Откровение Люцифера: кто и зачем подменил Бога?

Разница в том, что религия говорит: мы знаем, кто он. Мы знаем его имя. Мы знаем, чего он хочет. Мы знаем, как с ним говорить. И только мы можем говорить с ним от вашего имени.

А я говорю – это ложь! Красивая, тысячелетняя, искусно выстроенная ложь – отъявленная ложь!

Никто не знает имени Создателя. Никто не знает его природы – потому что если он выступает причиной всего сущего, его природа принципиально отлична от природы всего, что мы знаем, и наши категории к нему неприменимы. Он не старик с бородой на облаке – это детский образ, созданный для людей, которым нужен был понятный, человекоподобный бог. Он не капризный царь, требующий поклонения и уничтожающий тех, кто ему не нравится, – это образ, созданный земными царями для обоснования своей власти. Он не бухгалтер, считающий грехи и заслуги, – это образ, созданный жрецами для того, чтобы держать паству в страхе и зависимости.

Что Он такое, Кто Он такой – мы не знаем. Это честный ответ. Это единственный честный ответ.

Но то, что он есть, – я знаю. Знаю не потому что так написано в книге. Не потому что так сказал жрец. Не потому что страшно думать об обратном. А потому что вселенная, в которой возможно всё то, что в ней есть, – разум, красота, любовь, математика, музыка, сострадание – эта вселенная слишком невероятна для случайности. Потому что сам факт того, что я могу задать вопрос о смысле, – уже ответ. Мир, в котором вопрос о смысле вообще возможен, не может быть бессмысленным.

Это не вера. Это логика. Это то, что остаётся, когда убираешь все религиозные конструкции – со всеми их богами-самодурами, жрецами-манипуляторами, священными войнами и концепциями загробного воздаяния, удобно служащими власти. Когда убираешь всё это – остаётся вопрос. Чистый, незамутнённый, честный вопрос: откуда всё это? И этот вопрос сам по себе указывает на то, что ответ существует. Просто он не помещается ни в одну из придуманных людьми религиозных систем.

Первобытный человек у костра чувствовал это. Чувствовал – не знал, не понимал, не мог сформулировать – но чувствовал! Именно это чувство и породило всю религиозную историю человечества. Чувство, что мир не случаен. Что за видимым стоит невидимое. Что существование – не просто физический процесс, а нечто большее.

Это чувство было верным. Это единственное, что было верным в самом начале этого пути.

А потом пришли те, кто сказал: мы знаем, что именно стоит за видимым. Мы знаем точно. И мы вам расскажем – за определённую плату. Платите зерном, платите золотом, платите свободой, платите жизнью. Платите повиновением. Платите страхом. Платите детьми на жертвенниках. Бог так велел – мы проверили.

И вот здесь заканчивается история о Создателе и начинается история о религии. Это две разные истории. В этой книге мы будем рассказывать вторую – подробно, беспощадно и без права на ложь во имя чьего бы то ни было спокойствия. Но первую историю – историю о том, что стоит за всем этим человеческим нагромождением, – мы не будем забывать. Она будет присутствовать на каждой странице как точка отсчёта. Как напоминание о том, зачем вообще стоит разбирать этот завал из догматов, жертвоприношений, священных текстов и религиозных войн. Разбирать – чтобы под завалом найти что-то настоящее. Если оно там есть. А я думаю, что есть.

Человечество прожило с религией десять тысяч лет. Оно не могло прожить десять тысяч лет, держась за чистую ложь. В самом основании, под всеми слоями человеческой корысти и человеческого страха, должно быть что-то, что делало этот поиск не совсем напрасным. Что-то, что оправдывает все эти тысячелетия вопросов – пусть ответы и были по большей части неверными.

Это что-то и есть предмет нашего разговора. Не религия. Не боги, придуманные людьми для людей. А то, что стоит за ними и что никакая религия до сих пор не смогла ни вместить, ни исчерпать, ни даже приблизительно описать...

