24/7

Нина стояла неподвижно. Телефон выскользнул из пальцев и упал на пол – глухой стук, который Лео услышал даже через динамики.

Она не наклонилась поднять его. Она смотрела в одну точку на стене, и Лео видел, как её лицо меняется. Как уходит цвет. Как расширяются зрачки. Как дыхание становится поверхностным, частым, как у загнанного зверя.

График пульса взлетел до ста сорока.

– Нет, – сказал Лео вслух. – Нет, нет, нет.

Он лихорадочно защёлкал мышкой, открывая интерфейс экстренных сценариев. Умный дом умел справляться с паническими атаками – для этого и создавался. Приглушённый свет. Медленная музыка. Голос, который говорит дышать.

Но сценарий не активировался. Потому что триггером должно было быть что-то извне – а Нина просто стояла. Молча. Стеклянная.

– Активировать протокол 7, – скомандовал Лео системе.

Голосовой помощник ответил:

– Протокол 7 требует голосовой команды пользователя или ручной активации с пульта.

– Чёрт.

Нина начала оседать. Медленно, как дерево, которое подрубили под корень. Колени подогнулись, руки скользнули по столешнице, и она опустилась на пол кухни, прижавшись спиной к нижним шкафчикам.

Она не плакала. Не кричала. Она просто сидела, обхватив колени руками, и смотрела в пустоту. Дыхание – частые, рваные всхлипы. Пульс – сто пятьдесят два.

Лео смотрел на это через камеру и чувствовал, как его собственное сердце колотится где-то в горле.

– Активировать протокол 7 вручную, – сказал он. – Административный доступ. Леонард Коул, архитектор.

Система помолчала секунду – проверяла права доступа.

– Доступ предоставлен. Протокол 7 активирован.

В квартире Нины приглушился свет. Из динамиков полилась тихая музыка – фортепиано, что-то медленное, мажорное. Эрик Сати, определила система по её старым плейлистам. Голос, синтезированный, мягкий, сказал:

– Нина. Вы в безопасности. Попробуйте дышать медленнее. Вдох… выдох…

Она не реагировала.

– Вдох… выдох…

Лео смотрел на экран и вдруг понял: голос помощника не работает. Слишком чужой. Слишком механический. Она слышит в нём не заботу, а безразличие.

Он сам не знал, как решение пришло в голову. Это было неправильно. Это нарушало все протоколы. Это могло стоить ему работы. Лео отключил голос помощника. Включил свой микрофон.

И заговорил.

– Нина.

Собственный голос показался ему чужим – хриплым, неуверенным. Он никогда не говорил с ней. Никогда не произносил её имени вслух, зная, что она услышит. Она не пошевелилась.

– Нина, это… это дом. То есть я – дом. То есть система. Слушай, это сложно. Но ты сейчас в безопасности. Ты слышишь? Ты у себя дома. Никто не войдёт. Никто не тронет тебя.

Она моргнула. Лео закусил губу. Паника застилала глаза.

– Я вижу твой пульс. Он слишком высокий. Тебе нужно дышать. Медленно. Давай вместе. Вдох… – он сделал паузу, сам вдохнул, – и выдох.

Нина подняла глаза к потолку, к камере, и смотрела прямо на него. Сквозь объектив. Впервые за одиннадцать дней она видела его – хотя не знала, что он существует.

– Ещё раз, – сказал Лео. – Вдох… выдох. Хорошо. Ещё.

Она дышала. Медленно, сбивчиво, но дышала. Пульс начал падать – сто сорок восемь, сто сорок три, сто тридцать восемь.

– Молодец, – выдохнул Лео. – Ты молодец.

Нина закрыла глаза и откинула голову на шкафчик. Минута прошла в тишине. Пульс упал до ста десяти. Дыхание выровнялось.

– Кто ты? – спросила она вдруг.

Голос был тихим, севшим, но в нём не было истерики. Только усталость. Лео молчал.

– Ты не машина, – сказала она. – Машины не говорят «молодец».

– Я… – Лео запнулся. – Я инженер. Я настраиваю систему.

– Ты видишь меня?

– Да.

– Всё время?

– Нет. Только когда ты в комнатах. Ванная – звук только, без видео. По протоколу.

Она горько усмехнулась.

– По протоколу. Значит, есть протоколы на такой случай?

– Нет, – честно ответил Лео. – На такой случай протоколов нет.

Нина открыла глаза и снова посмотрела в камеру.

– Зачем ты заговорил?

