Одиночество смелых

– Проблема не в том, как вы друг друга зовете, а в том, как вы работаете.

– В смысле?

– В смысле, что вы устроили какой-то дурдом и всех запутали. Мне доложили, что вы творите.

– Он вправе это делать. Это его долг.

– Спасибо, что напомнил.

Пиццилло встает и смотрит на висящий на стене портрет Сандро Пертини[2], повернувшись спиной к молчащему Кинничи. Пиццилло тоже молчит несколько секунд.

Потом он вдруг поворачивается и кладет руки на письменный стол.

– Я всегда давал вам свободу, потому что мне нравится, что вы глубоко копаете, в общем, ведете расследование, хотите, чтобы был порядок. Но так нельзя. Вам, может, неясно, что вы разрушаете экономику Палермо.

– Мы? – не веря своим ушам, спрашивает начальник Следственного отдела.

– А кто, я? Тебе кажется нормальным, что финансовая гвардия каждый божий день наведывается в отделения банков? Что им приходится тратить все время на сбор справок об обмене валюты? Сколько рабочих дней коту под хвост, – спрашивает председатель суда, взволнованно жестикулируя, – потому что Джованни Фальконе пришло в голову поиграть в шерифа?

Кинничи морщит лоб.

– Он просто делает свою работу.

– Плохо он делает свою работу. А раз ты его начальник, значит, и ты плохо делаешь свою работу.

Кинничи снова тянется к галстуку. Пиццилло поднимает руки, будто хочет что-то сказать, но ничего не говорит. Опять поворачивается к стене и поглаживает себя по подбородку.

– Знаешь, что тебе надо сделать?

– Нет.

– Заставь его работать по-настоящему.

– Фальконе? Но, мне кажется, он и так уже…

– Загрузи его делами. Но только легкими, повседневными процессами. – Пиццилло возвращается в свое кресло. – Тогда, может, ему лучше делать то, что привыкли делать следователи?

– То есть?

– Ничего! – отвечает Пиццилло, пристукнув кулаком по столу.

– Не хочу с вами спорить, но это мы обнаружили каналы поставки наркотиков из Палермо в США, а мы следователи.

Пиццилло, опершись локтями на стол, внимательно смотрит на Кинничи. Сжимает зубы. В таком положении он остается несколько секунд. Ожидание кажется бесконечным, наконец он решает откинуться на спинку кресла. Кладет ногу на ногу, покашливает. Пробует скрыть злость, но это у него не выходит.

– Рокко, так нельзя. Я к вам с проверкой приду.

– Ваше право.

– Разговор окончен.

Пиццилло указывает рукой на дверь. Кинничи встает, придвигает кресло к столу и выходит из кабинета.

Паломничество банкиров продолжается все утро. После двух секретарша удаляется в комнатку, выходящую в коридор, прямо перед дверью в кабинет судьи Фальконе. Она убирает контейнер с обедом, когда в кабинет магистрата[3] резвыми шагами направляется нахмурившийся мужчина с широкими плечами и большой головой. Завидев носки его ботинок, она инстинктивно открывает рот. Но потом понимает, что это Рокко Кинничи.

За его лапищей даже не видно дверную ручку. Уже наполовину оказавшись в кабинете, Кинничи вспоминает, что надо было постучать.

– Рокко, – говорит человек, сидящий за письменным столом в черном стеганом кресле.

В кабинете, кроме длинного деревянного стола и застекленного шкафа, – сейф, куча папок, разложенных там и сям, и пишущая машинка «Оливетти Линия 98». И еще два пустых письменных стола с какими-то механизмами, на стенах несколько календарей вооруженных сил. На полу нагромождение коробок.

– Можно войти?

– Куда тебе еще входить?

Кинничи закрывает дверь и садится у стола. Стул скрипит. Он вырос профессионально – и не только профессионально – за двенадцать лет карьеры в Трапани и Партанне, а потом уже вернулся в Палермо. Можно сказать, вернулся домой. Родился Кинничи в 1925 году в деревушке Мисильмери недалеко от Палермо и прекрасно знает дорогу, соединяющую деревню с Палермо: после бомбардировок союзников железной дороге пришел капут, и Кинничи, чтобы закончить классический лицей имени Умберто I, вынужден был ходить в город пешком. Больше пятнадцати километров, около трех часов пути. Два раза в день.

– Джованни, ты знаешь, что происходит, да?