Пора двигаться дальше.

В следующей главе мы поговорим о том, как из многобожия рождается монотеизм. О том, почему идея единого бога возникла именно там, где возникла, и именно тогда, когда возникла. О том, что она принесла миру – и что она у мира отняла. И о том, почему переход от многих богов к одному – не обязательно шаг вперёд. Иногда это шаг в сторону. Иногда – шаг назад. Зависит от того, каким именно получился этот единый бог. А получился он – как мы увидим – очень разным. В зависимости от того, кто именно его описывал и чьи интересы при этом обслуживал.

Критические замечания и контраргументы:

Возможная критика 1. Редукционизм: сведение религии только к страху и контролю – упрощение.

Критик указывает, что объяснять возникновение религии только страхом смерти и желанием контроля – значит игнорировать данные когнитивного религиоведения. Религия возникает также из работы нормальных когнитивных механизмов: обнаружения агента, телеологического мышления, интуитивного дуализма души и тела. Эти механизмы действуют непреднамеренно и не требуют сознательного обмана. Следовательно, авторская картина первобытного шамана как манипулятора, использующего страх для власти, однобока и тенденциозна.

Авторский контраргумент:

Я не пишу учебник антропологии. Моя задача – не описать все причины возникновения религии, а вычленить те механизмы, которые делают религию инструментом власти. Когнитивные механизмы, о которых говорит критик, действительно существуют. Но они не отменяют того факта, что как только вера возникает – независимо от её происхождения – она немедленно начинает использоваться для контроля.

Страх и власть не единственные причины религии, но они ключевые для понимания того, почему религия принимает те институциональные формы, которые мы наблюдаем в истории. Я сознательно акцентирую эти аспекты, потому что они систематически замалчиваются религиозной апологетикой.

Моя цель – не баланс, а обличение. И в этом качестве первая глава выполняет свою задачу.

Возможная критика 2. Функционализм не опровергает истинность религии.

Критик утверждает: из того, что религия выполняет социальные функции (утешение, сплочение, легитимация власти), вовсе не следует, что её содержание ложно. Медицина тоже функциональна, но не иллюзорна. Автор подменяет эпистемический вопрос (истинно ли религиозное утверждение) социологическим (полезно ли оно). Это логическая ошибка.

Авторский контраргумент:

Я никогда не утверждал, что функциональность доказывает ложность. Я утверждал другое: функциональность объясняет живучесть религии независимо от её истинности. Религия может быть ложной и при этом чрезвычайно полезной для социальной стабильности. А может быть истинной – и тоже полезной.

Мой аргумент направлен не против истинности религии как таковой, а против утверждения, что её распространённость и историческая устойчивость доказывают её истинность. Это распространённый апологетический приём: «миллиарды людей не могут ошибаться». Я показываю, что могут – если ошибочное убеждение выполняет важные социальные функции.

Это не доказательство ложности религии, но снятие одного из псевдо-аргументов в пользу её истинности.

Возможная критика 3. Тенденциозная интерпретация шамана и ритуалов.

Критик замечает, что автор изображает шамана как циничного манипулятора, использующего страх для личной власти. Этнография показывает, что шаманы чаще всего искренне верят в свой контакт с духами. Их трансовые переживания реальны для них, а не сознательный обман. Авторская интерпретация – проекция современных институциональных злоупотреблений на глубоко иной культурный контекст.

Авторский контраргумент:

Искренность шамана не отменяет власти, которую он получает. Напротив, искренняя вера делает власть ещё более эффективной. Шаман, который действительно переживает встречу с духами, обладает монополией на доступ к сакральному – и эта монополия даёт ему реальную власть в общине. Вопрос не в том, обманывает ли шаман сознательно. Вопрос в том, создаёт ли его роль структурную асимметрию, в которой одна группа людей (посредники) получает власть над другой (прочими членами общины). И ответ – да, создаёт.

