Дети, рожденные грибницей

Ирина Родионова

Дети, рожденные грибницей

Трудно быть человеком – люди мешают.

Роман Сенчин, «Зона затопления»

© Родионова И.

© ООО «Издательство АСТ»

Глава 1

Перед похоронами Барклай решил зайти в бывший продуктовый магазин. От того мало что осталось – выпотрошенная бетонная коробка, черные проемы окон, запустение. Барклай не мог пройти мимо.

По всему Усть-Саракташу лежал туман, и казалось, что еще не осела на улицах цементная пыль – прямо как в Первый день. Шептались зеленые пирамидальные клены, листья карагача и тополя дробили слабый свет.

Вывеска накренилась над дверью – кто-то выдрал первую, потерто-красную букву «м», и Барклай все думал, зачем же она понадобилась кому-то. Не дома ведь поставить?.. Ладно бы это была «я», главный девиз цивилизации, или что-нибудь, вроде попсовой «л», как знак любви к миру и человеку, но нет же, нет. Сколько ни жил Барклай, так ничего и не понял ни в жизни, ни в людях.

Из частного сектора слышался монотонный стук топора – люди трудились нескончаемо, заранее готовясь к зиме. Остановишься, и все оборвется. Барклай был из той же работящей породы.

Хоронить собирались Елену. Молчаливая, мелколицая и насупленная, она запомнилась шелухой: двумя куриными яйцами, которые сунула Барклаю в руку, отблагодарив за выправленный забор, и коричнево-седой челкой, закрывающей глаза, когда Елена не разгибалась в огороде.

С ней прощались давно.

С того дня, как Елена принесла из леса младенца.

Глаза в магазине быстро привыкли к пыльной неподвижности. Барклай сделал несколько шагов по осколкам, обогнул вырванную с корнем раму, постоял в тишине. Он и сам не знал, зачем заглядывает сюда, если идет до землянки из материнской квартиры.

Ему порой слышалось в треске и шорохах, мышиной возне или завываниях ветра, как отец прочищает горло. Тогда Барклай сразу уходил из магазина и шел, шел, не думая ни о чем, – он знал, как опасны подобные всполохи, видел, как гаснут соседи, без конца вспоминая прошлую жизнь.

В дни эвакуации, в неразберихе, когда люди прыгали в автобусы почти без вещей, крепко держа за руку детей и оборачиваясь на разрушенные дома, Елена тоже собиралась уезжать. Двое ее дочерей, взрослые, остались в мире спокойном, не огороженном бетонной стеной, колючей проволокой и датчиками-тепловизорами. Прошли недели, прежде чем Елена вновь мелькнула на улице Яблочной.

Барклай не спрашивал, почему она осталась. С ней вообще мало разговаривали: может, от того Елена и пошла в лес и перерезала ножом грибницу-пуповину. Достала чуть теплого, светлого ребенка, сунула за пазуху, принесла в дом.

Соседи в ту же ночь услышали плач и собрались под окнами. Долго толклись у калитки, ворчали от страха. Елена не зажигала свечей, не топила печь. Был май, и ночи в ту пору стояли холодные. Ребенок плакал.

«Лена, неси его обратно!» – не выдержав, тонко выкрикнула соседка-подруга и зашлась в рыданиях.

Зайти в дом не решались. Если женщина приносила ребенка с грибницы, то забрать его можно было лишь силой, а новоиспеченная мать рычала, хрипела, бросалась и кусала тех, кто пытался ее спасти. Барклай пришел со всеми, разбуженный шумом, и стоял тут же, и мысленно с Еленой прощался. Соседку утешали, кутали в чужую дубленку.

Она хрипела:

«Я ей говорила в лес не ходить, пусть мужики грибов нанесут, у нее сердце мяконькое, она “нет” сказать не может, а тут ребятенок, и…»

Пока Барклай шел поутру на похороны, та ночь, светлая и ясная, стояла перед глазами. Запомнились запах сырой земли, и звезды, и плач, и толпа растерянных людей, которые знали, что одним гробом в Низине скоро станет больше.

