Дети, рожденные грибницей

– Не ходи сюда! Сколько вас, безголовых, просить. То цветочки вам, то щавель, а как принесешь приплод с леса, так мать с отцом и взвоют! – сказал Барклай и от отчаяния отвернулся.

Девка увязалась за ними, но шла поодаль. Кажется, слова Барклая ее напугали.

– Надо что-то делать, – сказал Пивичу, и тот сразу шагнул ближе. Хмыкнул, почесался. Сощурился, как умудренный жизнью степенный кот.

– Да чёты говоришь, дорогой мой. А то не пробовали? Сам же с факелом ходил… чё делать-то еще?

– Не знаю. Придумаю.

Елена с младенцем стали последней каплей.

Глава 2

В Усть-Саракташ он приехал за несколько месяцев до Первого дня.

Анатолий Бурлакаев, или Толик, или Барклай – прозвище Бурлакай к нему не приросло, словно было в его звучании что-то от репинских бурлаков, а лямку и так приходилось тянуть на протяжении всей жизни, – сразу сжился с новым собой. Поверил прозвищу в надежде, что все не случайно.

После падения биологической бомбы и хаоса многие с концами потеряли имена – жизнь стала до того странной, что привычное казалось инородным. Проще стало и зваться по-другому, оставив прошлое позади.

Барклай и Барклай – это и реальность его теперь, и имя.

Переезд выдался непростым. Мать – родители развелись за несколько лет до этого – тогда уже спала на местном погосте (внутри забора, за что атеист Барклай скупо благодарил провидение и бога).

Отец обитал в собственном доме, держал куриц и хилый огород, топил баню дровами. Они общались трижды в год: на дни рождения, когда отец звонил Барклаю – маленькому своему Толику, – и на Новый год.

Когда мать была жива, Барклай любил напялить красный колпак, собрать подарки из деликатесов: дорогих шпрот, свежих ананасов и баночек лососевой икры – и по очереди навестить родителей за день-два до праздника.

Те времена давно ушли.

С отцом в тесном общении нужды не было. Мать же всегда чувствовала неудобство от Толиных приездов, маялась, разливая чай по кружкам и плеская кипяток на столешницу, вздыхала, поглядывала на часы. Он был ее единственным сыном, но все детство прожил у бабки и двух дедушек в деревнях, и Толик до того пресытился неутомимой заботой стариков, из-под которой всегда старался ускользнуть, что сейчас, спустя годы, даже не помнил их лиц.

Отношение к родителям у него всегда было иное.

Мать общаться с сыном не умела. Толик поздравлял ее скупо, целовал куда-то в висок (горький от резких духов), обнимал за плечо, она отшатывалась. Улыбалась, как будто губы не слушались:

«У меня не прибрано…»

Каждую секунду в новой ее квартире Бурлакаев ощущал, как мать мысленно гонит его за порог. Говорил что-то об отце – они развелись не от одной крупной ссоры, а устав друг от друга, нахлебавшись пресной жизни вдвоем, – рассказывал о себе, о жене… Она отвечала «ага» и косилась на включенный без звука телевизор. Выпив слабо подкрашенной воды, Барклай вставал со стула:

«Поеду, ма. Дела».

«Заглядывай», – мелко кивала она и теснила его в коридор.

Он выходил и сидел на лавке где-нибудь поблизости, но так, чтобы ей не было видно из кухонного окна – она и не глядела, правда. Толя не держал на нее обиды ни в детстве, ни сейчас. Любил искренне и нежно, не верил даже, что она умерла, и на кладбище стал навещать, только когда перебрался к отцу.

В детстве приезд родителей всегда был особенным днем. Мать привозила ему стакан кислой ежевики – в деревню-то! – или младенческую игрушку, а он, девятилетний лоб, смущенно прятал ее за спину и надеялся баюкать в руках перед сном, чтоб пацаны не засмеяли.

Машина, темно-вишневая «копейка», тормозила у ворот, сигналила, и Толя бежал из любого конца огорода, слетал по лестнице с чердака, выскакивал из озера. Мать открывала дверь и выбиралась со спокойной, чуть безразличной улыбкой. Светлые капроновые колготки, начесанная челка, от которой остро пахло лаком, плотная черная юбка до колен… Он подбегал и обнимал ее крепко, утыкался лицом в солнечное сплетение.

«Осторожно, – говорила она, не меняя улыбки. – Блузку мне не помни».

Они с отцом проходили в дом, и сидели до ночи за столом с бабкой и дедом, и пили наливку, и рассказывали о городском. Толика никто не отправлял спать, и не было на всей земле ребенка счастливей его. Он ложился к маме на прохладные колени, и она гладила его по коротко стриженным волосам, чуть царапая ногтями. Толя не дышал.

Вились вокруг теплой лампы крупные невесомые мотыльки. От развешенных по стенам рыболовных сетей пахло озерной тиной.