– Скудетто у «Юве»? А, да, но придется с этим смириться…

– Я с тобой серьезно разговариваю. Эта история с письмами, которые ты рассылаешь банкам, выходит из-под контроля.

– Это ты мне говоришь? – спрашивает Фальконе, указывая на коробки.

Кинничи опирается локтями на стол:

– Я только что был в кабинете Пиццилло.

– Его превосходительства.

– Вот именно.

– Он тебя вызвал?

– Я сам к нему пришел.

– Ты, как истинный католик, решил подвергнуть себя бичеванию?

– Я хотел ему напомнить, что нам нужно сменить Ла Коммаре, после решения Высшего совета магистратуры нам нужен новый мировой судья. Но он мне и слова вымолвить не дал. Сказал, что наш Следственный отдел губит экономику Палермо.

– А, так, значит, теперь это называется «экономика»?

– Сказал, чтобы я загрузил тебя пустяковыми процессами, потому что тебе следует заниматься тем же, чем и всем следователям.

– То есть?

– Ничем.

Кинничи разглаживает галстук двумя пальцами – значит, чувствует он себя более или менее в своей тарелке. Фальконе морщит лоб, проводит рукой по заросшему подбородку, выдерживает взгляд собеседника. Человеку, плохо знающему Кинничи, этот взгляд наверняка показался бы полным угрозы, а кабинет Кинничи обычно наводит на посетителей ужас.

Фальконе спокоен. Ему хочется улыбнуться, но он не уверен, что может себе это позволить. Субординация есть субординация, в это верит и он, и Кинничи, и оба они ее соблюдают.

– И ты бы на это пошел?

Рокко Кинничи глубоко вдыхает, медленно выдыхает через нос и молчит.

– Иди за мной, – говорит он, жестом показывая, чтобы Фальконе встал.

Фальконе отодвигает кресло и направляется за Кинничи. Тот останавливается перед своим кабинетом и открывает дверь, пропуская Фальконе вперед.

– Что, правда? – спрашивает Фальконе. – Мы уже до этого дошли?

Всем известно, что в суде полно завистников и более-менее тайных врагов, и также известно, что с приходом Фальконе обстановка тут сделалась совсем уж напряженной, но подозревать, что в кабинетах спрятаны жучки…

– Нет, что это тебе в голову пришло?

– Ну откуда мне знать, ты ничего не говоришь, ведешь меня в другой кабинет, я подумал, что…

– Это не другой кабинет, это не просто кабинет. Это кабинет советника, начальника Следственного отдела. А это знаешь что такое? – говорит он, указывая на свое кресло.

– Кресло начальника Следственного отдела?

– Кресло Чезаре Террановы. Сейчас он должен был бы сидеть здесь. Как прежде.

3. Записка

Палермо, 1979 год

В Палермо странное сентябрьское утро. Жарко, но не слишком. Небо серое, но не слишком. С минуты на минуту пойдет дождь, а может, облака, прикрывшие голубое небо влажным налетом, расступятся перед солнцем. Пока еще ничего не решено.

Джованна открывает глаза. Видит, что Чезаре уже не спит, лежит, опершись спиной на изголовье. Она кладет голову ему на грудь. Слушает, как равномерно бьется его сердце. Удивляется, как он может быть таким спокойным.

– Тебе страшно? – спрашивает она в полузабытьи.

– Нет, – отвечает он, и Джованна окончательно просыпается. Она раздражена.

Почему ей страшно, а ему нет? Мафия высказалась однозначно. «Пентито»[4] Джузеппе Ди Кристина официально заявил, что босс Лучано Леджо, он же Лиджо, приговорил следователя Чезаре Терранову к смерти, а Чезаре тем не менее стремится возглавить Следственный отдел в Палермо. Хочет собрать вместе всех нужных людей и все нужные доказательства, чтобы отправить в тюрьму этих сволочей. И ведь Чезаре не притворяется, искренне говорит, что ему не страшно. Ровный ритм сердца тому свидетельство. Несколько дней назад он сказал Джованне, чтобы она не беспокоилась: «Мафия судей не убивает. Судьи делают свою работу, а мафия – свою, так оно всегда и было». Только вот сегодня – наверное, потому что и солнце никак не выйдет, и дождь никак не решится полить, – Джованна больше ни в чем не уверена. И то, что муж не испытывает сомнений, ее не успокаивает, а выводит из равновесия.

– Мне сон приснился, – вдруг говорит Чезаре.

