когда край перестал быстро промокать, обмотал руку широким бинтом. Затянуть помогли зубы.
На плече прижал второй пакет вокруг места, где сидел осколок, не выковыривал его. Правую кисть вернул в шарф, узел подтянул ближе к шее. Потом накрыл свежей марлей старую повязку левого большого пальца. Дыхание сбилось. Голова кружилась так, что стены начали плыть. Я закончил перевязывать и только тогда позволил себе прислониться к стене.
*«Пульс»*, — приказал я себе. *«Синхронизация»*.
Эхо Глеба откликнулось слабее обычного. Сердцебиение замедлилось. Боль отступила на второй план, превратившись в фоновый гул. Я поднялся. Ноги были ватными. Я прислонился к стене, проверяя, не упаду ли.
В кармане лежала запасная сим-карта из Диминого набора и горсть наличных, которые я вытащил из кармана снятой куртки бойца. Я сложил купюры отдельно от карты, протолкнул поглубже в карман. На улице они ещё пригодятся; вырони сейчас — искать под чужими сапогами не вернусь.
Мне нужно было выйти. Сейчас. Пока они обыскивают верхние уровни. Пока система безопасности переваривает информацию о взломе трансляции.
Я толкнул дверь люка. Она скрипнула, открывая вид на коридор служебного этажа. Пусто. Камеры наблюдения крутили головами, но угол обзора оставлял мертвую зону у стены. Я проскользнул туда, прижимаясь спиной к холодному бетону.
Нужна одежда. Эта окровавленная форма техника уже стала уликой. Её могли искать по базе данных украденных пропусков. Нужно исчезнуть. Стать частью интерьера.
Кладовая уборщиков находилась в конце коридора, за поворотом. Я знал этот путь. Она была отмечена на схеме Катрин, за грузовым коридором. Я запомнил этот поворот до того, как треснул экран.
Шаги. Тише. Короткими шагами, прижав правый локоть к боку, я двигался вдоль стен. Каждый шаг давался ценой усилия воли. Плечо ныло. Голова гудела.
Дверь кладовой была закрыта на обычный навесной замок. Я дернул его. Замок звякнул, но не поддался. Я упёрся ногой в дверь и дёрнул петлю замка левой рукой. Под бинтом резануло. Я перехватил металл глубже в ладонь и дёрнул второй раз. Косяк треснул. Дверь открылась внутрь, ударившись о стену с глухим грохотом. Я придержал её ногой: только этого шума ещё не хватало.
Внутри было темно, тесно и пахло хлоркой. Ведра, швабры, коробки с моющими средствами, стопки тряпок. И тишина. Относительная, защищенная от внешнего шума тишина.
Я включил фонарик на телефоне. Свет выхватил ряды полок. На нижней стояла груда спецодежды. Синие комбинезоны, серые жилеты, резиновые сапоги. Форма обслуживающего персонала низкого приоритета. Идеальная маскировка.
Я поставил сумку с планшетом на сухую полку, автомат положил за коробку с мылом. Начал переодеваться быстро, насколько мог одной рукой. Снял куртку бойца, расстегнул рваный комбинезон техника. Здоровую руку вынул сразу, правую пришлось укрыть шарфом и стянуть рукав вниз, по чуть-чуть.
Надев свободные штаны уборщика, я почувствовал облегчение. Ткань была чистой, сухой. Верхнюю часть взял на размер больше, оставил правый рукав пустым. Перевязь оказалась под свободной грудью комбинезона; снаружи уже не было видно свежего бинта. Куртку бойца и старую форму затолкал за коробки с моющим средством. Телефоны Ратмана, носитель `HMUR_09`, деньги и свёрнутые бумаги переложил в чистые карманы. Пакет с приказом проверил по сгибу: на месте.
Оставалось главное — лицо.
Я взял ведро чистой воды и мокрую тряпку. Снял кровь со щёк, со лба, подбородка. Средство для удаления жирных пятен оставил на полке — лицо мне ещё понадобится.
В ящике со спецодеждой нашлись защитные очки. Я протёр стекло тряпкой и надел. Лампа отражалась в них так, что половины лица не видно. Если посмотрят долго, узнают. Значит, долго смотреть не дам.
Я взял шапочку из ткани, натянул её глубоко на лоб, скрывая глаза в тени. Лицо стало плоским, невыразительным, лицом уставшего работника, которого не хотелось ни о чём спрашивать.
