Моя любовь носит футболку с 99 номером

Я повторяла определение репортажного лида, когда за поворотом что-то быстро приблизилось. Вернее, кто-то. Удар плечом, короткий вскрик — и мой кофе красивой коричневой дугой полетел на пол. Конспекты разлетелись, будто их тоже внезапно приняли в футбольную команду.

— Чёрт! — выдохнула я, опускаясь на колени.

— Извини! — услышала сверху.

Я подняла голову. Передо мной стоял высокий парень в чёрной куртке, со спортивной сумкой через плечо. Тёмные волосы были взъерошены, на щеке виднелась маленькая царапина. Красивый, зараза. И, судя по тому, как он посмотрел на часы, совершенно не склонный задерживаться на месте преступления.

— Я опаздываю, — сказал он.

— А я теперь без кофе и с конспектами цвета капучино!

Он наклонился, поднял несколько листов, но из-за поворота окликнули его по имени. Парень протянул мне бумаги.

— Я куплю тебе новый. Обещаю.

— Мне нужен не новый кофе, а чтобы люди смотрели, куда несутся!

— Ты тоже смотрела в тетрадь, — заметил он.

Я раскрыла рот. Вот это наглость.

— Уходи, пока я не написала о тебе разоблачительный материал.

Уголок его рта дрогнул.

— Тогда до встречи.

— Очень надеюсь, что нет!

Он исчез. Я осталась сидеть посреди коридора и собирать листы, чувствуя, как горят щёки. Не от смущения. От справедливого желания стукнуть кого-нибудь папкой.

— Ты знаешь, кто это был? — ахнула подоспевшая Каролина.

— Преступник против образования.

— Леонардо Валенти!

Имя мне было знакомо. Футбол, молодёжная команда, газетные заметки. А ещё фамилия, которую можно было увидеть на фасадах офисных зданий и в деловых разделах газет.

— Поздравляю его родителей, — сказала я. — У них вырос талантливый разрушитель напитков.

Каролина схватила меня за локоть.

— Ты не понимаешь. Это те самые Валенти. Отец — Витторио Валенти, международная группа компаний. Старший брат Алессандро уже запустил собственный бизнес. Сестра Бьянка открывает салоны красоты. А Леонардо…

— …не умеет тормозить, — закончила я.

— У него потрясающая улыбка.

— У дорожного знака «Стоп» пользы больше.

На занятии я села на задний ряд и пыталась спасти конспекты. Каролина писала на полях моей тетради: «ОН ТЕБЯ ЗАПОМНИЛ». Я отвечала: «ПУСТЬ ЗАПОМНИТ СУММУ УЩЕРБА». Мы едва не попались Ферретти. Я получила высший балл за ответ, но весь день чувствовала раздражение: чужой парень сумел испортить мне утро и продолжал незваным гостем возвращаться в мысли.

Недели шли. Я видела Валенти у входа в колледж, в столовой, возле спортивного корпуса. Обычно вокруг него собирались друзья и девушки, говорившие слишком громко. Он смеялся, хлопал товарищей по плечам, иногда выглядел уставшим после тренировки. Один раз я заметила, как он молча помог уборщику поднять тяжёлую коробку. Я тут же напомнила себе, что даже самовлюблённые идиоты способны поднимать коробки.

Весной я сидела с Каролиной в фойе и в шестой раз переписывала начало статьи о молодёжном футболе. Синьор Ферретти вернул черновик с замечанием: «Ринальди, у вас есть наблюдательность. Теперь найдите человека за статистикой». Я была оскорблена и восхищена одновременно. В этом заключался его педагогический метод.

— Он идёт, — прошептала Каролина.

— Кто?

— Валенти.

— Передай ему, что коридор свободен, если он никого не собьёт.

Леонардо подошёл с двумя товарищами и коробкой шоколадных конфет.

— Вы не видели синьору Берти? — спросил он.

Девушки оживились. Кто-то протянул руку к коробке.