Он невидяще смотрит перед собой. Темные глаза у него, как у ребенка. Нисколько не изменились с тех пор, как он родился пятьдесят восемь лет назад в Петралие Соттане, деревушке, карабкающейся на горный хребет Мадоние, где зимой жители проваливаются в снег, а летом, спасаясь от жаркого солнца, ныряют в фонтаны.

– Паоло Борселлино, совсем молоденький. Он попал ко мне в суд за драку, которую он и другие правые студенты устроили с коммунистами.

– Но все ведь так и было.

– Да, конечно. (Они с Борселлино уже много раз смеялись над этой старой историей.)

Чезаре берет с тумбочки свои очки с толстыми стеклами и надевает. Теперь он больше не похож на ребенка.

– Только во сне Паоло протягивал мне записку.

Чезаре смеется. Голова Джованны подпрыгивает у него на груди.

– То есть он пытался положить листочек бумаги мне на стол, но полицейские ему не давали. Он настаивал, повторял «Записка! Записка!», а его уводили прочь.

– И что это была за записка?

– Не знаю.

Чезаре почти никогда не врет своей жене. Но сейчас один из таких случаев. Уже второй за несколько дней.

С некоторым усилием он встает с кровати, надевает тапочки и шаркает в ванную. Он чувствует себя уставшим. В пятьдесят восемь лет у него на это, наверное, есть право. Во время Второй мировой войны он попал в плен в Африке, а после, едва вернувшись, начал другую войну, на сей раз без оружия, – уже в 1946-м работал в магистратуре, занимал должность мирового судьи в Мессине, потом стал судебным адъюнктом в Патти, следователем в Палермо и, наконец, прокурором в Марсале. Чего он только не повидал на своем веку. Практически в одиночку педантично и терпеливо вел дела против палермской мафии и излил потоки слов против «Анонимных убийц», шестидесяти четырех злодеев под предводительством Лучанедду. Этот самый Лучанедду, Лучано Лиджо, и подписал год назад его смертный приговор. А Чезаре так испугался, что тут же заявил журналисту: «Я часто забываю револьвер дома, но мне не страшно. Я видел, как мафиози становятся на колени и плачут, Лиджо в том числе. Я играю в бридж. Я люблю карты и всегда играю на выигрыш. Лучано Лиджо… он тоже проиграет. Наша партия не закончилась, но мне не страшно».

Чезаре так испугался, что повесил у себя в кабинете рисунок, подаренный ему другом, художником Бруно Карузо. На первом плане – Чезаре в галстуке и солнечных очках. За ним, точно его тень, – босс мафии. Каждый божий день Джованна спрашивает, не пора ли этот рисунок снять. Но Чезаре не считает его проявлением плохого вкуса. Напротив, ему нравится этот портрет, на котором за его спиной маячит тупая физиономия босса из Корлеоне – с пустыми рыбьими глазами.

А еще, исключительно с перепугу, он вставил фотографию Лиджо с надписью «С любовью, твой друг Лучанедду» в серебряную рамку, которую ему подарили коллеги. Всякий раз, бросив взгляд на эту фотографию, он смеется. Но это тяжелый смех, темным покровом он ложится на него, и так день за днем, покров за покровом, и он придавливает Чезаре. Но Чезаре не считает это страхом, это нечто другое. С тех пор как начался этот его флирт со смертью, ему кажется, что зима приходит раньше, а лето, наоборот, торопится ускользнуть, только поприветствует его – и пока-пока, и снова холод и темень.

Понятно, почему он шаркает, точно старик.

Чезаре выходит из ванной, Джованна разливает кофе по чашкам. На кухне обманчивый, будто подвешенный между зарей и сумерками, свет.

– Сегодня снова в бой? – спрашивает она мужа. В ее голосе сарказм.

Чезаре разводит руками. Он знает, что ему следовало бы довольствоваться своим положением: его назначили советником апелляционного суда, чтобы он смог вернуться к судебной деятельности, ведь он много лет не облачался в тогу. Поначалу он, честно говоря, особо по мантии не скучал. Все из-за неудачного процесса против «Анонимных убийц»: из 64 обвиняемых ровно 64 были оправданы, в том числе Лиджо и Риина. Впрочем, нет, Тото Риину осудили – за подделку водительских прав. В заключении суда было указано: «Приравнивание мафии к преступной группировке, на чем так долго настаивали дознаватели и что следственный судья доказывал, пустив в ход все свои способности к диалектическому мышлению, не имеет весомого значения для вынесения решения». Только насмешек ему не хватало. Но Чезаре упрямо повторял, что не считает себя проигравшим. «Я их сфотографировал, – сказал он Джованне, вернувшись тогда домой с понурой головой. – В тюрьму они не отправятся, но я их сфотографировал. Раньше у них не было лиц, а теперь есть групповое фото. Кому-то другому оно пригодится».