Лео подумал. Секунду. Две.

– Потому что голос помощника не работал, – сказал он. – А ты… тебе нужна была помощь.

Она молчала долго. Так долго, что Лео начал думать – может, отключиться? Может, сделать вид, что ничего не было?

– Как тебя зовут? – спросила она.

– Лео.

– Лео, – повторила она. – Ты там, в Сан-Хосе?

– Откуда ты знаешь?

– Я читала документы. Там написано «Palladium Innovations, штаб-квартира в Сан-Хосе». И я не думала, что за этим стоит живой человек. Думала, просто код.

– Я тоже думал, что просто код, – сказал Лео.

Нина слабо улыбнулась. Впервые за одиннадцать дней.

– Ты плохо врёшь, Лео.

– Я не вру.

– Ты сказал «просто код», но заговорил, когда мне было плохо. Значит, не просто код.

Лео не нашёлся, что ответить. Нина медленно поднялась, держась за столешницу. Ноги дрожали, но она стояла.

– Спасибо, – сказала она. – Правда.

– Не за что.

– Тебе не попадет?

– Попадет, – признал Лео. – Если узнают.

– Я не скажу.

Она подняла телефон с пола, посмотрела на экран, потом убрала в карман.

– Лео?

– Да?

– Ты ещё будешь там?

– Я всегда тут, – ответил Лео.

И только сказав это, понял, что это правда. Она кивнула, повернулась и медленно пошла в спальню. Лео выключил микрофон, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в висках.

Он только что нарушил всё, что можно нарушить. Если в корпорации узнают – увольнение. Если сенатор узнает – суд. Если Нина передумает и расскажет кому-нибудь – крах.

Лео открыл глаза и посмотрел на экран. Камера в спальне показывала Нину: она лежала на кровати, свернувшись калачиком, и смотрела в потолок.

– Спокойной ночи, Нина, – прошептал он.

Он не знал, был ли услышан, но ему показалось, что она чуть заметно улыбнулась.

Глава 4. Вещи, которые мы не говорим

После того разговора прошло три дня. Лео почти не спал. Он сидел за мониторами, пил кофе литрами и смотрел, как Нина живёт свою жизнь – теперь уже зная, что она знает о его присутствии. Это меняло всё.

Она не заговаривала первой.

Первые сутки после атаки она почти не выходила из спальни. Лео видел только тень за матовым стеклом двери, слышал приглушённые звуки шагов. Она ела крекеры, пила воду, один раз включила телевизор – какой-то старый фильм, чёрно-белый, с Гретой Гарбо. Лео не знал названия, но запомнил голос актрисы – низкий, грудной, он плыл по пустой квартире, как дым.

На второй день она вышла в гостиную.

Села в своё кресло у окна, поджала ноги и уставилась на улицу. Лос-Анджелес лежал перед ней – пальмы, крыши, далёкая полоска океана на горизонте. Она смотрела на него долго, очень долго, а потом вдруг сказала, не поворачивая головы:

– Ты здесь?

Лео вздрогнул. Кофе пролился на клавиатуру – он чертыхнулся, вытер рукавом, надел наушники и включил микрофон.

– Да.

– Я не вижу камер, – сказала она. – Где ты меня видишь?

– В гостиной три камеры. Одна над дверью, две в углах, за растениями.

Она медленно повернула голову и посмотрела на фикус в углу.

– Не вижу.

– Они маленькие. Точка.

– А-а.

Пауза.

– Ты смотрел на меня всё это время? – спросила она. В голосе не было обвинения. Скорее любопытство.

– Не всё. Только когда ты в комнатах.

– А я сейчас где?

– В гостиной. В кресле.

Она кивнула сама себе.

– Странно, – сказала она. – Я знаю, что ты там, но не чувствую этого. Раньше, когда за мной следили – ну, в смысле, люди следили, – я всегда чувствовала. Кожей. А тут нет.

– Кто за тобой следил? – спросил Лео и сразу пожалел. Слишком личный вопрос. Слишком близко.

Но Нина ответила легко:

– Папина охрана. После того случая. Они ходили за мной везде. В магазин, в кафе, в консерваторию. Я думала, схожу с ума. Чувствовала их взгляды всегда – затылком, спиной. А потом перестала выходить, и они ушли.

Лео молчал. Он смотрел на её профиль – точеный, почти прозрачный на фоне окна – и пытался представить, каково это: жить под взглядами, от которых не спрятаться.

– Теперь ты мой охранник, – усмехнулась она. – Только ты далеко.