«Сжечь этот лес вместе с детьми его, и делов-то…»

«А как на дома перекинется? Думаешь, тушить приедут?»

«Ну, “гуманоиды” ведь заезжают…»

«У этих свои цели, они нас как крыс рассматривают. А как спасать надо будет, так и не найдешь никого».

Барклай ушел одним из первых – понял, что Елена не подпустит его к ребенку. А стоять и попусту рассуждать Барклай не любил.

Спустился в землянку, запер дверь на засов, лег на доску-кровать. Сон не шел, слышался плач-морок. В апреле дети уже вовсю кричали в осинниках, лес словно бы исторгал их из себя и ждал, когда чужое срежут, унесут в дома. Нет, какие же это дети – это грибы, мутировавшие, бесчувственные, обыкновенные паразиты…

С той поры Елена всюду ходила с широкой полосой ткани на груди – там, словно в коконе, лежал ненастоящий ребенок. Присасывался, впиваясь пальцами или чем-то еще в обезвоженную кожу, быть может, даже сосал грудь, в которой не было молока. Барклаю не хотелось приглядываться.

От Елены отворачивались, как от заразной. Барклай едва ли не единственный спрашивал ее о чем-то, пробовал заговорить мягко, но она, истощенная и с набрякшей чернотой под глазами, молчала. Работала, чистила картофель для одиноких стариков, что отказались покидать ветхие домишки, или высаживала рассаду в лунки, или носила воду из колодца.

Раз упала в июльском зное. Соседка заголосила, и половина горожан – хотя какие они теперь горожане, после смерти самого города, – бросилась к огороду. Люди выломали щеколду в калитке, растеклись вокруг, склонились над женщиной. Та еле дышала.

Кто-то поднял Елену на руки, унес в беседку, в тень дикого витого винограда. Дом был чужой, и убранство в нем Елена сохраняла прошлое, а сама жила в уголке, только вот огородом заведовала, поливала глинистую землю под абрикосом, высаживала перцы. Кто-то брызнул водой ей на щеки, кто-то сильно ущипнул за плечо. Елена казалась уже не бледной, а коричнево-желтой, с обметанными губами и испариной на лбу.

Младенец, распухший и насосавшийся, лежал у нее на груди.

Барклай потянул тряпку и попробовал оторвать его от Елены, но тот держался, как прилипший. Елена застонала. Люди отшатнулись.

«Нож, дайте нож…» – торопилась соседка, держа Елену за запястье. Все знали, что ей не помочь уже, даже убрав ребенка, даже бросив его в огонь, – Елена умрет от тоски. Но упрямо делали то, что до́лжно, не глядя друг другу в глаза.

Кто-то в огороде торопливо ломал сухие, с зимы спиленные ветки, которые Елена заложила за компостной ямой. Кто-то бежал за спичками: их привозили «гуманоиды» – гуманитарщики и научные работники. Низина замерла, лес притих. Барклай потянул грибного ребенка на себя.

Елена села разом и схватила младенца, да так, что расцарапала Барклаю ладони. Он не отпускал.

«Отдай!» – зашипела по-змеиному.

«Ты же всё понимаешь».

Рванула нечеловечески, и ребенок, мяукающий, визгливый, скользнул под кофту к ее желтому животу. Показалась уродливая истощенная грудь, ее тут же прикрыли тряпкой. Соседка уговаривала, твердила что-то, Елена мотала головой, словно деталью на шарнире.

Кто-то взял соседку под руку.

«Оставь, это не она уже…»

С июля Елена совсем обессилела, слегла и в конце августа перестала дышать. Лежала костляво-тонкая, как черный ноябрьский лист в отсутствие дождей.