— Нам?

— Нет, — спокойно ответил Леонардо. — Она помогла мне подготовиться к экзамену.

— Мог бы поделиться. У тебя денег хватит на ещё десять.

Его лицо едва заметно изменилось.

— Это подарок, — сказал он. — И дело не в деньгах.

Тон был негромкий, но резкий. Один из его друзей начал спорить с девушкой. Разговор грозил превратиться в сцену, которую в Турине потом обсуждали бы минимум до воскресенья.

— Хватит, — сказала я, закрывая ноутбук. — Синьора Берти будет здесь перед третьей парой. А если вы продолжите орать, она сбежит и правильно сделает.

Леонардо повернулся ко мне. На мгновение его глаза сузились, будто он искал в памяти знакомое лицо.

— Кофе, — произнёс он наконец.

— Великолепная дедукция. Перед тобой девушка, а ты вспомнил напиток.

Он засмеялся.

— Я обещал возместить ущерб.

— Не нужно. Я пережила трагедию.

— Как тебя зовут?

— София.

— Леонардо.

— Я знаю. У тебя, к сожалению, очень эффективный отдел рекламы.

Он улыбнулся, и я с раздражением обнаружила, что улыбка действительно замечательная. Не журнальная, не выученная — живая, немного мальчишеская. Я немедленно отвела глаза.

— До встречи, София.

— Желательно на безопасном расстоянии.

Уходя, он обернулся. Я заметила это краем глаза и упрямо продолжила печатать. Каролина смотрела на меня так, словно уже выбирала свадебное платье.

— Даже не начинай, — сказала я.

— Он спросил твоё имя.

— Вежливые люди иногда так делают.

— А ты покраснела.

— Это от возмущения.

— Конечно.

Ненавижу слово «конечно», когда его произносит лучшая подруга.

***

На следующий день он ждал меня возле аудитории. В руках — два стаканчика кофе и бумажный пакет. Я остановилась так резко, что Каролина врезалась мне в спину.

— Доброе утро, — сказал Леонардо.

— Пока не уверена.

Он протянул стакан.

— Без сахара. С небольшим количеством молока.

Я посмотрела на кофе, потом на Каролину. Подруга вдруг чрезвычайно заинтересовалась потолком.

— Ты ему рассказала?

— Он спросил, — пробормотала она.

— Иуда.

— Иуда хотя бы получил серебро, — возразила Каролина. — А мне дали круассан.

Леонардо рассмеялся и протянул мне пакет.

— Там ещё один.

— Я не продаюсь за выпечку.

— Жаль. Я выбрал лучший в городе.

Я взяла кофе. Исключительно из уважения к труду бариста.

— Спасибо. Теперь мы квиты.

— А я думал, познакомились.

Он присел на край соседней парты и посмотрел на мой открытый ноутбук.

— Что пишешь?

— Материал для колледжа.

— О чём?

— О молодых футболистах, которым нужно научиться смотреть по сторонам.

— Значит, обо мне.

— Мир не вращается вокруг тебя, Валенти.

— Пока нет, — сказал он с невозмутимым видом.

Я поперхнулась кофе. Каролина хохотнула так громко, что на нас обернулись.

— Ты всегда такой скромный?

— Только до обеда.

Он попросил посмотреть мой черновик. Я хотела отказать, но он не тянулся к ноутбуку и не настаивал — просто ждал. Я повернула экран. Леонардо прочитал первые строки внимательно, без привычной улыбки.

— Здесь всё правильно, — сказал он. — Но ты пишешь, сколько мы тренируемся. Не пишешь, что чувствуем.

— А что вы чувствуете?

— По-разному. Иногда перед матчем так страшно, что хочется сбежать. А потом выходишь на поле и вдруг понимаешь: вот здесь ты на своём месте.

Я посмотрела на него внимательнее. На мгновение исчезли дорогая куртка, известная фамилия, окружающие взгляды. Передо мной сидел парень, который говорил о любимом деле так, как я говорила о журналистике.