Толик никогда не плакал при ней, не жаловался. Только спрашивал с надеждой, когда они с отцом возвращались в город:

«Приедешь еще?..»

«Ну конечно», – отвечала она. Целовала воздух над его волосами и уезжала.

Он ждал.

Отец приезжал чаще и проводил с Толиком больше времени – быть может, и не было оттого между ними особого трепета, тишины, которую он чувствовал рядом с матерью. К старости от болезней она располнела, сделалась неповоротливой и вместо капроновых колготок начала носить вязаные гетры на пухлых тяжелых ногах, но Толик многое бы отдал, чтобы и теперь лежать ухом у нее на коленях.

Конечно, он ни за что бы о подобном не попросил.

С отцом было не то чтобы просто, но все же спокойно. Каждый занимался своим делом, лениво перебрасываясь словами или прихлебывая газировку «Тархун».

Когда Толик был маленький, отец рассказывал ему сказки: о мышонке, который утащил три зернышка с колхозного поля, или о светловолосой девочке, которая гуляла по лесу и заколдовывала белые цветы, делая их ядовитыми… Кормил Толика иргой, черноплодной рябиной, спелым пасленом. Учил различать грибы и ловить мальков в тинистой запруде. Приезжал и уезжал с таким видом, будто и не отлучался.

С возрастом, воспитанный стариками, Бурлакаев легко уехал во взрослую жизнь: колледж, заочка, жены, работы… Осел в Подмосковье, трудился в нотариальной конторе, помогал оформлять сделки с недвижимостью и заверял бумаги. С первой женой потому и не получилось, что Толик жил на работе, а она злилась, ревновала. Хотела внимания. С этим Толик не смог совладать.

Отец звонил, спрашивал, как у них дела. Толик отвечал «нормально».

«Ну, эт хорошо», – сыто ворчал отец.

Потом умерла мать, закрылась нотариальная контора и нашлась работа на стройке, а еще в доставке продуктов. Следом появилась вторая жена – молоденькая, без забот и особых мыслей летящая по жизни. Приятели подшучивали, говорили, что завидуют, а Бурлакаеву с ней было скучно, хоть красотой жена и очаровывала так, что по ночам он просыпался, глядя ей в лицо, голубоватое от лунного света, не смея себе поверить… Она тянулась к нему, пыталась заниматься тем же, что привлекало и Барклая, подрабатывала фотографом, учила других работе с ИИ. Из-под ее рук выходили крупные новогодние тигры, которые оживали на фотографиях в детских садах, небо расцветало прерафаэлитами, а серенький панельный пейзаж сменялся джунглями до горизонта.

Толику нравились ее работы.

Она скучала по своей матери. С Толиком они перебрались на юг, к морю, солнцу и шелковичным деревьям. Жена мечтала перевезти сюда и мать, но денег даже на двоих едва хватало, и жена тонула в тоске. В любой отпуск срывалась в родной дом, и это бывало даже умилительно: такая привязанность, ежедневные созвоны по утрам и вечерам, разговоры по громкой связи:

«Я взяла тебе сушеную алычу».

«Настя! Зачем же ты тратишься…»

«Мам, даже слушать не буду. Отправлю в постомат, сходишь потом, Аня с кассы поможет тебе забрать».

«Хорошо, сколько я тебе должна?»

«Крепкие объятия, как приеду».

«Я тысячу перешлю, значит! Перестань, вам там деньги тоже нужны».

«Ну мама!»

Такие «заботливые ссоры» продолжались вечерами напролет, и Бурлакаев, устав от людей, слепо таращился в телевизор и против воли слушал их беседы. Со второй женой они впервые задумались о детях – и ладно, что в бедности, но воспитают как-то, поставят на ноги. Все так живут. Любви в них было много, и оба чувствовали, что душат ею друг друга, убрать бы ее куда-то, перелить… В прошлом браке Толик боялся, что жена забеременеет, и он начнет виниться заодно и перед дочерью (а вдруг перед сыном?..), а тут захотелось, и ничего. Ездили по врачам, жена нашла какую-то бабку, которая отливала проклятия воском.

Ребенок не родился.

«Экология», – жена выкуривала длинную тонкую сигарету. Кашляла, морщилась, давилась скверным дымом. Тушь под ее глазами размазывалась, застывала синяками, ресницы дрожали. Жена икала от слез. Сигарету позволяла себе одну, и только в «пролеты», когда тесты не полосили, гормоны не поднимались, ребенок не приживался в животе.

Бурлакаев сидел напротив, внимательно слушая ее.

«У всех девок так. Кто по ЭКО бегает, у кого клексан в живот уколами, у кого с генетиком консультации… Только Анька рожает, как выплевывает!»

«И пьет», – слабо возражал Толик.