Гроб был самодельный, кривенький, но и то благо – сразу после сброшенной на город биобомбы будущие низовцы закапывали всех найденных погибших сразу в землю, разве что закрывали лица одеждой или тканью. Потом из полотнищ – старых пододеяльников и затхлых пледов – принялись сооружать саваны. Затем, когда мертвецы стали редкостью, взялись мастерить гробы.

Елена умерла ночью, и похоронить их с ребенком следовало до обеда.

Лицо ее распухло, а глаза запали так, будто их и не было никогда. Топорщились облезлые брови над глубокими глазными впадинами, подвязанный подбородок тянулся вниз, и рот оставался черным, приоткрытым. Соседка-подруга сидела в головах и плакала тихонько, поправляя ползущий на глаза синтетический платок. Елены она не касалась. Люди в комнате стояли поодаль, дышали через ткань.

Ребенок надрывался в колыбели из картонной коробки. Бережно вышитый пушистый матрасик, лоскутное одеяло, старые резиновые игрушки… Барклай первым прошел к нему, взял в коробке, как брошенного щенка.

– Оставь, – попросила соседка глухо и сипло. – В гроб уложим.

Барклай без вопросов положил мальчика обратно на кровать к покойной, чуть качнул коробку – ш-ш. Темные пустые глаза сошлись на нем, и ребенок заплакал жалобно, горько, потянулся ручонками. Барклай отступил к остальным.

– Заткните его чем-нибудь, хоть кляпом, – взмолился кто-то.

– Он же маленький и…

– Он – не человек!

Люди входили и, простившись, быстро шли во двор. Жгли дрова, пекли картошку на помин, черный дым поднимался в высокое жаркое небо. Треск березовых поленьев заглушал всхлипы. Барклай сидел у кровати на простом непокрытом табурете. Важным казалось проститься с Еленой по-настоящему, не боясь и не отводя взгляд. Быть тут, пока гроб не опустят в яму.

– Яблоки, – тихо доносилось из распахнутого окна. – Налились-то как, а. Поспеют, бабулькам отнесем, я пюрешки намну… Вспомнят бедную.

Пахло костром, горячей мягкой листвой, садовыми помидорами. Кислые яблоки виднелись за дырчатым тюлем – яблоня гнулась под их весом, роняла тяжелые плоды на землю. Люди шептались, делили Еленино имущество. Та лежала спокойная, хоть и выпитая до последней капли.

Барклай поглядывал на ребенка – тот алел пухлыми младенческими щеками и тянулся, извиваясь, к людям. Коробка держала его, как в клетке. Соседка подходила к столу, пила кипяченую воду маленькими глотками, поправляла то графин, то рюмочки для гостей. Шипела:

– Пропади вы пропадом со своим лесом, бомбами и…

Умолкала, захлебнувшись злостью. Барклай хлопал по ее худой спине, и соседка бросалась в руки. Он ждал. Знал, что ей надо выплакаться, потом она будет носить на могилу Елене астры или гладиолусы, оставлять на земляном холме то грушу, то сладкие сливы… Тихо тикали ходики над столом. Люди сменялись, в комнате стоял сладковатый дух мертвого тела.

Пришел местный батюшка, отец Алексий – городская церковь не уцелела в Первый день, и теперь он принимал людей в небольшом доме. Туда нанесли образа, рушники и лампадки, пока сам Алексий день и ночь ходил в рясе, исповедовал возле грядок или у кромки леса, но глаза его всегда оставались грустными. Молодой – Барклаю было под пятьдесят, а тому исполнилось тридцать, – Алексий отпускал бороду и старался избежать греха, но все же был не безгрешен.

Кумушки шептались, что он уехал с другого конца страны сюда, в маленький город то ли по собственной воле, то ли из-за крупного скандала в сибирской семинарии. Надеялся хотя бы здесь обрести Бога, и, похоже, трагедия Усть-Саракташа только укрепила отца Алексия в том, что он всё делает правильно.