Закончив, я вылил воду в слив. Вытер руки. Посмотрел на себя в зеркало, висящее на стене. Я повернул голову к лампе, потом в сторону. Очки снова поймали свет, шапочка прикрыла лоб. В таком ракурсе лицо с объявления узнать труднее. Если подниму подбородок и начну рассматривать охрану, всю эту маскировку можно выбросить.
Я взял швабру и ведро. Сумку поставил под ветошь на маленькую тележку у двери; автомат уложил рядом, стволом под мешок. Правую руку не нагружать. Тележку можно катить левой ладонью, а швабру удержать локтем. Пришло время идти.
Коридор после кладовой был освещен тусклыми аварийными лампами. Камера над поворотом смотрела в середину прохода. Я остановился у мокрого пятна, опустил швабру и дождался, пока объектив повернётся к лестнице. Чудес от шапочки ждать не стоило. Она прикрывала лоб, очки — глаза, но фотография Кубракова никуда не делась.
Я шел медленно, шаркая ногами. Швабра стучала по полу. Ритмичный, монотонный звук. *Тук-тук. Тук-тук.* Я имитировал движения настоящего уборщика, который моет пол, пока начальство занято важными делами.
Навстречу мне вышел охранник. Крупный, в бронежилете, с автоматом на груди. Лицо закрыто забралом, но глаза видны. Взгляд метнулся по мне. Оценил. Комбинезон. Ведро. Швабра. Поза сутулая, покорная.
Охранник остановился. Я замер. Сердце пропустило удар.
— Ты тут давно? — Охранник поставил ботинок перед колесом, остановив тележку. Голос был грубым, привыкшим командовать.
Я поднял голову. Посмотрел исподлобья. В глазах должна была быть не ярость загнанного зверя, а тупая, бытовая ненависть к работе.
— Тридцать лет мою этот кафель, — я ткнул шваброй в след его ботинка. Голос сорванный, хриплый от дыма и боли. — Опять эти ваши дебилы-танцоры конфетти роняли. Вся вентиляция забита.
Швабру оставил возле его подошвы, словно ждал, когда уберёт ногу и даст домыть. Пока он смотрел на мокрый след, я не поднимал подбородка выше. На турнире должны были искать Наследника мёртвых. Я ждал перед ним со шваброй, всем видом обещая отмыть след его ботинка, как будто другого занятия у меня здесь нет.
Охранник фыркнул. Смех вышел коротким, нервным. Он махнул рукой, отворачиваясь.
— Ладно, дед. Чисти. — Он убрал ботинок, отступил к стене и махнул мне мимо себя. — Только не разлей ничего на пути к серверной. Там сегодня жарко будет.
Я кивнул. Продолжил движение. Швабра снова заскрипела по полу.
Каждый шаг давался тяжело. Голова кружилась. Перед глазами мелькали искры. Но я шел. К грузовому лифту. Тот находился в северном крыле стадиона, там, где парковка техники и зона разгрузки оборудования.
Путь к лифту лежал через холл первого уровня. Здесь было людно. Люди бежали, кричали, толкались. Трансляция турнира прервалась, зрители растерялись. Кто-то снимал это на телефоны. Кто-то искал выход. Хаос был лучшим прикрытием.
Я держался края толпы, прижимаясь к стенам. Камеры слежки крутились над головами. Я видел их объективы, направленные вниз, на лица. Держался за группой работников кухни, катил тележку в их тени. Пока камеры искали людей, которые бежали, я каждые несколько шагов останавливался и подбирал шваброй мусор. Знать, узнала ли меня какая-нибудь из них, я не мог.
Я добрался до лифта. Нажал кнопку вызова. Кабина ехала сверху вниз, медленно, с шумом мотора. Я оперся на швабру, закрывая глаза.
*«Пульс»*. Стабилизация дыхания. Замедление сердцебиения.
Когда двери открылись, внутри никого не было. Кроме зеркала на задней стенке. Я увидел свое отражение. Чужое лицо. Чужие глаза. Усталые, пустые.
Я зашел внутрь. Нажал кнопку минус первого этажа.
Лифт двинулся.
На минус первом этаже пахло бензином и сыростью. Парковка техники. Грузовики, фуры, спецтехника для монтажа сцены. Всё было брошено в спешке. Люди бежали вверх, спасаться, или вниз, эвакуировать оборудование. Никто не обращал внимания на одинокого уборщика с ведром.