— Почему ты выбрала спорт? — спросил он.

— Потому что счёт никогда не рассказывает всей истории. Один-ноль — это цифры. А мне интересно, почему человек, забивший решающий гол, плачет. Или почему проигравший выходит к болельщикам, хотя может спрятаться в раздевалке.

Леонардо не перебивал. Его взгляд задержался на моём лице дольше, чем требовала вежливость.

— Ты странная, Ринальди.

— Тебе нужно срочно учиться делать комплименты.

— Ты интересная, — исправился он.

И вот это прозвучало неожиданно серьёзно.

После звонка он догнал меня в коридоре.

— Дашь номер телефона?

— Нет.

Он моргнул.

— Почему?

— Потому что мы знакомы примерно на полтора кофе.

— Полтора?

— Первый ты уничтожил.

— Логично. Тогда как мне с тобой связаться?

— Через секретаря колледжа. Напиши официальное письмо с изложением цели обращения.

— И приложить фотографию?

— Лучше справку о том, что не представляешь опасности для горячих напитков.

Он улыбнулся, но на этот раз не стал спорить. Просто проводил меня взглядом.

Вечером Каролина прислала сообщение: «ТВОЙ ФУТБОЛИСТ СПРОСИЛ МОЙ НОМЕР». Я едва не уронила телефон в раковину.

«Он не мой. И зачем ему твой?»

«Чтобы спросить твой. Я не дала».

Я выдохнула.

Через минуту пришло новое: «Но разрешила написать мне, если захочет передать тебе что-то приличное».

«КАРОЛИНА!»

«Что? Я выполняю функции дипломатического представительства».

Так началась самая нелепая переписка в моей жизни. Леонардо писал Каролине, Каролина пересылала мне, я отвечала ей, а она — ему. Иногда с комментариями, которые никто не просил.

«Леонардо: спроси, как её статья».

«Каролина: он интересуется твоим творчеством. Я бы уже выбрала кольцо».

«София: статья лучше, чем его способность соблюдать дистанцию».

«Каролина: передала только первую часть. Я гуманист».

Через неделю я застала его возле библиотеки. Он стоял с телефоном и хмурился.

— Ты понимаешь, что Каролина берёт с меня плату за каждое сообщение? — спросил он вместо приветствия.

— Надеюсь, по рыночному тарифу.

— Она требует билеты на матч.

— У неё предпринимательская жилка.

Он шагнул ближе, но оставил между нами достаточно места. Я заметила запах свежего мыла и холодного воздуха, застрявшего в его куртке. Почему я это заметила, лучше не спрашивать.

— София, я правда хочу узнать тебя получше.

Моё сердце сделало глупый, совершенно непрофессиональный прыжок.

— Я занята учёбой.

— Я понял. Когда ты свободна?

Я открыла ежедневник.

— В пятницу после пяти.

— Отлично.

— Через две недели.

Он уставился на меня.

— Ты планируешь жизнь как премьер-министр.

— У премьер-министра хотя бы есть помощники.

— Я приглашаю тебя на свидание.

Это слово повисло между нами. Я внезапно стала очень хорошо слышать собственное дыхание.

— Нет, — ответила я.

Он перестал улыбаться.

— Потому что я тебе не нравлюсь?

Я могла сказать «да». Это было бы безопасно. Вместо этого сказала правду, только не всю:

— Потому что у меня есть планы. Большие. И я не собираюсь превращать их в приложение к чьей-то футбольной карьере.

Леонардо долго смотрел на меня. Потом медленно кивнул.

— Тогда не свидание. Интервью. Для твоей статьи. Ты задаёшь вопросы, я отвечаю. Никаких обязательств.

— Ты считаешь, что мне нужно одолжение?

— Нет. Считаю, что ты задашь вопросы, на которые мне захочется ответить.