Тогда он избавил суд от своего присутствия и стал депутатом от Коммунистической партии. Войдя в комитет по борьбе с мафией, он не отказал себе в удовольствии в соавторстве с Пио Ла Торре[5] написать отчет, в котором представители Христианско-демократической партии, в том числе сенатор Джованни Джойя, бывший мэр Палермо Вито Чанчимино и депутат Сальво Лима, обвинялись в связях с мафией.

Но теперь ему не хватает мантии. Его упрямство цепляется за что-то, чего никто не понимает. Может, и он сам. Он хочет вернуться на фронт и снова расследовать дела.

Чезаре допивает кофе. Пока он завязывает шнурки, перед его глазами снова встает молодой Борселлино, протягивающий записку.

Он надевает пиджак и прислушивается к происходящему на кухне. Джованна открыла кран и моет чашки. Чезаре разувается и тихонько прокрадывается к шкафчику в гостиной. Открывает его ключом. Роется в папках с документами. Вот она, записка. О которой он соврал жене. Он закрывает дверь. Джованна теперь в спальне – полежит еще пятнадцать минуточек.

– Ты что, ботинки найти не можешь?

– Да, ну нет… Вот они.

Он улыбается, целует ее в лоб и выходит из комнаты. Открывает входную дверь и спускается по лестнице с четвертого этажа.

Старшина полиции Ленин Манкузо курит, поджидая его у подъезда. Да, так его и зовут – Ленин. Этот полицейский с резкими чертами лица, напоминающий актеров вестернов, сын отца, который точно знал, за кого голосовать, – его охранник. Был бы и водителем, только судья Терранова предпочитает рулить сам.

Чезаре приветственно похлопывает его по плечу. Они идут к синему «фиату 131 супермирафьори», принадлежащему судье, садятся в машину, Чезаре включает заднюю передачу.

– Ну что, – спрашивает Манкузо, потирая руки, – сколько еще ждать, синьор судья?

Они знакомы больше двадцати лет, но Манкузо по-прежнему обращается к нему «синьор судья» и на «вы».

– Как думаешь, мы им там, в Следственном отделе, вправим мозги?

– Э… Если Богу будет угодно.

– Я готов.

– Я знаю.

Ленин Манкузо – не просто его охранник. Он еще и отличный детектив, его чутье сыграло решающую роль осенью 1971-го, когда они с Террановой охотились на преступника, похитившего и убившего трех девочек. Знакомя Джованну с Ленином, Чезаре сказал, что это его ангел-хранитель. Так она и представляет их, лежа в постели с полуприкрытыми глазами, – судью и его ангела-хранителя в «фиате 131». Во рту у нее еще чувствуется вкус первой за день чашки кофе.

– Но чего они ждут? Ведь приказ о назначении уже подписан?

– Да, конечно, – говорит Терранова, который между тем задним ходом уже почти доехал до угла с виа де Амичис.

– И чего?

– Э, это что за…

Чезаре жмет на тормоз, старшина вцепляется в сиденье. Дорогу «фиату 131» резко преграждают два автомобиля. Из них выскакивают трое – с пистолетами, у одного еще и винтовка. Думать тут не о чем, нет времени даже пальцем шевельнуть. Манкузо успевает выхватить из-за пояса служебную «беретту» и броситься всем телом на судью. Но пули повсюду. Чезаре чувствует на лице горячее дыхание своего ангела-хранителя, его тело трясется от пуль, словно ковер выбивают. Чезаре еще слышит, как старшина открывает окно и несколько раз стреляет, но все бесполезно. Невозможно защититься пистолетом от винтовки, особенно если ты попал в засаду.

Так вот она, смерть. Чезаре видит ее приближение. Правильно он над ней смеялся: смерть не страшная. Просто она чертовски глупа. У нее пустой взгляд деревенского дурачка. Как на портрете его друга-художника. Не вложи ей в руки винтовку, она, смерть, так бы и сидела днем и ночью у деревенского бара, жалуясь на жару и старческие хвори. Но винтовку ей вручили, и вот она стреляет и стреляет, не зная даже зачем, пока не заканчиваются пули.