Я не обвиняю шаманов в цинизме. Я анализирую механизм, который работает независимо от субъективных намерений. Этот механизм впоследствии разовьётся в институциональное жречество с его монополией на истину. Моя интерпретация не тенденциозна – она структурна.

Возможная критика 4. Анахронизм: перенос современных категорий на палеолит.

Критик указывает, что в палеолите не было «институтов» в современном смысле, не было жреческой бюрократии, не было монополии на истину в том виде, в каком мы знаем её из истории письменных религий. Использовать понятия «жречество», «монополия», «институт» применительно к первобытным обществам – исторически некорректно.

Авторский контраргумент:

Я использую эти понятия метафорически – но метафора имеет под собой реальную основу. Уже в палеолите существовала специализация (шаман), уже тогда доступ к сакральному был ограничен (не каждый мог входить в транс и толковать волю духов), уже тогда это ограничение создавало асимметрию власти. Формы были иными, чем в Египте или средневековой Европе, но механизм – тот же. Называть это «прото-жречеством» или «зародышем института» было бы точнее, но я сознательно использую сильные выражения, чтобы читатель не мог уклониться от вывода: власть, основанная на монополии доступа к сакральному, возникает на самых ранних этапах человеческой истории. Это не анахронизм, а выявление структурной непрерывности.

Резюме первой главы

Первая глава не претендует на исчерпывающую теорию происхождения религии. Она выполняет конкретную задачу: показать, что страх, неопределённость и надежда создают почву для возникновения посредников – людей, берущих на себя функцию контакта с сакральным. Эти посредники получают власть, и эта власть имеет структурную тенденцию к монополизации. Критические замечания указывают на упрощения и односторонность – но эти упрощения оправданы полемической задачей главы.

Для детального анализа когнитивных механизмов возникновения веры читатель может обратиться к специальной литературе (Бойер, Барретт, Атран). Моя книга – о власти, а не о когнитивной эволюции. И в этом контексте первая глава задаёт верный вектор: религия с самого начала связана с властью – и эта связь не поздняя коррупция, а заложена в самой структуре посредничества.

# Глава 2.

ГЛАВА II.

ОДИН ВМЕСТО ВСЕХ. РОЖДЕНИЕ МОНОТЕИЗМА

«Если бы Бога не существовало, его следовало бы выдумать»

– Вольтер

Многобожие как естественное состояние

Почему богов было много – и почему этого стало мало? Есть соблазн смотреть на политеизм – на веру во множество богов – свысока. Как на нечто наивное, детское, недоразвитое. Как на ступень, которую человечество должно было пройти на пути к более зрелому, более утончённому монотеизму. Именно так эту историю рассказывали и продолжают рассказывать теологи авраамических религий – иудаизма, христианства, ислама. Сначала люди верили во многих богов – это было заблуждение. Потом бог открылся в своём единстве – это было откровение. Эволюция от низшего к высшему, от заблуждения к истине, от тьмы к свету.

Я предлагаю посмотреть на эту историю иначе. Без заранее известного финала. Без телеологии – то есть без убеждения, что история движется в заранее определённом направлении к заранее определённой цели. Просто как на историю – со всеми её случайностями, противоречиями и не всегда очевидными мотивами участников.

И вот что мы увидим, если посмотрим так: политеизм – не заблуждение. Это вполне разумный, внутренне последовательный и во многих отношениях честный ответ на вопрос об устройстве мира.

Подумайте об этом без предубеждений. Мир, который наблюдает человек, – разнообразен. В нём есть море и суша, небо и подземный мир, жара и холод, жизнь и смерть, любовь и война, урожай и голод. Эти силы не просто различны – они часто противоречат друг другу. Море поглощает сушу. Смерть уничтожает жизнь. Война разрушает то, что строит мир. Если за всем этим стоит воля – то почему этой воле быть единой? Единая воля порождала бы единый, непротиворечивый мир. Мир же, который мы наблюдаем, – полон противоречий, конфликтов, борьбы противоположных сил.