Я вышел из лифта. Огляделся. В дальнем ряду стоял электрокар для перевозки мусорных контейнеров. Маленький, зеленый, с облупившейся краской. Именно то, что нужно. Медленный, с платформой под отходы. Я смогу сесть и не тащить всё на себе. На платформе уже лежали два мешка из пресс-центра; один протёк, пахло кислым.
Я подошел к машине. Проверил ключ в зажигании. Там был брелок. Я зажал его тремя пальцами, не трогая повязку на большом, и повернул в гнезде. Электрокар ожил, тихо загудел двигателем.
Я сел за руль. Положил ведро и швабру на заднюю платформу. Сумку с планшетом поставил между ними, автомат спрятал под ветошью и закрыл низкой крышкой платформы. Исходная копия и телефоны оставались при мне. Включил фары. Машина тронулась, мягко скользя по бетонному полу.
Выезд с парковки контролировался блокпостом полиции. Мигалки. Патрульные машины. Перекрытая дорога. Я подъехал ближе. Полицейский поднял руку, требуя остановиться.
У меня сжалось сердце.
Я мог развернуться. Мог попробовать проскочить. Мог попытаться таранить заграждение электрокаром. Но любое агрессивное действие выдаст меня. Полиция здесь работала в связке с Реестром. Любой инцидент — и меня найдут.
Я остановил машину. Опустил стекло.
— Документы, — полицейский протянул ладонь поверх дверцы и наклонился к кабине. Молодой парень в форме, нервный, с потным лбом.
Я протянул ему путевой лист электрокара, который нашёл в бардачке. Бейдж держал под краем жилета. Свой старый студенческий билет оставил в кармане: фамилию Кубраков здесь ещё раз читать незачем.
Полицейский посмотрел на документы. Потом на меня. Потом на ведро с шваброй.
— Куда прешь? — Он ткнул жезлом в заграждение перед кабиной. — Там перекрыто. Все выезды блокированы.
— В зону разгрузки мусора, — я указал левой рукой на мешки и откинулся на спинку, будто собирался ждать здесь до конца смены. — Мне нужно вывезти отходы из пресс-центра. Там авария канализации. Вонь стоит такая, что люди в обморок падают. Шеф сказал срочно убрать.
Полицейский поморщился. Я кивнул на протёкший мешок. Полицейский подошёл к задней платформе, отдёрнул голову и прикрыл нос рукавом. Он посмотрел на дорогу, ведущую в боковой переулок, где работали коммунальщики и вывозили контейнеры. Там не было блокпоста. Там была обычная городская грязь.
— Ладно, езжай. — Он вернул лист, отодвинул край заграждения к патрульной машине. — Только быстро. И не тормози посреди проезжей части.
— Спасибо, начальник, — я спрятал лист обратно в бардачок и положил ладонь на руль.
Подняв стекло, я вдавил газ. Электрокар медленно, неспешно свернул в переулок. Я свернул под козырьком вывоза мусора. Ближайшая камера смотрела на блокпост. До следующего поворота в её луч я уже не попадал.
Перед глазами всё плыло. Повязка держала, но при каждом повороте руля под старым бинтом на большом пальце щипало. Сила уходила из тела. Я понимал, что едва доеду до следующего квартала. Мне нужна помощь. Мне нужен тыл.
Я вытащил из кармана новую сим-карту. Вставил в телефон. Включил устройство. Экран вспыхнул, показывая сеть. Связь была слабой, помехи от разлома и оборудования стадиона глушили сигнал, но дозвониться можно.
Я остановил электрокар за шинным складом и набрал номер Димы. Мотор выключил; в тишине слышно было, как щёлкает остывающий пластик под приборной панелью.
Гудки тянулись. Я держал телефон у уха и слушал паузы между ними. Мне нужен был не ещё один разговор о записи. Скажу, где сижу и что принести; про подпись Морозова мы успеем потом.
— Алло? — В трубке зашуршала ткань, щёлкнул замок сумки. Голос Димы дрожал. На фоне слышались сирены и крики. — Лёха? Ты где? Они говорят, что тебя...
— Я за шинным складом, — я подвинул телефон ближе к губам, прикрыв его от ветра ладонью. Голос звучал глухо, как из бочки. — Не у общаги. Встречаемся здесь. Возьми аптечку. Настоящую. Не эту мусорную.