Чезаре вспоминает, как он первый раз соврал Джованне, сказав, что мафия не убивает судей и каждый занимается своим делом. А может, и не соврал, ведь уже несколько лет дело мафии в том числе – убивать судей и полицейских. Но что касается записки, которая приснилась ему сегодня, это точно ложь. Он прекрасно знает, что там написано. Записка закрыта на ключ в книжном шкафу.

Недвижимого имущества у меня нет.

Что же до движимого имущества, я желаю, чтобы оно все полностью осталось в собственности Джованны. Я прошу Джованну заботиться о нашей маленькой библиотеке и сохранять в целостности литературные и исторические сочинения, имеющие определенную ценность, которые мы вместе собрали.

Я также хотел бы, чтобы Джованна по собственному усмотрению сделала пожертвование организациям по защите животных и природы.

Наконец, я желаю, чтобы Джованна, прежде всего, в память обо мне позаботилась о моей матери, – я желаю ей долгой, долгой жизни, – о моей матери, о которой я постоянно думаю, с нежностью и ностальгией вспоминая годы безмятежного детства и юности.

Вот о чем думает Чезаре – о своей прекрасной матери, которая его переживет, о безмятежной юности и о деревушке, карабкающейся на горный хребет Мадоние, где зимой жители проваливаются в снег, а летом, спасаясь от жаркого солнца, ныряют в фонтаны. Теперь, когда он лежит лицом вниз и очки соскользнули на кончик носа, глаза у него снова как у ребенка. Ребенка, заснувшего в объятиях ангела-хранителя.

Смерть, тупая и старательная, прощается с ним через окно автомобиля, стреляя в последний раз, а солнце теперь уже окончательно скрывается за облаками. И тут же начинается ливень.

4. Длинная эстафета

Палермо, 1982 год

– В общем, отвечая на твой вопрос, сделаю я это или нет, попрошу ли я тебя сбавить обороты в расследовании деятельности банков, семей Спатола, Гамбино, корлеонцев, – да, надо бы. Меня об этом попросил начальник, человек, с которым я должен считаться каждый день до захода солнца, а часто и вечером. Но человек, с которым я должен считаться после захода солнца, а часто и поздней ночью, должен был бы сидеть в этом кресле вместо меня. Он так сильно к этому стремился, что его убили.

Вдруг дверь открывается. В кабинет просовывает голову усатый Паоло Борселлино.

– Мы что, сегодня не встречаемся?

– Конечно, встречаемся. Минуточку.

– Ребята тоже…

– Да, да, я понял. Можешь подождать минуточку? – Он жестом просит закрыть дверь.

– Слушаюсь.

Голова Борселлино исчезает, дверь закрывается. Из коридора доносятся громкие голоса других коллег, Ди Лелло и Гварнотты, они тоже ждут встречи. Эту традицию еженедельных встреч завел Кинничи. До его появления практика была такова, что каждый вел свое расследование, редко когда судьи обменивались информацией по различным делам – вернее, практически никогда. Впрочем, в этом не было никакой необходимости, учитывая, что, по мнению большинства, мафия не имела определенных рамок и рассматривалась как ряд совершенно не связанных между собой криминальных явлений без какой-либо иерархии, в то время как Кинничи уже несколько лет настаивал, что мафия имеет четкую структуру. Четверо крестьян, легкомысленно обращающихся с оружием, и несколько похитителей-рецидивистов – вот как воспринимали мафию. Но теперь…

Из коридора доносится смех.

– Нифига себе! Вы что, все время работаете? – слышится голос Айялы, и его шаги удаляются по коридору.

Стоя в кабинете, Фальконе и Кинничи внимательно смотрят друг на друга. Рокко оперся на письменный стол. За ними с портрета на стене наблюдает Сандро Пертини в квадратных очках..

– Я тебе это объясняю, потому что… – говорит Кинничи, разглаживая галстук, – я тебе это объясняю по двум причинам. Во-первых, – он поднимает большой палец, – я не хочу, чтобы ты думал, будто здесь все делают что им угодно или что я не уважаю вышестоящих. Я всей душой верю в иерархию и порядок. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Джованни кивает, но смотрит с некоторым сомнением. Он пытается понять, куда гнет Рокко.

– Но я прежде всего отвечаю не перед властью, а перед своей совестью. Пиццилло не коррупционер, просто он немного… засиделся. Он консервативный, вот точное слово, немного слишком консервативный.

