Откровение Люцифера: кто и зачем подменил Бога?

Когда боги переехали в города. Религия и рождение государства

Примерно десять тысяч лет назад человечество совершило один из величайших переворотов в своей истории. Переворот, последствия которого мы ощущаем по сей день – в устройстве наших городов, в структуре наших государств, в характере наших религий.

Человек перестал кочевать и осел. Он приручил животных и начал возделывать землю. Он научился производить еду – не только добывать её, но именно производить, создавать запасы, планировать наперёд. Это называют неолитической революцией, и это, пожалуй, самое точное применение слова «революция» во всей человеческой истории – потому что она действительно перевернула всё.

Что изменилось для религии? Всё. Абсолютно всё!

Кочевое племя живёт в мире непосредственного опыта. Его боги и духи – силы природы, с которыми оно сталкивается каждый день: ветер, дождь, зверь, лес, река. Его ритуалы привязаны к охоте, к переходам, к смене сезонов. Его религиозный специалист – шаман – один на всех, он знает каждого соплеменника лично, и его авторитет держится на личном опыте, на его способности входить в транс, лечить, предсказывать, договариваться с духами.

Оседлое земледельческое общество – другой мир. Это постоянное место, постоянные дома, постоянные поля. Это накопление – зерна, скота, имущества. Это разделение труда – не все охотятся, не все воюют, не все возделывают поля: появляются гончары, кузнецы, торговцы, строители. Это иерархия – потому что когда есть что накапливать, появляется неравенство, и неравенство нуждается в обосновании. И это, наконец, город – скопление людей, которые не знают друг друга лично, которых связывают не родственные узы, а нечто иное: общая территория, общие правила, общий порядок.

Как управлять городом? Как заставить тысячи людей, незнакомых между собой, соблюдать правила, платить налоги, выходить на строительство стен и ирригационных каналов, идти воевать, когда прикажут? Физическое принуждение – один ответ, но он неэффективен: не напасёшься стражников на всех. Нужно что-то, что действует изнутри. Что-то, что делает повиновение не вынужденным, а добровольным. Что-то, что превращает правила человеческие в правила космические.

И снова – религия.

Но уже совсем другая религия. Не та робкая, интимная, личная религия кочевника у костра, где шаман – твой сосед, которого ты знаешь с детства, и духи – знакомые силы знакомой природы. Это религия государственная, официальная, монументальная. Религия, у которой есть храмы – огромные, подавляющие своей величиной, намеренно построенные так, чтобы человек почувствовал своё ничтожество. Религия, у которой есть жречество – профессиональный класс людей, чьё единственное занятие – обслуживать богов и интерпретировать их волю. Религия, у которой есть теология – систематическое, разработанное учение о природе богов, о мироздании, о месте человека в нём. И религия, которая неотделима от государства – потому что боги и цари, как правило, одно и то же.

Давайте посмотрим на конкретные примеры. Месопотамия – пространство между реками Тигр и Евфрат, территория современного Ирака и частично Сирии. Именно здесь, примерно пять-шесть тысяч лет назад, возникли первые города и первые государства в истории человечества. Шумер, Аккад, Вавилон, Ассирия – названия, которые каждый слышал, но мало кто представляет, насколько радикально эти цивилизации определили всё последующее развитие человечества – включая религиозное.

В шумерском городе центром всего был храм. Буквально – физически, географически. Зиккурат – ступенчатая башня, возвышавшаяся над всем городом, – был не просто религиозным сооружением. Это был административный центр, экономический центр, центр хранения зерна и перераспределения ресурсов.

Бог города – а у каждого шумерского города был свой бог-покровитель – был, по сути, главным землевладельцем. Храмовые хозяйства владели огромными массивами земли и играли доминирующую роль в экономике города. Значительная часть урожая поступала в храм, и жрецы распределяли его среди работников. Наряду с храмовым сектором существовали также дворцовые, царские земли и общинные наделы, но именно храм был стержнем экономической жизни. Вся экономика города в значительной степени была экономикой храма.