Батюшка вошел, кивком приветствовал Барклая и соседку. Вздохнул:

– Царствие небесное рабе божьей Елене… будем отпевать?

Соседка замотала седой головой:

– Понесли, батюшка, сил нет этого антихриста слушать.

Алексий вышел, старательно делая вид, что в коробке никого нет. Барклай поставил младенца Елене в ноги, где уже кучно лежали срезанные летние цветы, гаркнул:

– Мужики!

Сразу стало легче: не надо было больше сидеть, вглядываясь в обезображенное лицо, тосковать или злиться от беспрерывного плача. Можно сосредоточиться на деле, куда-то идти. Их ждал пустынный, не так давно заложенный погост – к старому кладбищу дорога вела через лес, и людям не хотелось вслушиваться в жуткий плач по пути, видеть вздернутые вверх детские руки со сжатыми кулачками. Лучше уж на опушке, на кромке рыть глубокие могилы и прятать туда грибных детей.

Барклай порой заглядывал к родителям на старое кладбище, и ничего для него не было хуже, чем в летний полдень, до того яркий, что резало в глазах и трава под ногами казалась белой, почти бесцветной, идти по тихой заросшей тропинке и слышать тоскливый клич. Вспоминать, как на далеких деревенских погостах остались бабушка и дед, к которым Барклай и прежде нечасто ездил.

Нет, худшее все же было – к примеру, хоронить отца. Тот отходил долго, тяжело, и все равно смерть его стала потрясением.

На новых могилах, неподалеку от окраинных домов, все было деревянное: памятники, оградки, лавочки. Там же заросло большое костровище, из слежавшейся золы которого потом, месяцы спустя, выгребли и похоронили обугленные человеческие кости – в первые дни и недели копали много, нескончаемо, и большу`ю «партию» покойников как-то решились сжечь. Обложили резиновыми покрышками, нанесли хвороста… Старухи подняли вой – «Не по-человечески это», – и больше к кремации не возвращались.

По старому кладбищу теперь шла бетонная стена – строители-подрядчики, которые огораживали прежде живой благополучный город, думали недолго.

Низовцы упрямо проклинали их – родственники многих остались за забором.

Тогда по грунтовым дорогам, по периметру, редко въезжая в город, колесили патрули. Забор еще не возвели, и главной их целью было не впускать в Усть-Саракташ любопытствующих, жадных до катастрофы. Сбивали дроны с камерами, отлавливали журналистов, давали немногословные, «обезжизненные» – так в Барклаевом детстве дед говорил об обезжиренных продуктах, которые изредка привозили в деревенский магазинчик, – комментарии.

Первые дни, месяцы… Панельные дома, рухнувшие или покосившиеся, тела под завалами, хаос, неразбериха, сплошное воровство. Спустя время Барклай и сам выходил до магазина – мародерничать – исключительно по свету, брал с собой то топор, то железный прут. На улице могли забить за банку сгущенки, не зная, сколько продлится осада и можно ли будет эту самую сгущенку, переслащенное густое молоко, попробовать еще хотя бы раз.

И эту дикость пережили.

Барклай потянулся за гробом. Замешкался на крыльце, и Елену перехватили другие мужики и понесли через огород, над недозрелыми тыквами и подвязанными огуречными плетями. В последние дни Елена не ходила уже, не спускала с себя ребенка, и соседка приходила поить да кормить ее размолотой в порошок гречневой кашей – капнет на ложку теплой водой, и в рот ей, почти покойнице. Елена не говорила, хрипела только, но младенца держала крепко.

Пока хозяйка умирала, за двором ухаживали соседки. Косили друг на друга прищуренным глазом, подсчитывали мысленно, сколько помидоров соберется с чужого куста, ввязывались в редкие, но яростные склоки. Спорили еле слышно, чтобы не потревожить не Елену даже, а того, кто вот-вот приберет ее к себе. Больше всего ругались из-за кустов хризантем – и спины разламывает болью, и черный остов города виднеется сквозь деревья, и рожденные не людьми дети плачут в лесу, зовут, – а эти два сорта хризантем поделить не могут.

