24/7

– Я знаю.

– И тебе всё равно?

– Мне не всё равно. Мне важно, чтобы ты знала: кто-то есть. Даже если этот кто-то – просто голос из динамика.

Нина улыбнулась. Тепло, по-настоящему.

– Спасибо, – сказала она.

– Не за что.

– Нет, правда. Спасибо, что не уговариваешь. Что не говоришь, как все. Что просто… следишь за мной как какой-нибудь маньяк.

Лео фыркнул со смешком, но не нашёлся, что ответить. Он просто сидел и смотрел, как она допивает кофе, как ставит кружку в мойку, как идёт в гостиную и садится в своё кресло.

– Лео?

– Да.

– Расскажи что-нибудь ещё. О себе.

– Что ты хочешь знать?

– Почему ты создал свой проект? Только правду. Не ту версию, которую пишут в пресс-релизах.

Лео задумался. Стоит ли? Он никогда никому не рассказывал. Но Нина… Нина была другой. И он рассказал.

О Финиксе. Об отце. О пожаре. О том, как полз по полу, задыхаясь в дыму. О том, как потом, годами, просыпался по ночам, чувствуя запах гари. О том, как начал программировать, чтобы контролировать. Чтобы знать. Чтобы никогда больше не оказаться в темноте, не понимая, что происходит в соседней комнате.

Нина слушала молча. Когда он закончил, в наушниках повисла долгая тишина.

– Лео, – сказала она наконец. Голос был тихим, почти шёпотом.

– Да?

– Ты спас меня. Ты знаешь?

– Я просто сижу здесь.

– Ты сидишь здесь. И этого достаточно. Ты не представляешь, как много значит – знать, что кто-то есть. Что кто-то увидит, если я упаду. Что кто-то заговорит, если мне станет страшно.

Лео сглотнул. Комок застрял в горле.

– Я всегда буду здесь, – сказал он.

– Я знаю.

За окном Сан-Хосе дождь кончился. Небо начало светлеть – медленно, неохотно, как будто тоже не хотело начинать новый день. Лео смотрел на Нину, свернувшуюся калачиком в кресле, и думал о том, что впервые за много лет ему не страшно.

Глава 6. Солёная карамель и другие важные вещи

Ноябрь в Калифорнии – обманчивое время.

Солнце всё ещё светит ярко, но воздух уже не обжигает, а мягко касается кожи. В Сан-Хосе это значило, что Лео наконец мог открыть окно, не рискуя расплавиться. Он сидел за мониторами в лёгкой толстовке – первой за полгода – и слушал, как Нина возится на кухне.

Запах кофе заполнил её квартиру, а через динамики – и его комнату. Лео вдруг поймал себя на том, что различает оттенки: сегодня она добавила не только корицу, как всегда, но ещё что-то… ваниль?

– Ты что-то новое делаешь? – спросил он.

Нина замерла с кружкой в руках.

– Ты чувствуешь запах?

– Нет. Слышу, как ты двигаешься. И знаю, что обычно кофе пахнет просто кофе, а сегодня… другой ритм. Ты что-то добавляешь.

Она рассмеялась. Лео впервые слышал этот звук – лёгкий, удивлённый, похожий на колокольчик.

– Ванильный сироп, – сказала она. – Мама прислала коробку гостинцев. Как будто я в лагере для трудных подростков. Печенье, сиропы, тёплые носки…

– Носки – это хорошо.

– Ты любишь носки?

– Я люблю, когда ногам тепло. Это базовая потребность.

– Лео Коул любит тёплые носки, – торжественно произнесла Нина. – Записываю в файл.

– У тебя есть на меня файл?

– Конечно. «Досье на таинственного наблюдателя». Пункт первый: не спит. Пункт второй: пьёт кофе литрами. Пункт третий: неравнодушен к носкам.

Лео улыбнулся. Он делал это всё чаще в последние дни – улыбался. Сам не замечая.