Это поразительная конструкция, если вдуматься. Бог – главный собственник. Жрецы – его управляющие. Царь – его наместник на земле. А весь остальной народ – работники на землях бога. Это не метафора. Это буквальное описание экономического и политического устройства шумерского города. И это устройство держалось на одном фундаменте: на убеждении, что бог реален, что его воля действительна, что жрецы действительно знают эту волю и честно её передают.

Кто придумал эту систему? Жрецы. Кто от неё выигрывал? Жрецы. Случайность? Не думаю.

Шумерские боги были антропоморфны – они выглядели как люди, думали как люди, поступали как люди, только с несравнимо большей властью. У них были характеры, привычки, семьи, ссоры между собой. Энлиль – бог ветра и воздуха, верховный среди богов, суровый и непредсказуемый. Энки – бог мудрости и воды, хитрый и в целом расположенный к людям. Инанна – богиня любви и войны, страстная, мстительная, непоследовательная в своих привязанностях. Это не абстрактные силы природы – это личности. Со всеми достоинствами и недостатками, которые мы привыкли видеть у людей.

Почему боги так похожи на людей? Потому что люди создали богов по своему образу и подобию. Не наоборот – именно так. Человек не мог представить себе разум, принципиально отличный от человеческого. Он мог представить себе только человека – но огромного, могущественного, бессмертного, управляющего силами природы. Это называется антропоморфизм, и это абсолютно универсальная черта всех ранних религий.

Греческие боги ведут себя как греки, только хуже – они капризнее, мстительнее, сладострастнее. Скандинавские боги ведут себя как скандинавские воины, только мощнее. Египетские боги ведут себя как египетские фараоны, только с добавлением звериных голов.

Боги – зеркало. Они отражают общество, которое их создало. Общество воинственное создаёт воинственных богов. Общество иерархическое создаёт иерархический пантеон. Общество, где важнейшей ценностью выступает плодородие земли, создаёт богинь плодородия. Это не случайность и не совпадение – это прямое следствие того факта, что богов придумывают люди. Конкретные люди, живущие в конкретном обществе, с конкретными проблемами и конкретными ценностями.

Египет – ещё один великий пример. Здесь отношения между религией и государством были доведены до логического предела: фараон сам был богом. Не наместником бога – богом. Живым воплощением Гора при жизни и Осириса после смерти. Это означало, что повиновение фараону и поклонение богу – одно и то же действие. Что налоги, выплаченные фараону, – это жертва, принесённая богу. Что война, объявленная фараоном, – это война, объявленная богом. Что сомнение в мудрости фараона – богохульство. Более совершенного механизма легитимации власти трудно себе представить. И именно поэтому египетская цивилизация была настолько устойчивой – три тысячи лет практически непрерывной государственности, что служит одним из самых поразительных примеров исторической долговечности. Три тысячи лет – потому что система, в которой правитель является богом, чрезвычайно устойчива к внутренним потрясениям.

Революцию против царя устроить можно. Революцию против бога – значительно сложнее.

Но Египет интересен ещё одним. В середине четырнадцатого века до нашей эры фараон Аменхотеп Четвёртый совершил нечто беспрецедентное в истории – он провозгласил религиозную реформу, упразднил весь традиционный египетский пантеон и ввёл поклонение единому богу – Атону, солнечному диску. Сам фараон взял имя Эхнатон – «угодный Атону» – и перенёс столицу в новый город, построенный специально для поклонения новому богу.

Это был первый достоверно зафиксированный в истории опыт единобожия – или, точнее, монолатрии, то есть исключительного поклонения одному богу. Был ли это монотеизм в строгом смысле слова – вера в то, что иных богов не существует вообще, – или возвышение одного божества над всеми прочими при формальном признании их существования, – об этом египтологи спорят до сих пор. Но в любом случае это был беспрецедентный шаг. Он продолжался недолго: после смерти Эхнатона жрецы старых богов вернули себе власть, новая столица была заброшена, имя реформатора вычеркнуто из официальных списков царей, его изображения уничтожены. Египет вернулся к своему многобожию.