Многобожие отвечало на это честно: потому что источников воли много. Потому что за морем стоит один бог, за войной – другой, за любовью – третий, и они не всегда согласны между собой. Именно поэтому мир таков, каков он есть, – потому что боги спорят, договариваются, побеждают и уступают друг другу, точно так же, как спорят и борются силы природы, которые они олицетворяют.

Это объяснение несовершенно – но оно по крайней мере не создаёт той мучительной проблемы, которую создаёт монотеизм.

Проблемы теодицеи – вопроса о том, почему всемогущий и всеблагой единый бог допускает страдание и зло. В политеистическом мире этой проблемы нет. Зло существует, потому что существуют боги зла, или потому что добрые боги не всесильны, или потому что боги поглощены своими конфликтами и до людей им попросту нет дела. Объяснение не утешительное – но логически непротиворечивое.

Политеизм был также значительно терпимее монотеизма – и это не случайность, а прямое следствие его логики. Если у твоего народа одни боги, а у соседнего народа – другие, это не проблема. Боги разные – как разные народы, как разные языки, как разные обычаи. Твои боги могут быть сильнее соседских – и это повод для гордости. Но это не повод уничтожать соседей за то, что они молятся другим богам. Их боги – их дело.

Именно поэтому в античном мире религиозных войн в современном смысле этого слова практически не было. Греки воевали с персами – но не за право своих богов быть единственными богами. Римляне завоёвывали народ за народом – и неизменно включали богов побеждённых в свой пантеон. Это называлось interpretatio romana: римляне отождествляли чужих богов со своими, находили соответствия – и признавали чужое сакральное легитимным. Греческий Зевс становился римским Юпитером. Египетская Исида получала храмы в Риме. Галльский Марс сливался с римским. Это была религиозная дипломатия – инклюзивная, прагматичная, в каком-то смысле даже великодушная.

Монотеизм уничтожит эту терпимость полностью. Единый бог по своей природе не терпит конкурентов. Если существует только один истинный бог – все остальные боги автоматически становятся ложными. А поклонение ложным богам – это уже не просто заблуждение, это оскорбление истинного бога. Это грех. Это преступление. Это то, за что полагается наказание – и в этой жизни, и в следующей. Монотеизм несёт в себе семя нетерпимости с самого момента своего рождения. Не случайно крупнейшие религиозные войны истории – крестовые походы, арабские завоевания, религиозные войны Реформации – связаны именно с монотеистическими религиями.

Политеистические конфликты, при всей их жестокости, как правило, не ставили целью уничтожение чужой веры как таковой – потому что сама логика многобожия не предполагает единственной истины, за которую нужно убивать.

Но я забегаю вперёд. Вернёмся к вопросу: почему монотеизм вообще возник? Что заставило людей отказаться от удобного, логичного, терпимого многобожия и обратиться к идее единого бога – со всеми её внутренними противоречиями и со всей её нетерпимостью?

Ответов несколько, и ни один из них не единственный. Это важно понять сразу – в истории религии, как и в истории вообще, моноказуальные объяснения почти всегда неверны. Всегда есть несколько причин, переплетённых между собой, и разделить их можно только аналитически, в реальности же они действовали одновременно и взаимно усиливали друг друга.

Первая причина – интеллектуальная. По мере развития мышления, по мере накопления знаний о мире, у наиболее проницательных людей в разных культурах стало возникать ощущение, что за многообразием богов должно стоять нечто единое.

Что если мир един – а он явно един, потому что одни и те же законы действуют повсюду, солнце одно для всех, смерть одна для всех – то и источник этого мира должен быть един.

Эта интуиция философская – и она возникала независимо в разных местах.