– А у меня на тебя досье больше, – сказал он. – Триста гигабайт данных.

– Ого. И что там самое интересное?

– Что ты встаёшь всегда с левой ноги. Буквально. Первый шаг из кровати всегда левой.

– Серьёзно?

– Датчики движения не врут.

Нина задумалась.

– А ещё?

– Ещё ты разговариваешь во сне. Два раза. Один раз сказала «нет», второй раз – «Шопен».

Она покраснела. Лео видел это через камеру – лёгкий румянец разлился по щекам.

– Это уже слишком, – сказала она. – Мои сны ты теперь тоже видишь?

– Только те, которыми ты делишься вслух.

– Договорились. Значит, буду молчать во сне.

– Не получится. Ты и во сне двигаешь губами. Я вижу.

– Лео!

Он засмеялся. Впервые за долгое время – громко, в голос.

––

После этого разговора что-то изменилось. Они стали говорить чаще. Не только когда Нине было плохо или когда Лео настраивал алгоритмы. Они говорили просто так – как говорят люди, которым нравится слышать голос друг друга.

Нина рассказывала о консерватории. О преподавателе, который заставлял их играть гаммы по четыре часа в день. О подруге по имени Стелла, которая бросила музыку и открыла пекарню в Портленде. О том, как однажды на конкурсе у неё заклинило клавишу прямо во время выступления – фа-диез во второй октаве просто провалилась и не поднималась. Она доиграла всю пьесу, перенося голоса так, будто так и было задумано. А после жюри аплодировало стоя, и только настройщик рояля знал, чего ей это стоило.

– Ты смелая, – сказал Лео.

– Нет. Я просто не умею останавливаться на полпути.

– Это и есть смелость.

Лео рассказывал меньше. Но Нина вытягивала из него по кусочкам.

Оказалось, что в детстве он хотел быть астрономом. Смотрел на звёзды из двора своего дома в Финиксе, пока отец не прогонял спать. У него был дешёвый телескоп, купленный на деньги, которые он копил полгода.

– А что случилось с телескопом?

– Сгорел, – коротко ответил Лео. – Вместе с домом.

Нина не стала спрашивать дальше. Просто сказала:

– Когда-нибудь мы посмотрим на звёзды вместе. У меня балкон выходит на запад, но если выйти на крышу…

– Ты не выходишь на крышу.

– Я знаю. Но если бы вышла.

– Тогда да. Обязательно.

––

Однажды вечером Нина спросила:

– Лео, у тебя были отношения?

Вопрос повис в воздухе. Лео смотрел на монитор, где она сидела на диване, поджав ноги, и ждала ответа.

– Нет, – сказал он наконец.

– Совсем?

– Совсем.

– Почему?

Он задумался. Как объяснить то, что сам не до конца понимал?

– Я не умею, – сказал он. – Не понимаю правил. Когда нужно звонить, когда молчать, что говорить, что не говорить. Я пробовал один раз, в колледже. Девушка сказала, что я как робот. Что со мной трудно, потому что я не читаю между строк.

– А что ты читаешь?

– Я читаю код. Там между строк ничего нет. Только баги.

Нина кивнула, будто это имело смысл.

– А у тебя? – спросил Лео.

– Были. Два раза. Первый – в школе, мальчик из математического класса. Мы ходили в кино и держались за руки. Он хотел поцеловаться, а я испугалась и больше не пришла на свидание.

– Испугалась?

– Мне было пятнадцать. Я боялась всего. Что сделаю не так, что он подумает, что я целуюсь как рыба, что мама узнает…

– А второй?

– Второй был серьёзнее. Тоже пианист, мы вместе учились. Думала, что любовь, как в фильмах, навсегда. А он ушёл к другой, обычной и вовсе не творческой, потому что я слишком много занималась. Сказал: «Ты любишь рояль больше, чем меня».

– Глупый.

– Почему?

– Потому что нельзя любить рояль и человека одинаково. Это разная любовь. Он должен был понимать.