Но идея не исчезла. Идея единого бога – самого могущественного, единственного, перед которым все остальные боги ничто – эта идея витала в воздухе. И примерно в то же самое время, в том же самом регионе, среди кочевых семитских племён она начала принимать ту форму, которая изменит весь мир. Но об этом – в следующих главах.

Вернёмся к городу и к тому, что происходило с религией по мере усложнения общества.

В процессе развития, роста городов и государств, религия неизбежно бюрократизировалась. Это слово кажется странным применительно к сфере духовного – но именно это и происходило. Когда богов много, когда у каждого из них свои храмы, свои праздники, свои требования к жертвоприношениям, свои правила – нужны специалисты. Люди, которые помнят все эти правила, которые умеют правильно совершать каждый ритуал, которые знают, какому богу в какой день приносить какую жертву. Так возникает жречество как профессиональный класс.

Жрец – не шаман. Разница принципиальная, и её стоит понять.

Шаман получает свои полномочия через личный опыт – через болезнь, через видения, через личный контакт с духами. Его авторитет личный, харизматический, основанный на том, что он сам пережил и что люди сами наблюдали. Шамана нельзя назначить – его выбирают духи. Шамана нельзя заменить другим просто потому, что старый умер, – нужно ждать, пока духи выберут следующего.

Жрец получает свои полномочия через посвящение – через обучение, через ритуал инициации, через принятие в корпорацию. Его авторитет институциональный, основанный не на личном опыте, а на статусе, на принадлежности к жреческому сословию. Жреца можно назначить. Жреца можно заменить. Жречество как институт продолжает существовать независимо от того, кто именно в данный момент занимает жреческую должность.

Это фундаментальный переход: от харизмы к институту. От личного авторитета к должностному. От «я знаю, потому что сам видел» к «я знаю, потому что принадлежу к организации, которая знает». Этот переход происходит во всех сферах человеческой деятельности по мере усложнения общества. Но в религии он имеет особое значение – потому что вместе с ним происходит нечто принципиальное: монополизация доступа к Богу.

В мире шаманизма отношения с духовным миром доступны всем – в той или иной степени. Шаман – специалист, да. Но любой человек может сам обратиться к духу предка, может сам совершить простой ритуал, может сам попытаться войти в изменённое состояние сознания. Мир духов открыт – пусть и в разной степени для разных людей.

В мире развитой религии с профессиональным жречеством – всё иначе. Бог доступен только через жреца. Жертву может принять только жрец. Грех может отпустить только жрец. Молитву может передать богу правильным образом только жрец. Простой человек – вне этого посредничества – один на один с богом не стоит. Он стоит один на один со жрецом, который говорит ему о боге то, что считает нужным.

Заметьте, какая это власть. Не просто власть знания – власть эксклюзивного доступа к тому, от чего зависит вечная душа человека. Власть, перед которой политическая власть выглядит скромно: политик может казнить тело, жрец может погубить душу. По крайней мере – так говорил жрец. А люди верили. Потому что страх велел верить. Потому что неизвестность велела верить. Потому что надежда велела верить...

Страх, неизвестность, надежда. Снова они. Они никуда не делись – только масштаб стал другим. И инструменты стали изощрённее.

В развитых городских цивилизациях религия приобрела ещё одну функцию, о которой стоит сказать отдельно. Функцию объяснения страдания. Теодицею – если использовать философский термин, введённый значительно позже Лейбницем, но обозначающий проблему, с которой люди столкнулись в самом начале своей религиозной истории.

Проблема формулируется просто: если бог всемогущ и добр – почему в мире существует страдание? Почему хорошие люди болеют и умирают? Почему злодеи процветают? Почему землетрясение убивает праведника и оставляет в живых негодяя? Почему ребёнок умирает от болезни, не успев согрешить?..