Распогодилось, растопило туман солнцем. По пути Барклай нагнулся и сорвал с грядки две розовых клубничины – долгоспелые, они и в августе, и в сентябре краснели на прибитых морозом листьях. Огляделся, нашел среди других Анну. Она, почти ровесница Барклаю, стояла у забора, возвышаясь над людьми на полголовы – с прямой спиной и особой статью, Анна была выше его самого, но смотрела всегда прямо, не свысока.

Залюбовался ею. Хоть и похороны, и ребенок визжит нечеловечески, ощутив сквозь картонную стенку «материнское» тело, и толпа напирает, а все же не удержаться. Анна была красивой. Стройная, с широкими бедрами и длинной косой, большеглазая, в извечных длинных юбках и со спокойствием во взгляде, она как бы не замечала людского горя. Платье выбрала темное, на голову повязала ажурный платок, из-под которого виднелись светло-русые волосы с редкими блестящими нитями седины.

Рядом с ней крутилась шестнадцатилетняя сестра – Малая. Внешне девка была как уменьшенная копия Анны, только после Первого дня Малая остановилась и в росте, и в развитии.

Анна никого не слышала, смотрела прямо перед собой. Барклай прошел мимо и чуть склонил голову в приветствии, вложил ей в руку ягоды. Она поблагодарила негромко. Одну ягоду тут же сунула в рот Малой, та причмокнула, заулыбалась. Вторую передала косоватому Кириллу, Кирке, – мальчишка тоже был тут, карабкался на яблоню, хоть мать и запрещала ему ходить по чужим похоронам. Барклай не раз слышал их споры.

Кирка, конечно, увязался вслед за ним. Вихрастый, большеротый, неунывающий – в десять лет это почти обязательные качества. Шел на два, три шага позади, не отставал. За гробом тянулись люди. Барклай знал, что Киркина мать тоже идет со всеми, не из желания проститься с Еленой, а чтобы приглядеть за сыном, потому и не говорил с мальчишкой. Мать не высказывалась против того, чтобы чужой мужик общался с ее сыном, но смотрела затравленно, с тоской. Барклай принимал ее взгляд, понимал его. Держался поодаль.

Кирка шепнул:

– Самолет, дядь Барклай!..

Тот посмотрел, куда указывал мальчик, и подумал, что в том, как люди глядят в небо, всегда есть что-то наивно-детское, как неизбывная вера в чудо. Или спасение, которого Барклай не искал.

Нет, он сам решил остаться внутри периметра и с той поры, кажется, ни разу об этом не пожалел.

Самолет тянулся в голубой выси, так далеко, что казался отсюда лишь сошкой. Люди летят. Такие же люди, просто не прожившие Первого дня, с любопытством прочитавшие о нем в телеграме и вернувшиеся к своим делам. Виден ли им сверху кривой контур бетонного забора? Знают ли об оставшихся внутри низовцах, похожих на тараканов в банке? Помнят ли вообще про взрыв десятилетней давности?..

Барклай скосил глаза на Кирку. Тот улыбался от уха до уха, припрыгивал от радости. Махал самолету рукой.

Тот скрылся в слоистых облаках.

Барклай оглянулся на людей – на погост отправились единицы, многие остались у крайнего дома. Анна тоже не пошла. Она помогла матери поймать Малую и сейчас вела ту за руку к дому. Так же, как водила ее десять лет назад в школу, чтобы потом ехать на работу в библиотеку.

Школы больше не было, библиотеки тоже.