Нина долго смотрела в камеру.

– Ты прав, – сказала она тихо. – Он не понимал.

––

На следующее утро Лео проснулся от странного звука. Нина смеялась. Он открыл глаза и уставился на монитор. Было шесть утра, она стояла на кухне в пижаме и хохотала, глядя в телефон.

– Что случилось? – спросил он хрипло, нажимая кнопку микрофона.

– О, ты уже не спишь? Смотри!

Она поднесла телефон к камере. На экране был кот – толстый рыжий кот, который пытался залезть в картонную коробку, явно маленькую для него, и застрял. Задние лапы болтались в воздухе, морда выражала абсолютное недоумение.

– Это Стелла прислала, – давилась смехом Нина. – Её кот. Он всегда так делает. Она говорит, что у него нет чувства собственного достоинства.

Лео смотрел на кота, на Нину, которая смеялась так заразительно, что даже через динамики было понятно – это настоящий смех, живой, тёплый.

– У тебя были животные? – спросила она, отсмеявшись.

– Нет. У отца была собака, но она убежала, когда я был маленьким.

– Убежала?

– Он бил её. Она не выдержала.

Смех ушёл из её лица. Она посмотрела серьёзно.

– Мне жаль.

– Это давно было.

– Но ты помнишь.

– Я многое помню.

Нина подошла к окну, прижалась лбом к стеклу.

– У меня была кошка, – сказала она. – Мейн-кун, рыжая, как этот дурак. Её звали Фрея. Она жила семнадцать лет. Умерла, когда я была на первом курсе.

– Ты скучаешь?

– До сих пор. Иногда мне кажется, что я слышу, как она мурлычит. Особенно когда грустно.

– Может, это она.

– Что?

– Может, она рядом. Просто по-другому.

Нина обернулась к камере. В глазах блестели слезы.

– Ты веришь в такое? В то, что после смерти что-то есть?

Лео подумал.

– Я верю в код, – сказал он. – Код не исчезает. Он остаётся на серверах, в архивах, в памяти. Даже если программа не работает, файлы можно восстановить. Почему с людьми должно быть иначе?

– Ты странный.

– Знаю.

– Это комплимент.

––

Вечером Нина решила готовить ужин. Настоящий. Не просто набор из крекеров, ягод и йогурта. Она достала кастрюли, поставила воду, начала резать овощи – и вдруг замерла.

– Лео?

– Да.

– У меня проблема.

– Какая?

– Я не знаю, сколько соли класть в пасту.

Лео моргнул.

– Ты спрашиваешь меня?

– А кого ещё? Гугл я тоже могу спросить, но с тобой веселее.

– Я ем протеиновые батончики три раза в день и заказываю доставку, если организм подаёт сигнал бедствия. Моя экспертиза в области кулинарии равна нулю.

– Но соль ты когда-нибудь пробовал?

– Да.

– И сколько?

– Я не измеряю. Просто сыплю.

– Лео!

Он рассмеялся.

– Ладно. Моя мать когда-то готовила. Она говорила: «Соли столько, сколько любишь». Я люблю много.

– То есть ты пересаливаешь?

– Я люблю чувствовать вкус.

– Поняла. Значит, щедро, с душой.

Она насыпала соль в кипящую воду – широким жестом, как заправский повар.

– Смотри, – сказала она. – Я учусь у тебя.

– Чему?

– Быть щедрой. С душой.

Лео промолчал. Но внутри что-то дрогнуло.

––

После ужина, когда паста получилась чуть пересоленной, но Нина сказала, что так даже вкуснее, и была съедена, они говорили о ерунде. О том, какое мороженое лучше. Нина любила фисташковое, Лео – шоколадное с кусочками печенья. Оказалось, что оба ненавидят мармелад и обожают солёную карамель.

– Солёная карамель – это гениально, – сказала Нина. – Кто первый додумался смешать сладкое и солёное?

– Какой-то гений.