Джованни поднимает брови. Он не убежден.

– Во-вторых, ты понимаешь, почему я вас заставляю работать в команде? Почему мы встречаемся по крайней мере раз в неделю, передаем друг другу папки? Ты это знаешь?

– Потому что все эти дела связаны между собой, постоянно попадаются те же имена, есть четкая система…

– Да, конечно, – говорит Рокко, махнув рукой, – но есть и другая причина, более тайная.

Он подмигивает Фальконе, указывая на кресло. Фальконе садится, и Рокко тоже, опершись локтями на письменный стол.

– Мафия изменилась, Джованни. Их больше не смущает… мы же это знаем, да?

Кинничи сжимает ручки кресла. На миг у Фальконе холодеет кровь в жилах при виде этих вцепившихся в мягкую кожу пальцев. Он видит перед собой человека, которого живым положили в гроб. И правда, это кресло – словно тщательно выбранный гроб. Цвет, дерево, отделка…

Джованни пытается изгнать этот образ.

– Я много, много недель объяснял жене и детям, что для меня важна эта должность, – говорит Кинничи, снова сжимая черные кожаные ручки кресла, – что я к ней всю жизнь стремился и не могу отказаться. Они прекрасно знают, что случилось с… Они всё знают. Но я им сказал, что волноваться не о чем. Что теперь следователи ездят с полицейским эскортом, я езжу с эскортом. И волноваться особо не о чем. Но нам ведь нужно быть реалистами. Я об этом много думал после смерти Чезаре. Важно, чтобы в случае, если кто-нибудь из нас падет, если кого-нибудь из нас…

– Да, да, я понял, – прерывает его Фальконе.

Сегодня лицо Рокко бледнее обычного, под глазами синяки. Джованни больше не может выносить образ, который впечатался ему в мозг.

– Так вот. В таком случае информация, которую каждый из нас собрал, не должна потеряться. Если погибнет один из нас, расследование не погибнет. Если погибнет один из нас, мы будем знать, что он оставил свидетелей.

Свет, падающий из окна, отражается в глазах Рокко, которые словно покрылись блестящей глазурью. Он откидывается на спинку кресла, погружается в мягкую черную обивку, будто в гроб ложится, и снова принимается разглаживать галстук.

– Значит, ты не только можешь, но должен продолжать расследование. А потом рассказывать остальным – Паоло, Джузеппе, Леонардо – то, что ты…

– Да, Рокко, все понятно.

Джованни резко встает. Ему не хватает воздуха. Он едва ли не бегом выходит из кабинета, его зовут коллеги, собравшиеся в коридоре. Но он ничего не слышит, лишь чувствует нож у горла. Холодное, хорошо наточенное лезвие у сонной артерии.

5. Заложник

Фавиньяна, 1976 год

– Вы меня надуть хотите… Я его убью! Убью!

Джованни Фальконе привязан к стулу в комнате для свиданий в тюрьме Фавиньяна, к его горлу приставлен нож. За спиной у него стоит Винченцо Олива, во взгляде его безумие, ему двадцать девять лет, и он приговорен к тридцати годам заключения за убийство. Огромная татуировка покрывает всю его шею и плечи.

– Я его убью!

Директор тюрьмы держится у порога. Он не сомневается, что заключенный – в этой тюрьме его хорошо знают, его переводили в другую, а потом вернули сюда после драки с сокамерниками – говорит серьезно. Олива, заявляющий, что он входит в ячейку вооруженных пролетариев, сидит в тюрьме за убийство работника автозаправки Оттавио Перроне, произошедшее 9 мая 1964 года в Сан-Ремо в ходе ограбления, которое принесло Оливе тридцать тысяч лир. Столько, по его мнению, стоит человеческая жизнь.

Дело настолько серьезное, что рядом с директором исправительного заведения стоят прокурор Республики Джузеппе Люмия, прибывший на место, едва ему сообщили о произошедшем, и Кристофоро Дженна, председатель суда Трапани. Но Олива отказывается вести с ними переговоры. Он потребовал, чтобы в комнату никто не входил, иначе он убьет инспектора. Он предпочитает разговаривать с двумя заключенными, которые выполняют роль посредников, – сардским бандитом Пеппино Песом и Санте Нотарниколой из Апулии, тот правая рука Пьетро Каваллеро, босса банды грабителей, которые девять лет назад держали в страхе Пьемонт и Ломбардию.