В первый год Барклай почти не помнил Анну, строил землянку, занимался запасами. Мать Анны тогда только начала хромать. Она сама вела хозяйство, ухаживала за единственной коровой Весной. И если Малая целыми днями носилась по двору, то Анна пропадала у обрушенной библиотеки. Доставала из-под завалов книги, складывала их на тележку и везла в Низину. Реставрировала как могла: высушивала у печки, придавливала бревнами в сарае.

Барклай как-то заметил ее в пустом городе посреди дороги: Анна не позволила себе сесть на тележку, скорчилась, как от боли, прямо на асфальте в толстом слое пыли. Она уставала, но работа зависела от нее одной. Сгорбленные плечи, бескровное пресное лицо без слезинки, как слепое.

Не решился приблизиться. А следующим утром, с рассветом подошел к ее дому, увидел, как Анна выкатывает тележку за забор, и просто направился в Усть-Саракташ рядом с ней. Она глянула с усмешкой:

«Зря. Ничего ценного, просто книжки ношу».

«Знаю. Но ведь и детей учить надо, а как же это делать будут, если ни книжек, ни учебников не осталось почти…»

С того дня на разбор завалов они часто ходили вместе. Барклай охранял ее – в то время многие еще не перебрались в частный сектор, особенно с окраин, где дома пострадали меньше. Волок на спине томики стихов Пушкина и детективов Незнанского, эссе Зонтаг или прозу Юзефовича. О каждой книге Анна могла говорить часами, но все чаще не тревожила руины словом.

Прошли месяцы, прежде чем они с Барклаем стали общаться как друзья.

Один из стариков, что тащил гроб на плече, выдохся – закашлялся, остановился, сипло выкрикнул и вскинул руку. Барклай сменил его. Люди пошли дальше, старик остался на тропинке. За него не волновались – грибные дети очаровывали только женщин.

Истощенный старик был им ни к чему.

На полпути процессию догнал Пивич – встал за Барклаем, чисто для порядка подставил плечо под доску. Спросил:

– Чё я пропустил?

– Да чего тут пропустишь, – ответил Барклай. – Несем.

И все. Вся жизнь Елены: переезд ее в чужой дом из панельки, пострадавшей от взрыва биологической бомбы; оставленные за чертой дети, которые и не знали даже, что грибное существо выпило из их матери жизнь, – все сошлось в этом простом и будничном «несем».

Надрывался ребенок. Скользили над зеленеющими макушками облака. Сменялись мужики, устав не от веса даже, а от осознания, что вновь несут закапывать нестарую еще, совсем недавно полную сил женщину.

У разрытой могилы не стали прощаться. Сгребли цветы в сторону, и Барклай, как самый несуеверный, достал ребенка из коробки, задержал в ладонях. Тот, пухлый и недовольный, с силой в руках, был одет в застиранный комбинезон – чью-то ношеную вещицу. По людям прокатился тот же ропот, что уже слышался сегодня много раз:

– И зачем же как настоящего одевать…

Барклай сорвал детский комбинезон. Подошел к гробу, потянул за саван, и тут же мелькнула соседка, схватила за локоть. Лицо ее, распухшее от рыданий и злобы, расползлось во все стороны.

– Не к телу! В ноги это положи.

– Орать будет. Ты гроб заколотишь, из которого голос человечий кричит?..

– Нету в нем ничё человеческого, – нахохлился Пивич. Он был с похмелья, в до того измятой рубашке, что она казалась мала. Весь в опилках, как лешак, Пивич шмыгал широким носом и почесывал загорелые обвислые щеки.

– А раз нету ничего, так идите и жгите, – Барклай протянул младенца, Пивич с соседкой отшатнулись. – Нет? Тогда не мешайте.

Он отогнул саван, расстегнул длинное платье, обнажив старый застиранный бюстгальтер. Люди отвернулись, забормотали. Барклай положил детское тельце на Еленину грудь, и младенец затих, заворчал утробно, завозился. Мало что можно было взять с ее мертвого тела, но на время, пока Елену будут хоронить, тишины хватит.