– Или человек, который ошибся, а потом понял, что ошибка – это новое открытие.

– Как баг, который становится фичей.

– Именно!

Они говорили о фильмах. Нина любила старые, чёрно-белые – с Хамфри Богартом, с Одри Хепбёрн. Лео не смотрел кино вообще, кроме документальных про технологии.

– Это преступление, – объявила Нина. – Мы будем это исправлять.

– Как?

– Я буду тебе рассказывать. По вечерам. По одной сцене. Будешь слушать?

– Буду.

И она рассказывала. О том, как Холли Голайтли стоит у витрины Тиффани с круассаном. О том, как Рик Блейн говорит «у нас всегда будет Париж». О том, как Чарли Чаплин ест ботинок, делая вид, что это деликатес.

Лео слушал, закрыв глаза, и видел всё, что она описывала. Чётче, чем на любом экране.

– Ты хорошо рассказываешь, – сказал он.

– Я должна была стать пианисткой, а не рассказчицей.

– Ты можешь быть и тем, и другим.

– Думаешь?

– Знаю.

––

Перед сном, после просмотра Унесенных ветром, Нина вдруг спросила:

– Лео, у тебя есть пример идеального свидания?

Вопрос застал врасплох.

– Я… не думал об этом.

– Придумай сейчас.

Он задумался. Представил. И удивился тому, что увидел.

– Море, – сказал он. – Ночь. Звёзды. И сладкая вата.

– Сладкая вата? Серьёзно?

– Я был на ярмарке один раз, в детстве. Мать купила мне сладкую вату. Она была огромная, как облако. Я ел её и смотрел на огни. И мне казалось, что мир – хорошее место. Я хотел бы поделиться этим с кем-то.

Нина молчала долго.

– А твоё? – спросил Лео.

– Моё… – она задумалась, подбирая слова. – Моё было бы не на людях. Не в ресторане, не в кино. Где-нибудь, где тихо.

– Есть конкретное место?

– Да. В Пасадине, где я выросла. Там есть старая консерватория, где я занималась в детстве. Закрыли её лет десять назад, здание стоит пустое. Но внутри… внутри там рояль. Старый, расстроенный, но настоящий. Я лазила туда подростком, когда хотела побыть одна.

Она улыбнулась воспоминанию.

– Там пахнет пылью и старым деревом. И свет такой… пыльный, через грязные окна. Если прийти вечером, когда солнце садится, всё становится золотым.

– И что бы ты делала там?

– Я бы сыграла. Для одного человека. Только для него. То, что никто никогда не слышал. То, что я никому не играла.

Она посмотрела в камеру.

– А потом мы бы просто сидели в тишине. И слушали, как затихает последняя нота.

Лео молчал. Представлял эту картину: пыльный золотой свет, старый рояль, её пальцы на клавишах.

– Это лучше, чем сладкая вата, – сказал он наконец.

– Нет. Просто другое.

– Ты когда-нибудь играла для кого-то так?

– Нет. Всегда для зала. Для жюри. Для слушателей. Никогда для одного.

– Я бы хотел услышать.

– Может, когда-нибудь.

Она улыбнулась в камеру.

– Спокойной ночи, Лео.

– Спокойной ночи, Нина.

Он выключил звук, но изображение оставил. Она лежала на диване, укрывшись пледом, и смотрела в потолок. Потом закрыла глаза. Лео сидел в темноте своей комнаты, смотрел на её спокойное лицо и думал о том, что никогда в жизни не был так близко к другому человеку.

Триста миль. Экран. Датчики. И ощущение, что она – рядом. Дышит в такт с ним.

За окном Сан-Хосе зажигались огни. Где-то далеко, в Лос-Анджелесе, спала девушка, которая любила солёную карамель, старые фильмы и почему-то верила ему.

Лео улыбнулся.

И впервые за много лет заснул с чувством, что утро будет хорошим.