— Ты ранен? — На том конце громко хлопнула дверь; голос стал ближе к микрофону.
— Очень. — Я расправил край шарфа, который опять тянул ключицу, и упёрся затылком в сиденье.
Тишина на другом конце провода. Потом решительное:
— Жди. Не высовывайся. Я буду через пять минут. — В трубке застучали шаги, Дима уже не задавал вопросов.
Я слушал их, не убирая телефон от уха. После всех дверей, которые пришлось открывать чужим именем или силой, эти шаги были ко мне. Не за карманами, не за руками для опытов. Я сказал, где ждать, а друг сам решил идти. Теперь действительно можно было посидеть в кабине и не искать ещё один выход вместо него.
Я сбросил звонок. Телефон упал на колени. Экран погас.
Электрокар стоял за складом, в тени между грузовыми воротами. По улице мимо него шли люди. Кто-то спорил о записи, кто-то просил переслать, кто-то доказывал, что это постановка. А я, Лёша Кубраков, сидел на мусоровозе за шваброй и ведром, держал голову на спинке сиденья и впервые мог не торопиться хотя бы полминуты.
К общаге нельзя. Её уже раскрыли. Здесь было три выезда, Дима мог подойти с заднего двора, не пройти возле арены. Я смотрел на эти выезды по очереди. Мотор не запускал: если заведу и поеду искать его, мы разминёмся.
Я прикрыл глаза. Хотелось ещё секунду. Потом кто-то постучал по дверце, и я поднял левую ладонь раньше, чем узнал Диму. Он пришёл со стороны мастерских, показал ключи от своей машины: оставил её там, не стал подъезжать прямо к моему электрокару.
— Это я, — он присел у кабины, развернул аптечку на сухом краю платформы. — Руку покажи.
Я вытащил левую из-под телефона. Дима посмотрел на бинт, осторожно размотал край. Не полез в порез, накрыл чистой салфеткой. Потом поправил широкую повязку над правым локтем и шарф.
— Ключица? — Он придержал локоть, пока я устраивал руку повыше. — Та же. — Я упёрся ногами в пол кабины, не давая ему поднимать меня за плечо. — Значит, врач. — Дима убрал аптечку, но сел рядом с дверцей, чтобы я не попробовал встать рывком. — Сначала отсюда. — Я потянул к себе сумку из-под крышки платформы и передал ему. — Планшет. Экран умер после конца ролика. Копия внутри. Оригинал у меня.
Он заглянул в сумку, не стал включать разбитое стекло. Телефон в его кармане дрожал уже второй раз. — Видели. — Дима развернул свой экран ко мне: снятая с трибун страница с подписью. — Не все поверили. Но все увидели. — Пусть перечитывают. — Я убрал палец от чужого экрана. — Теперь имя Морозова не только на рекламной заставке.
Дима засмеялся коротко, без радости. Я тоже попытался. Получилось с болью в ключице.
*«Тридцать лет я мою этот кафель»*, — подумал я с усмешкой. *«Интересно, сколько времени мне понадобится, чтобы смыть кровь?»*
Шутку Диме не сказал. Он уже смотрел мимо меня, на улицу. — Чёрный седан, — Дима придержал мою дверцу, оставил её приоткрытой и отступил в тень. — Второй раз мимо.
Я повернул голову. Седан шёл медленно. В пассажирском окне белело лицо; смотрели на платформу, на серый комбинезон. Дима стоял за кабиной, со стороны склада. Его пока не видели.
Я встал, держась левой за дверцу, и проверил чистые карманы: оба телефона Ратмана, носитель `HMUR_09`. Они оставались со мной. Автомат оставил под ветошью. Закрыл крышку. — Уведи к северному выезду, — я вложил брелок в Димину ладонь. — Не возвращайся к общаге. Сумку держи под сиденьем. — А ты? — Он задержал пальцы на брелоке, не давая мне уйти сразу. — Я не дам им проверить твой планшет. — Я отпустил его руку и шагнул к воротам. — Если станут выбирать, пусть идут за мной.
Дима сел за руль. Мотор загудел. Пока он разворачивал электрокар, я вышел из тени склада на тротуар. Седан тормознул. Передняя дверь открылась первой, две задние — следом. Я не стал ждать, пока они подойдут.