Это не абстрактные философские вопросы. Это вопросы, которые разрушают веру. Вопросы, которые задаёт каждый человек, столкнувшийся с большим личным горем. И религия должна была иметь ответ – иначе она теряла свою главную функцию: давать психологическую опору в моменты, когда опора нужнее всего.

Ответы были разными в разных культурах. Месопотамская религия давала ответ жёсткий и честный в своей жёсткости: боги не обязаны быть добрыми к людям. Боги создали людей для того, чтобы те работали вместо них, – это буквально описано в шумерском мифе о сотворении людей. Боги капризны, непредсказуемы, могут уничтожить человека без всякой причины, просто потому что им так захотелось. Человек должен их умилостивлять – но это не гарантия чего-то конкретного и личной безопасности, безопасности близких в частности. Такой взгляд на мир печален, но по крайней мере последователен.

Египетская религия давала ответ более оптимистичный: жизнь земная – только подготовка к жизни загробной, которая важнее и лучше. Страдания земные терпимы, потому что за ними следует вечность. Праведник будет вознаграждён после смерти – на суде Осириса его сердце взвесят на весах против пера Маат, богини справедливости, и если сердце не отягощено грехами, он войдёт в вечную жизнь.

Эта концепция – загробного воздаяния, посмертной справедливости, которая исправляет несправедливость земного существования – окажется невероятно мощной и долгоживущей. Она перейдёт в иудаизм, в христианство, в ислам, в различных формах. Она живёт до сих пор. И это понятно – психологически она работает безупречно. Ты беден, несправедливо обижен, страдаешь без вины? Терпи. Бог видит. После смерти всё будет иначе. Злодей, который сейчас процветает, получит своё. А ты получишь своё – доброе.

Но задумайтесь вот о чём. Эта концепция не только утешает – она усмиряет. Она говорит страдающему: не ищи справедливости здесь и сейчас. Не восставай против несправедливого порядка вещей. Терпи. Жди. Награда будет – но не в этой жизни. А тот, кто здесь и сейчас пользуется твоим трудом и твоим терпением, – тот имеет все основания быть заинтересованным в том, чтобы ты в эту концепцию верил!

Кто был заинтересован? Правители. Землевладельцы. Жречество. Те, кому выгодно, чтобы угнетённые терпели, а не восставали.

Карл Маркс сказал, что религия – опиум для народа. Эта фраза стала общим местом, её повторяют не думая, её высмеивают как марксистский штамп. Но вдумайтесь в неё. Опиум в девятнадцатом веке – не наркотик для удовольствия. Это болеутоляющее. Единственное доступное тогда болеутоляющее. Его давали умирающим от боли – и он действительно снимал боль. Но он не лечил болезнь. Он заглушал симптом, позволяя болезни прогрессировать дальше, пока больной лежал в наркотическом забытьи.

Религия как опиум – не оскорбление. Это диагноз. Точный и беспощадный. Она действительно снимает боль. Она действительно даёт утешение. Она действительно работает – как болеутоляющее. Но она не лечит причину страдания. Она не меняет несправедливый порядок вещей. Она заставляет человека принять этот порядок – и ждать справедливости там, где её никто не видел и никто не проверил.

Это работало тысячелетиями. Это работает до сих пор. Просто теперь это называется другими словами и обёрнуто в другие одежды...

Но вернёмся в древний мир. К городам и их богам.

Отдельного разговора заслуживает вопрос о войне и религии – потому что эти две вещи были связаны с самого начала городской цивилизации так тесно, что разделить их практически невозможно.

Война – убийство. А убийство требует оправдания – психологического, морального, социального. Убить человека просто потому что ты хочешь завладеть его землёй или его зерном – это трудно продать собственным воинам как достойную цель, ради которой стоит рисковать жизнью. Нужно что-то большее. Нужен смысл. Нужна цель, которая выше личной выгоды. Нужна санкция, которая выше человеческого закона. Религия давала всё это. Война освящалась именем Бога – и немедленно превращалась из корыстного предприятия в священное дело. Враги объявлялись врагами Бога – и убийство их становилось не грехом, а добродетелью. Погибшие на такой войне попадали в особый загробный рай – и страх смерти несколько уменьшался.