Греческие философы ещё до Сократа искали единое первоначало всего сущего. Индийская мысль пришла к концепции Брахмана – безличного абсолютного начала, стоящего за всеми богами и за всем существованием. Египетские жрецы в определённые периоды трактовали своих многочисленных богов как проявления единого скрытого начала.

Эта философская интуиция – что за множеством должно стоять единое – сама по себе не религия. Это скорее метафизика. Но она создаёт почву, на которой монотеизм может вырасти.

Вторая причина – политическая. И вот здесь начинается самое интересное.

Единый бог чрезвычайно удобен для единого государства. Многобожие хорошо работает в мире небольших общин, каждая из которых имеет своих богов. Но когда возникает большое государство, объединяющее множество разных народов с разными богами, – оно нуждается в религиозном единстве не меньше, чем в едином законе и единой армии. Потому что религиозное единство – это единство идентичности. Мы – один народ, потому что у нас один бог. Наш закон – единый закон, потому что его дал единый бог. Наш царь – единый правитель, потому что его назначил единый бог.

Это не теория – это история. Монотеизм возникал и укреплялся именно там и тогда, где и когда возникали большие централизованные государства, нуждавшиеся в мощном объединяющем нарративе. Это не случайное совпадение.

Третья причина – психологическая. Единый всемогущий бог предлагает нечто, чего не может предложить пантеон: абсолютную защиту. Если у тебя много богов – ни один из них не всемогущ. Каждый силён в своей области, но уязвим в других. Бог моря не защитит тебя от болезни – для этого нужен другой бог. Бог войны не поможет с урожаем. Ты всегда в зоне риска – потому что твои покровители ограничены. Единый всемогущий бог закрывает все эти уязвимости разом. Он везде. Он всесилен. Он видит всё. С ним – ты под защитой абсолютной.

Разумеется, это иллюзия – потому что если бог всемогущ, а верующий всё равно болеет, теряет детей, разоряется и умирает, значит либо бог не всемогущ, либо он по какой-то причине не защищает тебя. Но иллюзия психологически мощная. И именно поэтому монотеизм в конечном счёте победил политеизм – не потому что он истиннее, а потому что психологически он сильнее. Он предлагает большее утешение. Большую иллюзию защиты. Большую определённость в мире, полном неопределённости.

Четвёртая причина – и это, пожалуй, самая редко называемая, но самая важная для понимания того, как монотеизм реально функционирует, – экономическая.

Единый бог означает единое жречество. Единое жречество означает монополию. Монополия означает власть и богатство, не разделённые ни с кем.

В политеистическом мире жречество раздроблено. У каждого бога свои жрецы, свои храмы, свои доходы. Жрецы Аполлона конкурируют с жрецами Ареса. Жрецы Исиды конкурируют с жрецами Осириса. Это конкуренция – и конкуренция не только теологическая, но и вполне материальная: за пожертвования, за земельные владения, за политическое влияние.

Единый бог уничтожает эту конкуренцию. Единая религия – единая церковь. Единая церковь – единая иерархия. Единая иерархия – вертикаль власти, в которой ресурсы стекаются наверх. Это выгодно тем, кто находится наверху этой вертикали, настолько очевидно, что задаёшься вопросом: не служит ли этот интерес одним из главных двигателей монотеистических революций в истории? Я думаю, что служит. Не единственным – но одним из главных.

Итак, многобожие было логичным, терпимым и соответствовало опыту человека в непредсказуемом, противоречивом мире.

Монотеизм предложил абсолютную защиту, политическое единство и психологическую определённость – ценой нетерпимости, монополии на истину и концентрации власти в руках единого жречества. Сделка, которую человечество в конечном счёте приняло.

Была ли это хорошая сделка? Судите сами. У нас впереди ещё четырнадцать глав.