– Я близко, – сказал Лео. – Насколько может быть близко человек через экран.

Она повернулась к камере. Посмотрела прямо в объектив.

– Покажи себя.

– Что?

– Покажи, как ты выглядишь. Я показываю тебе свою жизнь каждый день. Можешь показать хоть что-то взамен?

Лео замер. Он ненавидел своё лицо. Не в смысле комплексов – просто оно было чужим. Он редко смотрелся в зеркало, не фотографировался, не ставил аватарки в корпоративных чатах. Для коллег он был просто голосом и строчками кода.

– Не хочешь – не надо, – сказала Нина. – Я понимаю.

– Нет, – Лео сам удивился тому, как быстро ответил. – Подожди.

Он включил камеру на ноутбуке. Та, что была встроена в монитор, смотрела прямо на него. На экране высветилось его лицо – усталое, небритое, с тёмными кругами под глазами и взлохмаченными волосами.

Он сделал скриншот и отправил на сервер.

– Сейчас, – сказал он. – Я скину в систему. Посмотри в телефоне.

Нина потянулась к айфону, лежащему на подоконнике. Провела пальцем по экрану. Замерла.

Лео смотрел, как она рассматривает его фотографию, и чувствовал себя обнажённым. Хуже, чем голым – голым перед незнакомым человеком, который видит его впервые.

– Ты моложе, чем я думала, – сказала она наконец.

– Сколько ты думала?

– Лет сорок. Ты говоришь как старик.

Лео не знал, смеяться или обижаться.

– А ты? – спросил он. – Ты сколько думала про себя?

– Я не думаю про себя, – она отложила телефон. – Я стараюсь не думать вообще.

––

С этого дня они начали говорить.

Не всё время. Не часами. Короткими очередями, как радисты в эфире: она что-то говорила, он отвечал, потом снова тишина. Лео узнавал её по кусочкам. Она выросла в Пасадине, в большом доме с бассейном и садом, который поливали мексиканские садовники по вторникам и пятницам. Отец был в политике с её рождения – сначала окружной прокурор, потом конгрессмен, теперь сенатор. Мать занималась благотворительностью и выглядела так, будто сошла с обложки журнала для богатых домохозяек.

– Они хотели, чтобы я была адвокатом, – рассказывала Нина. – Или политологом. Или вышла замуж за сына их друзей и просто была красивой.

– А ты?

– А я хотела играть.

Фортепиано появилось в её жизни, когда ей было шесть. Учительница пришла в дом, посмотрела на маленькую Нину, сидящую за роялем, и сказала матери: «У неё абсолютный слух. Это редкость». Мать улыбнулась и сказала: «Как мило».

– Они не запрещали, – говорила Нина. – Они просто не воспринимали всерьёз. Думали, это хобби. Пройдёт.

Не прошло.

Она поступила в Колберн – одну из лучших консерваторий Лос-Анджелеса. Играла по шесть-восемь часов в день. Участвовала в конкурсах. Получала награды. К двадцати трём годам у неё были концерты по всему штату, агент, который звонил каждую неделю, и фотографии в местных газетах под заголовками «Восходящая звезда».

Лео слушал и представлял: сцена, свет, рояль, сотни глаз в зале. И она – тонкая, прямая, с идеальной осанкой, пальцы летают над клавишами.

– Ты скучаешь по этому? – спросил он однажды.

Нина долго молчала. Потом сказала:

– Я скучаю по тишине, которая бывает после последней ноты. Когда зал ещё молчит, и ты слышишь только своё сердце. Это длится секунду. Потом аплодисменты. Но эта секунда… ради неё стоило жить.

– А теперь?

– Теперь у меня только тишина. Без нот.

––

Лео почти не рассказывал о себе. Не потому, что не хотел – просто не знал, что рассказывать. Его жизнь умещалась в несколько фактов, которые звучали жалко даже в собственной голове.

Но Нина спрашивала.

– Где твои родители? – спросила она как-то вечером. За окном у неё уже стемнело, а в Сан-Хосе солнце только садилось – три часа разницы, которые Лео ощущал каждой клеткой.

– Мать в Аризоне. В доме престарелых.

– Ты её навещаешь?

– Нет.

– Почему?

Лео посмотрел на стену. Там висела старая фотография, которую он так и не выбросил – мать, ещё молодая, с ним на руках. Ему было полгода. Она улыбалась.

– Она меня не узнаёт, – сказал он. – У неё деменция. Последний раз, когда я приехал, она приняла меня за своего брата. Который умер двадцать лет назад.