Это работало. Это работало так хорошо, что стало универсальным инструментом – и осталось таковым до наших дней. Крестовые походы, джихад, религиозные войны Европы шестнадцатого-семнадцатого веков, современные конфликты на Ближнем Востоке – везде один и тот же механизм: война освящается именем Бога, враг объявляется врагом Бога, убийство становится священным долгом.

Бог очень удобен на войне. Он всегда на нашей стороне – в этом можно не сомневаться, потому что жрецы подтвердят. Он всегда против врага – потому что враг не такой, не правильный, не так молится, не тем богам, не теми словами. И бог обещает награду тем, кто умрёт за него, – а значит, смерть на войне перестаёт быть просто смертью и становится жертвой, подвигом, началом вечной жизни. Сколько людей погибло под этим лозунгом за всю историю человечества? Никто не считал. Число, вероятно, не поддаётся воображению...

Итак, подведём итог уже написанному повествованию.

С возникновением городов и государств религия претерпевает качественное изменение. Она перестаёт быть личным делом человека и его духов и становится государственным институтом. Жречество профессионализируется и монополизирует доступ к богу. Боги из сил природы превращаются в космических оправдателей существующего социального порядка. Страдание объясняется и принимается через концепцию загробного воздаяния. Война освящается именем бога и становится священной. Всё это вместе создаёт систему такой устойчивости и такой эффективности, что она просуществовала тысячелетия – меняя форму, меняя имена богов, меняя языки молитв, но сохраняя неизменной свою суть. Суть, которую можно сформулировать одной фразой: религия служит власти. Иногда – осознанно и цинично. Иногда – искренне, с полной верой в то, что именно так оно и должно быть. Но всегда – служит.

Есть ли в этой картине место для истинного Создателя? Есть. Но не там, где его ищут верующие. Об этом – дальше.

Что осталось за кадром? Бог без религии

Мы прошли долгий путь в этой первой главе. От костра палеолита – через пещерные рисунки, через шамана в трансе, через первые города с их зиккуратами и профессиональными жрецами – до государственной религии как инструмента власти, войны и социального контроля. Путь этот был намеренно подробным – потому что без этого фундамента всё последующее повисает в воздухе. Нельзя говорить о Библии, не понимая, в каком мире она возникла. Нельзя говорить об Иисусе, не понимая, что такое жречество и почему оно делает то, что делает. Нельзя говорить о религии как феномене, не увидев её корней – грубых, земляных, совершенно не небесных корней.

Но теперь я хочу остановиться. И сказать нечто, что может показаться неожиданным после всего сказанного выше.

За всем этим человеческим – слишком человеческим – нагромождением страха, корысти, власти и обмана, за всеми жрецами и их монополиями, за всеми войнами во имя богов и за всеми концепциями загробного воздаяния, удобно усмиряющими недовольных, – за всем этим есть нечто другое. Нечто, что не служит продуктом человеческого страха или человеческой корысти. Нечто, что существовало до первого шамана и будет существовать после последнего жреца. Нечто, к чему все эти религиозные конструкции тянулись – неловко, криво, с чудовищными искажениями – но тянулись. Потому что это нечто реально. Потому что его не может не быть.

Я говорю о Создателе.

Не о боге шумеров – капризном, кровожадном, требующем жертв и прислуживания. Не о египетском Амоне – великом, но неотделимом от интересов фиванского жречества. Не о Яхве ранних книг Ветхого Завета – этом поразительном персонаже, о котором мы поговорим подробно и беспощадно в своё время. Не о богах греческого Олимпа – этих бессмертных людях с их мелочными ссорами и великолепными телами. Я говорю о Том, Кто стоит за всеми этими образами и Кого ни один из них не смог передать даже приблизительно.