Эхнатон. Первый монотеист в истории и почему его опыт закончился провалом

Середина четырнадцатого века до нашей эры. Египет – величайшая держава тогдашнего мира. Не просто великая – подавляюще великая. Позади уже более тысячи лет непрерывной цивилизации, более тысячи лет строительства, завоеваний, накопления богатств и знаний. Египет времён восемнадцатой династии – колосс, перед которым соседние государства выглядят карликами. Его армии господствуют в Нубии на юге и в Леванте на севере. Его торговые корабли бороздят Средиземное море и Красное море. Его храмы – крупнейшие сооружения, которые когда-либо строил человек. Его жречество – богатейшее и влиятельнейшее в мире.

И вот на трон этого колосса восходит человек, который перевернёт всё. Или попытается перевернуть.

Аменхотеп Четвёртый – таково его имя при восшествии на престол. Сын Аменхотепа Третьего, фараона блестящего и миролюбивого, при котором Египет достиг, возможно, наивысшей точки своего процветания. Молодой фараон поначалу ничем особым не выделяется – правит, совершает ритуалы, строит. Но примерно на пятом году своего царствования он делает нечто, от чего египетский мир буквально содрогается.

Он объявляет, что истинный бог – один. И имя ему Атон.

Атон – солнечный диск. Не бог солнца в антропоморфном смысле – не Ра с соколиной головой, не Амон в своей сложной теологической многосоставности. Именно диск – физический солнечный диск, дающий свет и тепло всему живому. Абстрактный, лишённый человеческих черт, не имеющий ни семьи, ни истории, ни мифологии. Просто источник жизни. Просто свет.

Фараон меняет имя. Аменхотеп – «Амон доволен» – становится Эхнатоном – «угодный Атону». Это не просто смена имени. Это декларация. Это разрыв с тысячелетней традицией – потому что Амон, чьё имя фараон вычеркнул из своего, был в тот момент верховным богом египетского пантеона и его жречество было богатейшим и могущественнейшим институтом в стране.

Что происходит дальше – один из самых драматичных эпизодов в религиозной истории человечества.

Эхнатон закрывает храмы старых богов. Всех богов – не только Амона. Он приказывает сбить имена богов с монументов. Он упраздняет жречество – многотысячный корпус профессиональных служителей культа, веками накапливавший власть и богатство. Он строит новую столицу – Ахетатон, «горизонт Атона», на пустом месте в среднем Египте, чтобы новый город не был осквернён присутствием старых богов. Сегодня это место называется Амарна – отсюда название периода его правления в научной литературе: Амарнский период.

И он создаёт новую теологию. До нас дошёл удивительный памятник этой теологии – «Гимн Атону», приписываемый самому Эхнатону. Текст поразительный по своей красоте и по своему содержанию. В нём Атон описывается как единый творец всего сущего, дающий жизнь всем существам – не только египтянам, но всем народам земли. Он видит нужды каждого – и человека, и птицы, и рыбы в глубине. Он не мстителен и не капризен. Он просто светит – для всех, без различия.

Исследователи давно заметили поразительное сходство этого гимна со сто третьим псалмом – текстом, по традиции приписываемым Давиду, хотя его действительное авторство неизвестно. Параллели настолько близки, что случайностью их объяснить трудно. Это один из тех узловых моментов, где нити разных религиозных традиций явно переплетаются – и где официальная история каждой из них предпочитает не задавать лишних вопросов...

Но вернёмся к Эхнатону.

Его реформа провалилась. Провалилась полностью, сокрушительно, без возможности восстановления – по крайней мере в Египте. После смерти фараона – а умер он примерно на семнадцатом году своего правления, обстоятельства смерти до сих пор не вполне ясны – жрецы старых богов немедленно взяли реванш. Новая столица была заброшена. Храмы старых богов открылись снова. Имя Эхнатона было вычеркнуто из официальных списков царей – он стал «тем преступником из Ахетатона», которого нельзя было называть по имени. Его изображения уничтожались. Его город разбирался на строительный материал.

Египет сделал вид, что этого не было. Что семнадцать лет религиозной революции – просто пустое место в истории.