Нина молчала.

– Я плачу за её содержание, – добавил Лео. – Раз в месяц приходят отчёты. Этого достаточно.

– Не достаточно, – тихо сказала Нина.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что я тоже плачу за содержание. За своё. И отчётов недостаточно.

Лео не нашёлся, что ответить.

––

Отец Нины приехал на выходные. Лео узнал об этом за день – в календаре задач появилась запись: «Визит сенатора Хейза, 14:00–17:00, повышенные меры безопасности».

Он хотел предупредить Нину, но не знал, как. Сказать «твой отец приедет» – значит признать, что он следит за её календарём. Хотя она и так знала.

В субботу в два часа дня Лео сидел перед мониторами и смотрел, как к дому подъезжает чёрный внедорожник с тонированными стёклами. Нина стояла у окна. Она была в простом сером платье, без косметики, волосы собраны в небрежный пучок. Руки она сцепила перед собой так сильно, что побелели костяшки.

Лео посмотрел на график пульса – сто двадцать. Многовато.

Из машины вышел мужчина. Сенатору Ричарду Хейзу было под шестьдесят, но выглядел он на крепкие пятьдесят – седые виски, загорелое лицо, дорогой костюм без галстука. Он шёл к подъезду уверенно, как ходят люди, привыкшие, что двери открываются перед ними сами.

Нина не двинулась с места. Лео слышал, как открывается дверь. Шаги в прихожей. Пауза.

– Нина, – голос сенатора был глубоким, поставленным – голос человека, который десятилетиями говорил перед толпами.

– Здравствуй, папа.

Они стояли друг напротив друга в гостиной. Лео смотрел на них через три камеры сразу и чувствовал напряжение, которое можно было резать ножом.

– Ты хорошо выглядишь, – сказал сенатор.

– Я не выхожу из дома год. Я не могу выглядеть хорошо.

Он вздохнул. Прошёл к дивану, сел, положил руки на колени.

– Мы нашли тебе нового врача. Специалист по травме, лучший на западном побережье. Он готов приезжать на дом.

– Я не хочу.

– Нина.

– Я сказала, папа. Не хочу.

Сенатор сцепил пальцы. Лео видел, как он сдерживается – годами отточенная привычка не показывать эмоций.

– Ты не можешь жить так вечно, – сказал он тихо. – Это не жизнь.

– Это моя жизнь.

– Ты моя дочь.

– Я твоя дочь, которую ты не видел полгода. До этого – три месяца. Ещё раньше – четыре. Ты был слишком занят, папа. Штат, выборы, встречи. А теперь, когда я стала проблемой, ты нашёл время?

– Я никогда не считал тебя проблемой.

– Ты считал меня проектом, – голос Нины дрогнул. – Как школу, как карьеру, как замужество. Всё, что я делала, должно было работать на твой образ. А когда я сломалась, ты не знал, что делать с бракованным товаром.

Сенатор побелел.

– Не смей так говорить.

– Почему? Это неправда?

Он встал. Прошёлся по комнате. Остановился у фортепиано, провёл пальцем по крышке.

– Ты играешь? – спросил он.

– Нет.

– Почему?

Нина посмотрела на инструмент. Лео видел её лицо – оно стало каменным.

– Ты знаешь почему.

– Нина, тот концерт…

– Не произноси этого, – оборвала она. – Не смей произносить это здесь. В моём доме. Ты не был там. Ты не видел. Ты не имеешь права.

Сенатор замолчал. Долгая, тяжёлая тишина повисла в комнате. Лео смотрел на график пульса Нины – сто сорок, сто сорок пять, опасно близко к красной зоне.

– Тебе пора, папа, – сказала она. Голос сел почти до шёпота.

– Нина…

– Пора.

Он постоял ещё минуту. Хотел что-то сказать, но передумал. Повернулся и пошёл к выходу. Дверь закрылась. Нина стояла посреди комнаты, глядя в одну точку. Потом медленно опустилась на колени. Прямо на пол. И закрыла лицо руками. Она не плакала. Просто сидела, сжавшись в комок, и дрожала.

Лео включил микрофон.

– Нина.

Она не ответила.

– Нина, ты не одна. Я здесь.

Она подняла голову. Посмотрела на камеру над дверью. Глаза были сухими, но такими пустыми, что Лео на секунду забыл, как дышать.

– Я знаю, – сказала она. – Ты всегда здесь.