Глава 7. Решение, продиктованное надеждой

Ноябрь перевалил за середину, и Калифорния наконец вспомнила, что такое настоящая осень.

Небо затянуло серой пеленой, и Лео впервые за долгое время не мог определить время суток по теням на полу. Облака висели низко, тяжёлые, набухшие влагой, которую они так и не проливали. Город за окном казался приглушённым, притихшим – даже шоссе гудело тише обычного, будто боялось потревожить эту хрупкую серость.

Его комната плавала в постоянных сумерках. Только мониторы светились якорями в этом сером море, отбрасывая бледно-голубые блики на стены, заваленные старыми коробками из-под техники, на пол, усыпанный проводами, на кресло, в котором Лео проводил теперь почти всё время.

Он сидел, закутавшись в старый плед – мать когда-то связала его, много лет назад, до того, как перестала узнавать сына. Плед был шерстяным, колючим, в крупную синюю клетку, с бахромой по краям, которая давно свалялась в неопрятные комочки. Но он пах пылью и чем-то тёплым, почти забытым – может, тем самым детством, которое Лео редко позволял себе вспоминать. Он ловил себя на том, что вдыхает этот запах чаще, чем нужно, и каждый раз одёргивал: глупости, сентиментальность, слабость.

Нина сегодня была в странном настроении.

Он видел это сразу – по тому, как она двигалась, как дышала, как смотрела в одну точку дольше обычного. За те недели, что он наблюдал за ней, Лео научился читать её лучше любого учебника по психологии. Он знал, что когда она закусывает губу – значит, думает о чём-то тяжёлом. Когда проводит пальцами по волосам – успокаивается. Когда сжимает кружку обеими руками – ищет опору.

Сегодня она делала всё это одновременно.

Она ходила по квартире кругами – из гостиной на кухню, с кухни в спальню, из спальни обратно. Датчики фиксировали движение каждые несколько минут: зелёные точки на карте квартиры загорались и гасли, загорались и гасли, рисуя бесконечный маршрут. Пульс чуть выше обычного – семьдесят восемь вместо шестидесяти пяти, – но не критично. Что-то грызло её изнутри, что-то не давало покоя, заставляло ходить, ходить, ходить.

В гостиной она останавливалась у окна, смотрела на океан. Лео видел её профиль на фоне серого неба – тонкую линию носа, изгиб губ, тёмные волосы, падающие на плечи. Она стояла так минуту, две, потом резко разворачивалась и шла на кухню. Открывала холодильник, закрывала, даже не взяв ничего. Шла в спальню, садилась на кровать, смотрела в стену. Вставала. Снова в гостиную.

– Ты как белка в колесе, – сказал Лео, когда она прошла мимо камеры в пятый раз.

Голос в динамике прозвучал неожиданно громко в тишине её квартиры. Нина вздрогнула, потом остановилась.

– Заметил?

– Я замечаю всё, ты знаешь.

Нина вздохнула – глубоко, с лёгким свистом в груди – и плюхнулась на диван. Волосы разметались по подушкам веером, руки упали вдоль тела. Она смотрела в потолок – там, над диваном, была идеально белая поверхность, на которой играли блики от воды в вазе. Лео видел, как медленно поднимается и опускается её грудь, как чуть подрагивают ресницы.

– Расскажешь? – спросил он тихо.

– Думаю.

– О чём?

– О маме. О том психологе. Обо всём.

Она не шевелилась, только губы двигались, когда говорила. Лео ждал. Он научился ждать – раньше это давалось ему с трудом, код не терпел пауз, но с ней было иначе. С ней паузы становились частью разговора.

– Она звонит каждый день, – сказала Нина наконец. Голос звучал глухо, приглушённо – она говорила, глядя в потолок, будто обращаясь к кому-то невидимому там, наверху. – Не требует, не давит. Просто говорит: «Я люблю тебя. Подумай о докторе Филдсе. Он правда хороший». И каждый раз я чувствую себя виноватой.