Забили гвоздями. Бросили по горсти земли. Закопали.

Никто о ребенке не жалел. Знали, что гроб сгниет в сырой земле, через него протянутся нити-гифы и новый младенец покажется на палой листве и заголосит пуще прежнего…

В конце, не сдержавшись, соседка кинулась на крест – им примерялись, куда бы вбить так, чтобы не покосился после просадки земли. Завыла, схватилась за него, пудовый, неподъемный, и с легкостью метнула в кусты дикого шиповника.

– Хватит! – заорала чужим голосом. – Замолчите!

И сюда доносился плач десятков, если не сотен, младенцев. Он был негромкий, привычный почти, и Барклай до поры его не замечал. Слабый ветер в листве, стрекот кузнечиков, тяжелое дыхание мужиков, что закапывали Елену быстро, пока паразит ее не начал глотку драть… Чем детский плач отличался от других лесных и человеческих звуков? Да ничем.

Но соседка все кричала. Ее попытались взять за плечи – она отбросила помощника, и крик ее перешел в рык, захлебнулся в рыданиях.

– Дичает, – шепнул кто-то и повысил голос: – Дичает! Всё бомбы их, будь они прокляты…

– Угомонись, – посоветовал Пивич. – Горе у бабы, не видишь? Хоронить всегда тяжко. Олеся, Леська, послушай меня…

Барклай с соседом – за ними побежал и Кирка, но его шугнули, чтобы не путался в ногах, – принесли крест обратно. Поставили, прибрали новенький холм. Наверное, Елене уютно было лежать в земле, да еще и с ребенком своим названым. Могила выглядела дырой на фоне августовской лесной пасторали.

Низовцы положили цветы, и коричневый сладкий помидор, пухлый, дольками, и вырезанную из дерева лошадку, и книжицу… Барклай дождался, пока горожане пойдут обратно, и сунул книжку за пазуху. Если Анна увидит, что он бросил томик тут, то расстроится. Пусть лучше книги живут у нее дома, хранят то немногое, что осталось. «Гуманоиды» привозили еду и лекарства, а вот книг у них было не допроситься…

Мужики разошлись, увели соседку.

Сразу раздышалось. Барклай отошел поодаль, встал, напряг слух – не напряг даже, а сосредоточился, заставил себя услышать плач. Кричат, зовут. К младенцам боялись ходить – женщины теперь почти не заглядывали в леса. Барклай собирал обычные грибы и для Анны с ее семьей, и для немощных стариков, и Пивича баловал то подберезовиком, то волнушкой… Пивич не то чтобы боялся нерожденных детей, просто пил по осени больше обычного и не выходил за калитку, не желая сгинуть.

Показалось. Точно показалось, но Барклай все же сделал вид, будто уронил что-то, боком приблизился к свежей могиле с рыже-черной землей, присел, зашарил в траве пальцами. Вновь прислушался.

Звук, как ему показалось, стал отчетливее.

Царапанье пальчиков по крышке гроба. Стук – выпусти меня. Стук-стук, стук. Стук.

Показалось, что между деревьями мелькнуло – не человек и не зверь, а белянка, появившаяся в их краях вместе с грибными детьми. Она сама не подходила близко к домам, могла выйти из леса только следом за кем-то из жителей. Барклай напряг глаза, нахмурился. Никого.

Он пошел по тропинке, не оглядываясь. Прибавил шагу, затем еще, почти побежал. Его догонял Пивич, он сбивался и покашливал в кулак, не лез с разговорами. Домишки осветило солнечным лучом, и вновь на него нашло облако.

Неподалеку от Низины в пролеске стояла местная девка и рвала дикий щавель. Барклай окликнул ее, и крик вышел слабым, хриплым. Девка испуганно вздернула лицо. Барклай не знал ее, не заговаривал за плечом и Пивич.