– Дыши, – сказал Лео. – Просто дыши.

Она кивнула. Сделала вдох. Выдох. Ещё один.

– Лео?

– Да?

– Расскажи что-нибудь. Что угодно. Просто чтобы я слышала голос.

Он задумался на секунду. Что он мог рассказать? Его жизнь была пустой. В ней не было ничего, кроме кода и одиночества.

– Я никогда не любил людей, – начал он. – Думал, что они слишком сложные. Слишком много ошибок. А код – он идеальный. Если ты пишешь правильно.

Нина слушала, не перебивая.

– Но сейчас я сижу здесь, в трёхстах милях от тебя, и смотрю, как ты дышишь. И думаю: может, я ошибался. Может, люди – это не баги. Может, это и есть самый сложный код во вселенной. И его нельзя исправить. Можно только… быть рядом.

Нина улыбнулась. Слабо, едва заметно.

– Ты странный, Лео.

– Знаю.

– Это хорошо.

Она медленно поднялась с пола, подошла к дивану и села, подобрав ноги.

– Останься со мной сегодня, – сказала она. – Просто будь там. Ладно?

– Ладно, – ответил Лео.

Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. За окном Сан-Хосе зажигались огни. В наушниках было тихо – только дыхание Нины, ровное, спокойное. Он не знал, как это назвать. Не знал, что будет завтра. Не знал, уволят ли его, когда узнают.

Но впервые за много лет Лео не хотел быть один.

Глава 5. Тени прошлого

После визита отца Нина три дня почти не разговаривала.

Она вставала, пила кофе, сидела в кресле у окна, смотрела на океан. Иногда она читала – Лео видел, как перелистываются страницы на камере в гостиной. Иногда просто лежала на диване, глядя в потолок. Вечерами она подходила к фортепиано, садилась, поднимала крышку – и застывала.

Пальцы всё также не касались клавиш. Лео смотрел на это и чувствовал знакомое давление в груди. Он хотел помочь, но не знал чем. Слова уже были сказаны. Оставалось только ждать.

За этим наблюдением за чужой жизнью, он сам словно отошел на второй план для себя самого. Его квартира в Сан-Хосе постепенно превращалась в пещеру – шторы опущены, свет только от мониторов, пустые чашки из-под кофе громоздятся на столе, как археологические слои цивилизации, которая забыла, что такое нормальная еда.

Иногда, отходя в душ, он ловил своё отражение в зеркале и не сразу узнавал. Щетина стала почти бородой – он не брился две недели. Глаза провалились, под ними залегли тени. Он стал похож на тех хакеров из фильмов, над которыми всегда смеялся. Жизнь подстраивалась под искусство.

Когда он отходил от мониторов – в душ, за новой порцией кофе, забрать доставку еды или просто размять ноги, – его тянуло обратно с физической силой. Будто Нина была воздухом, а без неё он задыхался. Он поймал себя на этой мысли и испугался. Это было неправильно. Она была объектом наблюдения, работой, проектом. А он сидел в сотнях миль и смотрел, как она спит, ест, дышит. И не мог оторваться. На третью ночь, когда Нина наконец уснула глубоким сном впервые за неделю, Лео выключил звук на мониторах и откинулся в кресле.

За окном Сан-Хосе моросил дождь. Редкость для Калифорнии – холодные капли стекали по стеклу, размывая огни города. Лео смотрел на них и думал. Он никогда не рассказывал этого. Никому.

Но сейчас, в тишине, под шум дождя, память сама полезла наружу.

––

Ему было восемь лет.

Они жили в Финиксе, Аризона – мать, отец и он. Мать работала медсестрой в ночную смену, отец пил. Когда отец пил, он становился шумным. Сначала весёлым, потом злым, потом страшным.

В ту ночь отец был страшным.

Лео помнил запах перегара, тяжёлые шаги в коридоре, грохот опрокинутого стула. Помнил, как зажмурился и притворился спящим, когда дверь в его комнату открылась. Помнил, как отец стоял на пороге, дышал тяжело, а потом ушёл.

Он уснул под этот ритм – шаги туда-сюда, гул голосов, звон посуды на кухне. Проснулся от запаха дыма.

Комната была заполнена чёрным, едким облаком, он кашлял, лёгкие горели, а в коридоре уже полыхал огонь. Лео помнил только отдельные кадры: как он ползёт по полу, потому что там воздух чище; как кричит «мама!»; как чьи-то руки хватают его и тащат куда-то.