За спиной заскрипели колёса мусорного электрокара. Дима уходил к северному выезду с планшетом и ещё одной копией, туда, где за мастерскими оставил свою машину. Полные архивы оставались у четырёх получателей, подпись Морозова — на сотнях чужих телефонов. Эту трансляцию уже не спрячешь обратно.
Я свернул между складами. От седана за мной пошли трое. Тот, который вышел из пассажирской двери, не ускорялся — отстал от двоих и повернул к соседнему проезду.
Я прибавил шаг. Что он там знает про выход из этого переулка?
Глава 2
Мусорная улицаЯ бежал. Не красиво, не спортивно, а так, как бегут загнанные звери: вполоборота, заслоняя лицо плечом, спотыкаясь о бордюры и врезаясь в спины случайных прохожих. Дима отводил мусорный электрокар к северному выезду; автомат остался под ветошью на закрытой платформе. Планшет после эфира тоже был у него. От моего шума ему сейчас было больше пользы, чем от моего оружия: трое из чёрного седана выбрали меня.
День клонился к вечеру. Снежная крупа таяла на асфальте промзоны, но мне было холодно ещё до неё. Ледяной пот стекал по позвоночнику, собираясь под поясом штанов. Правый локоть я прижал перевязью к боку. При каждом шаге ключицу простреливало, и хотелось схватиться за неё левой — только тогда будет нечем падать.
Улица была забита машинами. Часы пик в районе, где никто не работает по часам, а торгует ядрами и контрабандой. Ряды фургонов, грузовиков и дешевых седанов тянулись на километры вперед, создавая живой лабиринт из металла и гудящих моторов. Именно туда я и нырнул. Между фургонами хотя бы не возьмут втроём сразу. Я втянул живот, протиснулся мимо зеркала; куртка зацепилась, и я дёрнул её, не оборачиваясь. Лучше оставить здесь рукав, чем самого себя.
За спиной послышались короткие сухие щелчки. Звук шагов профессионалов. Их трое. У ближайшего на запястье блеснул браслет C-ранга. Я успел увидеть букву, когда он отводил водителя с дороги; потом рукав опять закрыл её. Не клановые быки «Северного Меридиана», которые лезут на рожон, надеясь задавить массой. Это были другие. Тихие. Точные. Они шли за мной как волки за раненой косулей, разделяя секторы обстрела.
«Проклятье!» — выдохнул я, сворачивая в узкий переулок между кирпичными стенами склада и гаражей.
Воздух здесь пах мазутом и мочой. Темно. Тише. Идеально для засады или для того, чтобы исчезнуть. Я прижался спиной к шершавому бетону, пытаясь сбить дыхание. В голове звучало эхо Хмурого, требующее проверить тылы, и голос Глеба, шепчущий успокоить пульс. Я попытался совместить их, заставив сердце биться ровно, пока легкие горели огнем.
— Ну давай, — прошипел я себе под нос, высматривая просвет в конце переулка, ведущий к парковке у торгового центра. Оттуда можно было уйти в толпе.
Я шагнул вперед, чувствуя, как пальцы в перчатках сжимаются в кулаки, готовясь к рывку. И замер.
На выходе из переулка стоял человек. Высокий, в черном плаще, несмотря на мокрый снег. Лица не было видно — только блик очков и неподвижная поза. Третий. Он ждал меня здесь. Не преследовал, а перехватил. Знал маршрут лучше меня.
Мир вокруг схлопнулся в точку. Если я останусь в переулке — они сомнут с двух сторон. Если пойду через них — пуля или нож. Единственный путь назад — снова на главную улицу, в толпу, в шум, в хаос.
Я развернулся, чувствуя, как кровь стучит в висках. Паника накрыла волной, но я подавил её силой воли. От выхода пришлось именно оторвать себя: ноги всё ещё просились туда, где светло. Я выдохнул и повернулся обратно. *Не трусость. Расчет.*
Выскочив обратно на проезжую часть, я увидел, как из переулков слева и справа начинают выбираться фигуры. Двое оставшихся наемников. Один держал в руке короткий карабин, другой — тяжелый молот, похожий на строительный инструмент, но с рунами усиления на рукояти.