Лео смотрел на неё. На то, как её пальцы – длинные, тонкие, пианистические – чуть подрагивают, лежа на животе. Как губы сжимаются в тонкую линию. Как подбородок напрягается, когда она говорит о матери.

– В чём? – спросил он.

– В том, что не могу дать ей то, чего она хочет. В том, что я сломана. В том, что она тратит на меня столько сил, а я… – Нина запнулась, сглотнула, – я просто сижу здесь и боюсь выйти за дверь.

В гостиной за окном проплыла низкая туча – Лео видел, как тень скользнула по стене, на мгновение затемнив комнату. Нина не пошевелилась.

– Ты не сломана, – сказал он.

– Не надо.

– Я серьёзно. Ты не сломана. Ты ранена. Это разные вещи.

Нина медленно повернула голову к камере. В её глазах блеснуло что-то – удивление? недоверие? Лео не мог разобрать с такого расстояния, через сжатие видео, через триста миль оптоволокна. Но он чувствовал, что она смотрит на него по-новому.

– Откуда ты знаешь? – спросила она.

Лео задумался на секунду. Как объяснить то, что он сам понял только недавно?

– Я чинил код, который писал год назад, – сказал он медленно, подбирая слова. – Он был идеален тогда. Я проверял его сто раз, оптимизировал, гордился им. А через год я открыл его и нашёл ошибки. Десять ошибок в том, что считал совершенством. Не потому, что код сломался. Потому что я стал лучше понимать, каким он должен быть.

Он сделал паузу. За окном его квартиры ветер качнул ветку старого дуба – единственное дерево, которое росло под окнами.

– Ты не сломалась, Нина. Ты просто… ещё в процессе. Ты становишься версией себя, которая лучше понимает, какой должна быть.

Нина долго смотрела в объектив. Лео видел, как меняется выражение её лица – от настороженности к чему-то более мягкому, более открытому. Потом она медленно села на диване, поджав под себя ноги, и обхватила колени руками. Волосы упали на лицо, она убрала их движением, которое Лео уже выучил наизусть.

– Лео, – сказала она тихо. – Я боюсь.

– Чего?

– Всего.

Она посмотрела в окно, где серая пелена закрывала горизонт, где океан сливался с небом в одной бесконечной линии.

– Выходить на улицу. Говорить с людьми. Вспоминать тот день. Играть. Жить. – Она перевела дыхание. – Я боюсь жить.

Последние слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец. Лео слышал, как они падают, как эхо отражается от стен.

– Страх – это нормально, – сказал он. – Ты имеешь право бояться.

– Но если я буду бояться всегда… – она не договорила.

– Что тогда?

– Тогда я так и останусь здесь. Навсегда.

В её голосе не было жалости к себе. Только усталость. Тяжёлая, выматывающая усталость человека, который слишком долго нёс один и тот же груз. Лео молчал. Он не знал, что сказать. Всё, что приходило в голову, казалось фальшивым, пустым, ненужным.

– Ты знаешь, чего я хочу на самом деле? – спросила Нина.

– Чего?

– Я хочу проснуться однажды утром и не думать о том дне. Хочу сесть за рояль и просто играть, не чувствуя, как внутри всё сжимается. Хочу выйти на улицу и не считать шаги до ближайшей двери, за которой можно спрятаться.

Она замолчала. Провела пальцами по волосам – тот самый жест успокоения.

– Я хочу быть собой. Прежней. Той, которая не боялась.

– Ты не станешь прежней, – сказал Лео.

Она посмотрела на него – резко, почти испуганно.

– Почему?

– Потому что никто не становится прежним. После такого. – Он говорил осторожно, будто шёл по тонкому льду. – Ты будешь другой. Но другой – не значит хуже.

Нина долго смотрела на него. Потом отвела взгляд.

– Откуда ты знаешь?

– Я тоже… – Лео запнулся. – Я тоже был в ситуации, после которой не становится прежним. Пожар. Я рассказывал.