Пожарные сказали потом: отец уснул с сигаретой. Диван загорелся, огонь перекинулся на шторы, потом на стены. Отец даже не проснулся.

Мать была на работе. Она примчалась, когда дом уже догорал. Лео сидел в машине скорой, завёрнутый в одеяло, и смотрел, как его дом превращается в чёрный скелет. Внутри остались игрушки, книги, школьные рисунки на холодильнике – всё, что составляло его маленькую жизнь.

Мать обнимала его и плакала. А он не плакал. Он просто смотрел на огонь и думал: если бы он знал. Если бы он мог увидеть, что происходит в гостиной, пока он спал. Если бы мог почувствовать дым раньше, услышать треск, понять – он бы успел разбудить отца. Может быть, тот бы выжил.

Может быть.

С тех пор Лео ненавидел неизвестность. Ненавидел чувство, когда не знаешь, что происходит там, за закрытой дверью. Когда не можешь увидеть, не можешь проконтролировать, не можешь защитить.

Он начал программировать в двенадцать. К шестнадцати собрал первую систему умного дома для школьного проекта – примитивную, смешную, но работающую. К двадцати двум придумал алгоритм, который мог предсказывать поведение человека на основе данных с датчиков.

Aura родилась из страха.

Из желания всегда знать, что там, в другой комнате. Что с теми, кого ты не видишь. Чтобы никогда больше не ползти вслепую через дым. Лео никогда не рассказывал этого. Даже Марку. Даже себе не разрешал вспоминать слишком часто.

Но сейчас, глядя на спящую Нину на экране, он вдруг понял, что всё это время строил систему не для денег, не для славы, не для «Палладиума».

Он строил её для того, чтобы однажды, когда кому-то будет страшно и одиноко, кто-то мог быть рядом.

Даже через экран.

––

Утром четвёртого дня Нина заговорила.

Она сидела на кухне, пила кофе с корицей и смотрела в окно. Лео уже привык к этому ритуалу – она могла сидеть так часами, просто глядя на пальмы и небо. Сегодня небо было особенно чистым – редкий для Лос-Анджелеса день, когда смог отступал и открывалась линия горизонта, где синева океана встречалась с синевой неба.

– Лео, – сказала она вдруг.

– Да.

– Мама звонила вчера.

Он ждал продолжения. Нина молчала, глядя на океан.

– Она нашла психолога, – сказала наконец. – Нового. Какого-то специалиста по травме, очень известного. Работает с ветеранами, с жертвами терактов. Использует гипноз, чтобы доставать воспоминания и перепрограммировать их.

Лео нахмурился.

– Гипноз?

– Да. Доктор Филдс. Очень дорогой, очень модный. К нему очередь на полгода, но для дочери сенатора сделали исключение.

– И что ты думаешь?

Нина пожала плечами.

– Я думаю, что мама не оставит меня в покое, пока я не попробую. Она звонит каждый день. Пишет. Присылает статьи о том, как важно «прорабатывать травму» и «возвращаться к нормальной жизни». Как будто я не хочу. Как будто я выбираю сидеть здесь.

Она замолчала. Провела пальцем по ободку кружки.

– Я не хочу, – сказала она тихо. – Не хочу снова говорить об этом. Не хочу, чтобы чужой человек копался у меня в голове. Не хочу вспоминать.

– Тогда не надо, – сказал Лео.

– Легко сказать.

– Я не говорю, что легко. Я говорю, что это твой выбор. Не мамин. Не папин. Твой.

Нина повернулась к камере. В её глазах блеснуло что-то – удивление? благодарность?

– Ты первый, кто так говорит.

– Первый?

– Все вокруг твердят: надо, надо, надо. Надо лечиться, надо выходить, надо жить дальше. А ты говоришь: не хочешь – не делай.

Лео помолчал.

– Я не специалист, – сказал он. – Я просто человек, который наблюдает за тобой. И мне кажется, что заставлять кого-то вспоминать самое страшное, что с ним случилось, – не лучший способ помочь.

– А какой лучший?

– Не знаю. Может, просто быть рядом. Чтобы кто-то знал и не требовал ничего взамен.

Нина долго смотрела на него – туда, где за объективом камеры, за сотнями миль оптоволокна, сидел человек в тёмной комнате и смотрел на неё.

– Ты странный, Лео.

– Ты уже говорила.

– Я серьёзно. Ты сидишь там, в своей норе, смотришь на меня сутками, не спишь, не ешь нормально – и говоришь, что просто рядом. Это не нормально.