Я прыгнул на капот ближайшего грузовика. Металл был мокрым, подошва съехала к краю. Я вцепился левой в шов капота, удержал себя Хваткой, спустил ноги между колёсами. Мир сузился до следующего бампера. По мокрой от масла дороге приходилось идти почти на четвереньках: правую не распрямишь, левая ищет, за что держаться. Сверху наёмник видел только мой капюшон и никак не мог подвести карабин ниже чужого зеркала.
Машины тормозили. Сигналили. Кричали водители.
— Ты совсем ебанутый?! — орал какой-то дядька в фуражке, открывая дверь.
Я проскользнул мимо него, едва не сбив пешехода с коляской. Реакция отказала на долю секунды. Я дернулся в сторону, ударяясь левым плечом о зеркало заднего вида чужого автомобиля. Стекло разлетелось в крошку. Боль пронзила руку, но я не остановился.
Наемники не стреляли. Может, избегали патрулей Реестра. Может, просто не могли выбрать линию между чужими головами. Мне было всё равно, почему: карабин пока смотрел не в меня. Они пытались тихо убрать меня или загнать в тупик. Но я ломал их план. Я был тараканом в банке, который никак не хотели ловить руками.
Передо мной вырос хвост пробки. Грузовики стояли плотно, зазор между ними — меньше метра. Для человека это самоубийство. Для меня, с усиленной хваткой Хмурого, это возможность. Держаться за кузова. Выходить выше их ствола, пока они ищут меня внизу.
Я набрал скорость. Впрыгнул на подножку первого грузовика, ухватил левой дверную скобу, оттолкнулся и вытащил себя к верхнему краю кабины. Правый локоть оставался прижатым; от рывка больно кольнуло под перевязью. Второй наемник уже был там, у раскрытой водительской двери. Он ждал. Его глаза за очками сузились. Он потянулся вниз ко мне; до его подбородка оставалось полшага.
— Кубраков, — он подался ко мне через капот, левой придерживая раскрытую дверь. Голос был плоским, как бетон.
Я не ответил. Ответил кулаком. Активировал «Железную хватку»: левая кисть сомкнулась, не давая мне сорвать пальцы при ударе. Правую я держал в перевязи. Удар пришелся наёмнику под подбородок. Тот отлетел назад, ударяясь о стойку кабины. Кровь. Много крови. Из разбитой губы брызнуло мне на лицо, тепло и липко. Я остался у края подножки. Он заслонял следующий шаг к проходу, пока не сполз к стойке.
Но он не умер. Он сполз на колени на подножке, вынимая из-за пояса короткую саблю. Я не ждал, пока вытащит.
Я соскользнул с подножки, падая на асфальт между машинами. Ноги горели. В голове звенело. Эхо Глеба кричало: *Целься! Бей!* Эхо Хмурого рычало: *Держись! Не отпускай!*
Третий наемник появился сбоку. Тот самый, с молотом. Он нанес удар по моей ноге. Я подхватил рейку, лежавшую у борта, подставил под замах. Хватка удержала дерево в кулаке, но рейка треснула. Удар добрался до левого предплечья, которое сразу онемело. Боль была такой, что перед глазами поплыли белые пятна. Пальцы ещё сгибались. Значит, кость, может быть, выдержала. Проверять сейчас я не собирался.
Я упал. Наемник занес молот для добивания. Я толкнулся пятками под днище стоящей машины. Он ударил в край капота, а я уже выползал с другой стороны. Молот застрял в смятой кромке на миг. Этого мига мне хватило.
На обочине стоял старый, разбитый «КамАЗ» с закрытым фургоном. Задняя створка была приоткрыта, за ней темнели шины и металлолом. У кабины хлопнула другая дверь. Двое мужчин стояли возле неё; один держал бумагу, второй тянул ручку. Они смотрели внутрь, не на меня. Из-за стекла пискнул детский голос, дверь опять хлопнула и заперлась. Мои трое ещё выбирались из пробки. На секунду у меня появился пустой проход до фургона.
Инстинкт самосохранения перебил боль. Я рванулся к грузовику, отталкиваясь пятками и здоровым локтем, чтобы проскользнуть под чужим бампером, оставляя за собой след из грязи и крови. Молот ударил по асфальту там, где я лежал секунду назад.
Я вскарабкался на борт кузова, цепляясь пальцами за ржавую краску. Ногти хрустели. Я забрался внутрь, в темноту среди старых шин и металлолома. Потянул створку левой, придвинул внутренний засов. Металл стукнул. Я не успел сделать это тихо.