Что это? Кто это? Вот вопрос, который я хочу поставить перед читателем в конце этой главы. Не как риторический вопрос – как настоящий, требующий честного ответа.

Посмотрите на вселенную. Не в поэтическом смысле – в буквальном. Посмотрите на то, что наука открыла нам за последние несколько столетий – и особенно за последние сто лет.

Вселенная существует примерно тринадцать миллиардов восемьсот миллионов лет. Она содержит, по разным оценкам, от ста-двухсот миллиардов до двух триллионов галактик – и это только в наблюдаемой её части; точное число остаётся предметом научных дискуссий. В крупных галактиках – сотни миллиардов звёзд, в карликовых – миллионы. Только в нашей галактике, Млечном Пути, по современным оценкам, от двухсот до четырёхсот миллиардов звёзд. Наше Солнце – одна из них. Рядовая, средняя по размеру, ничем особо не примечательная звезда где-то на периферии галактического диска.

И вот на одной из планет, вращающихся вокруг этой рядовой звезды, возникла жизнь. Сначала – одноклеточная, примитивная, едва отличимая от химии. Потом – сложнее, разнообразнее, богаче. Четыре миллиарда лет эволюции – и вот существо, которое может сидеть и думать о вселенной. Которое может задать вопрос: откуда всё это? Которое может написать симфонию, вывести математическую теорему, влюбиться, пожертвовать жизнью ради другого, почувствовать красоту заката и красоту доказательства.

Случайность ли это? Честный ответ – мы не знаем. Наука честно говорит: мы не знаем, почему константы вселенной таковы, что делают возможной жизнь. Мы не знаем, почему из ничего возникло что-то. Мы не знаем, что было до Большого взрыва – и было ли вообще «до». Мы не знаем, служит ли возникновение разума случайным побочным эффектом физических процессов или чем-то большим.

Наука не знает. И это честно. Наука – лучший из известных нам инструментов познания реальности – упирается в стену в этих фундаментальных вопросах. Не потому что она плоха. А потому что вопросы больше инструмента.

И вот здесь – в этом пространстве незнания, в этом зазоре между тем, что наука может объяснить, и тем, что она объяснить не может, – живёт вопрос о Создателе. Не в пространстве невежества – там жили боги первобытного человека, объяснявшие грозу и болезнь. Именно в пространстве знания, у самой его границы, там, где самые умные и самые честные учёные признают: дальше мы не видим...

Антропный принцип – концепция, которую физики и космологи обсуждают со второй половины двадцатого века – говорит о следующем. Фундаментальные константы нашей вселенной – скорость света, гравитационная постоянная, масса электрона, соотношение сил фундаментальных взаимодействий – настроены с поразительной точностью. Если бы любая из них отличалась от нынешнего значения на ничтожно малую величину – вселенная была бы абсолютно иной. В большинстве случаев – абсолютно мёртвой. Без звёзд, без планет, без химии, без жизни. Физики называют это «тонкой настройкой вселенной». И они спорят о том, что это означает.

Одни говорят: это просто случайность. Если существует бесконечное множество вселенных с разными константами – а теория струн и некоторые версии квантовой механики допускают это – то мы неизбежно живём именно в той, где константы таковы, что позволяют нам существовать. Потому что в других мы бы не существовали и не задавали бы этот вопрос.

Другие говорят: это слишком изощрённое совпадение, чтобы быть случайностью. Когда стрелок раз за разом попадает в яблочко – мы не говорим, что это случайность. Мы говорим, что стрелок умеет стрелять. Вселенная слишком точно настроена на жизнь, чтобы это было случайным.

Я не физик и не претендую на разрешение этого спора. Но я замечаю вот что: даже в рамках самых строгих научных дискуссий вопрос о том, случайна ли эта настройка, остаётся открытым. Ни одна из сторон не может доказать свою правоту окончательно. А это означает, что утверждение «Создатель есть» – не менее научно обоснованно, чем утверждение «Создателя нет». Оба утверждения находятся за пределами того, что наука может верифицировать.