«Может, и мне начать?» – усмехалась жена.

«Не стоит, – он тянулся через стол, брал ее за руку и гладил пальцами по тыльной стороне ладони. – Родим».

«Ни у кого не получается. Откуда ж дети возьмутся?..»

«Сами собой. Как грибы», – мрачно думал Барклай, вспоминая о разговоре спустя годы. Эти вечера в новой жизни, в сырой и холодной землянке, казались подсмотренными на чужой кухне. Не было с ним такого, не могло быть. Ни морских волн, ни колючего песка в плавках, ни крытых бассейнов, ни даже душных больничных коридоров. Ни жён… Жены.

От слова «родим» она встряхивалась, распрямляла плечи и высмаркивалась в бумажное полотенце. Смотрела в пепельницу почти с ненавистью – жена, наивная и легковерная, жила по выверенному принципу «добро побеждает зло». Не пила, не курила за редким исключением, занималась йогой и ходила в бассейн, не перерабатывала и не нервничала на службе, готовила полезные супы и ела много овощей. Идеальная почти.

Но без ребенка.

Бурлакаев оставался рядом, и все же наступил момент, когда пришлось отступиться. Разговаривали они всё меньше, от его нежности и ласки жена выкручивалась, от подарков отводила глаза. Когда попросила свободы, Толик не удивился, смиренно предложил заняться документами, а она ответила, что не хочет терять его с концами. Связь осталась официальной – два штампа в паспортах, сама жена перебралась к матери за полярный круг. Поначалу присылала анимированные открытки, интересовалась здоровьем, признавалась, что скучает. Обещала навестить, если будет в городе.

Раз прислала Бурлакаеву старую фотографию его родителей – отец и мать в лихие девяностые, молодые, с белыми юными улыбками. У матери на голове «химия», у отца – забавный кепарик. Маленький Толя таскал его в отцовские приезды, не снимая. Кажется, вторая жена нашла снимок у себя на компьютере и оживила, отправила Толику по одному из мессенджеров, который заблокировали месяц спустя.

Гремело на границе, рвалось. Одного из сотрудников в новом Толиковом офисе вот-вот должны были прислать и с почестями проводить в последний путь, а тут видео, и мать с отцом юные и радуются в объятиях друг друга, и никаких лишних пальцев или выскакивающих из-за горизонта рук, чем грешил тогдашний искусственный интеллект…

Толя проигрывал анимацию раз за разом. Потом сбросил себе на почту, на жесткий диск, на флешку с фильмами. Переслал отцу.

Тот долго не отвечал, чтобы затем прислать смс-ку: «эТО КАК????» И вопросительных знаков понаставил столько, что часть из них пришла вторым сообщением. Толик, который и сам бродил по холостяцкой квартире, не находя себе угла, перезвонил отцу.

Тот плакал. Это было впервые, когда он слышал отца плачущим.

А пока Бурлакаев приходил в себя после расставания: увлекался новой работой, ухаживал за новой женщиной. Она не то чтобы сильно нравилась ему, просто не хотелось одиночества. Ходили в кино, смотрели глупые несмешные комедии, она перебрасывала ему книги о любви с самиздатовских платформ, он их не читал. Распробовал «сибирские пельмени» из зеленого пакета, подумывал завести собаку, чтобы гулять туманным утром или в ночной дождь, брал переработки и копил деньги. Жил теперь ближе к Уралу, приморская аренда для Толика оказалась слишком дорогой.

Отец позвонил вне праздника – это было странно. И плохо. Толик так долго смотрел на экран и крутил телефон в пальцах, что отец успел сбросить. Пришлось перезванивать:

«Прыедь», – сказал отец коротко, одышкой свистя в трубке.

«Завтра», – ответил Толик.

«Нет. Дела закончи и прыезжай».

Значит, насовсем. Толик не противился – все чаще, просыпаясь по утрам и чистя зубы, он сплевывал ментолово-кровяную слюну в ванну и думал о старости отца. Тот не захочет переезжать к сыну, ни за что. Оставить дом, материнскую могилу, домашнюю птицу? Немыслимо. Никаких приютов для стариков, никаких сиделок – отец ненавидел просить о помощи, и принимать ее тоже не умел. Что с ним сделаешь? Толик все думал над этим, но решения не находил, крутил в голове ежедневным утренним ритуалом.

Мать представлялась ему маленькой связующей шестеренкой, которая, вопреки здравому смыслу и законам физики, смертью своей разладила весь механизм – пусть они и общались немного, но все же именно ее существование и делало из них, разных, семью. Теперь отец крутился по отдельности, Толя – в другой стороне. Даже столкнувшись, они бы скорее заклинили, чем начали общий ход.

И вот уже сумка с вещами, и разорванная связь с новой женщиной, и закопченный вокзал с запахом жирных пирожков, и проводница с прозрачными глазами, и дорога, и редкие ельники за окном, и деревни в печном дыму… Бурлакаев не спал. Выходил в тамбур, курил, по-детски прячась от проводницы, она грозила пальцем. Сидел, не застилая белья, и вслушивался в храп соседа, как в отцовское дыхание сквозь сотни километров.

Представлял, как они встретятся. Обрадуется ли отец? Наведут ли они общий быт? Позволит ли отцовское состояние Бурлакаеву работать, или придется выживать двоим на старикову пенсию?..

Работать получилось, но из дома. В частный сектор как раз провели беспроводной интернет, и Толик занимался документами по ночам или в те часы, когда отец сидел на крыльце и молчал. А пока была неизвестность и пустота, оторванность от привычной жизни и – тоска. Прежде Бурлакаев не подпускал ее к себе, не любил горевать по прошлому. А сейчас прощался, и надо было эту ночь в поезде как-то пережить.

Отец ждал его на деревянных ступеньках, опершись на клюку слабой рукой. Худой, с широким, будто беременным животом, с истощенным кривым лицом… Бурлакаев заметил его издали и остановился, не спеша окликать. Шагнул в сторону, в кусты белой сирени у чужого участка.

Понял, что отец не проживет долго. И тогда Бурлакаева вместо отчаяния, или боли, или смирения одолела вдруг благодарность – отец почуял скорую кончину и позвал сына, чтобы провести вместе последние дни.

«За-ахади, – каркнул тот в пустоту. – Гостем будешь».

…В дверь землянки постучали. Там, на улице, хлестало дождем, и тряпка у порога намокла, от нее тянуло подвальной сыростью. Барклай сидел при зажжённой лучине и, спустив очки на кончик носа, без цели обстругивал крепкую палку. Безделушка, чепуха – лишь бы занять руки.

В Низине не осталось детей младше пяти или шести лет. Они попросту не рождались.

«Так биобомба, куда денесся, – важно говорил Пивич. – Кастрировали нас, и дело с концом. А гуманоиды препарируют теперь, изучают. Конечно, когда б им столько материалу-то подвернулось…»

Для всего у Пивича была своя версия.

Снова стук. Барклай поднялся и размял плечи.

– Кто?..

– Открывай, не май месяц!

Он завозился с замком, едва не прищемив себе палец щеколдой, и распахнул дверь настежь. Анна стояла в черном проеме, крепкая, ладная, и свет лучины мягко освещал ее румяное лицо. Она всегда была белолицей – загар не прилипал к ней, даже если от рассвета и до первой звезды Анна копалась в грядках. Зато холод ставил на щеках два ровных красных кругляша – словно целовал морозом.

– Снег, – сказала Анна, сбрасывая плащ и встряхиваясь по-собачьи. – Представляешь, август – и снег.

Барклай выглянул в ночь, поморщился. Запер за Анной.

– Так крупа. К утру растает.

– Легко все у вас, у мужиков. А урожай? А скотина?

– Хлев у вас утепленный, справятся.

– У нас-то да, а у Маруси? Или у бабки Дыни?..

Он смотрел на нее и улыбался. Злая, огорченная, Анна оставалась прекрасной, с огнем в темных глазах. Она заметила его взгляд, смутилась, хмыкнула. Барклай нашел чистое полотенце, протянул ей.

Поблагодарила, вытерла лицо.

– Чего ты бегаешь по такой погоде?

– Дома сил нет сидеть. Малая простудилась, лает так, что легким больно. Мать ей травы, травы… лекарства нужны. А волонтеры полгода ничего не привозили.

– «Гуманоиды», – поправил Барклай, возвращаясь к дереву.

– Волонтеры, – она присела на табурет.

– Сходите к Михалне, может, у нее чего осталось.

Михална была единственным врачом на всю Низину – фельдшер-доброволец без зарплаты. Прежде она работала одна на несколько деревень, но после падения биобомбы осела в Усть-Саракташе. Настырная, прямолинейная, с немолодым грубо обтесанным лицом, Михална спасала и от лихорадки, и от переломов. Не ходила на похороны – ненавидела мертвецов, каждого записывая на свой счет, даже если была ни в чем не виновата.

Анна машинально кивнула на его слова:

– Ты Лескова дочитал?

– Да, – соврал Барклай. – Не мое. В сон клонит.

– Все тебе жвачка нужна да боевики, – ответила она скрипуче и блеснула глазами. – Вытяни руки.

Барклай убрал долото и подал ей ладони. Она положила в них пухлый затертый томик.

– Это?..

– Конан Дойль. У Валечки нашла, в старом серванте. Там даже закладка есть, кружевная… Любишь Холмса?

– Любил, – кивнул Барклай. Детская радость скользнула в нем дразняще. Ярче разгорелась лучина за столом. – Спасибо, Аннушка.