Я отвела взгляд. Это было нечестно: так точно угадывать мою слабость.

— Один час. В пятницу. Через две недели.

— Сколько вопросов?

— Пока двадцать семь.

Он приложил ладонь к сердцу.

— Мама говорила, что журналистов надо опасаться.

— Умная женщина.

Когда я уходила, он тихо сказал:

— И всё-таки я рад, что сбил твой кофе.

Я обернулась.

— А я пока не решила, стоит ли тебе за это благодарить судьбу.

Он рассмеялся. И я поймала себя на том, что улыбаюсь в ответ. Дома я открыла ноутбук, чтобы работать над вопросами, но несколько минут просто смотрела на пустой экран.

Это было плохо. Очень плохо. Валенти становилось слишком много: в коридорах, в разговорах с Каролиной, в моих мыслях. Я не собиралась влюбляться. Особенно в человека, которому, казалось, принадлежала половина города.

Глава 4. Двадцать семь вопросов.

София. Сорок лет назад.

В назначенную пятницу я пришла в маленькое кафе напротив спортивного комплекса за двадцать минут до встречи. На столе лежали блокнот, запасная ручка, диктофон и двадцать семь вопросов, аккуратно пронумерованных. Каролина назвала подготовку «допросом с пристрастием». Я предпочитала выражение «профессиональная дисциплина».

Леонардо пришёл вовремя. Это меня расстроило: я уже приготовила остроумную речь об уважении к чужому времени.

— Ты рано, — заметил он.

— А ты не опоздал. Неожиданный поворот сюжета.

Он сел напротив и положил на стол телефон экраном вниз.

— Весь твой час, Ринальди.

— Если ответы будут плохими, продлим.

— Ты ужасный человек.

— Вопрос первый. Почему футбол?

Он улыбнулся привычной улыбкой, готовой для газет: мяч с детства, мечта, труд. Я слушала, не перебивая, потом отложила ручку.

— Это ответ для пресс-службы. А я спросила тебя.

Он замолчал. За окном проехал трамвай. Леонардо посмотрел на свои ладони.

— Потому что на поле я не сын Витторио Валенти. Не младший брат Алессандро. Не человек, которому всё досталось. Если я не добегу до мяча, фамилия не поможет.

Я включила диктофон заново.

— Вот теперь можно начинать.

Вопросы шли один за другим. Он рассказывал о страхе перед первым выходом на большой стадион, о поражениях, после которых не мог заснуть, о том, как отец старался бывать на матчах, но иногда улетал по делам, а мать неизменно присылала сообщение: «Поел?». Я неожиданно смеялась чаще, чем планировала.

На двенадцатом вопросе я спросила о номере.

— Почему девяносто девять? Ты мог выбрать красивую десятку.

Леонардо провёл большим пальцем по краю чашки.

— Когда мне было лет двенадцать, тренер сказал: «Ты талантлив, но ведёшь себя так, будто уже достиг вершины». Я тогда страшно обиделся. Дома отец показал мне старую лестницу в саду. На верхней ступеньке не хватало доски — её собирались заменить. Он сказал: «Представь, что ты дошёл до девяносто девятой. Если решишь, что это последняя, остановишься. А настоящая сотая — та, которую ты должен построить сам».

Он усмехнулся.

— С тех пор мне нравится девяносто девять. Это напоминание, что всегда есть ещё одна ступенька. Даже когда все вокруг уверяют, будто ты уже на вершине.

Я некоторое время не писала. За его словами вдруг проступил не избалованный наследник, а мальчик, который боялся однажды перестать расти.

— Значит, номер не про то, чего тебе не хватает, — сказала я. — А про то, что ты не имеешь права перестать искать.

Он поднял глаза.

— Да. Именно.

Вопрос девятнадцатый был о самом важном человеке в его футбольной жизни. Я ожидала услышать имя знаменитого тренера. Леонардо назвал Маттео Конти.

— Кто он?

— Мой друг. Мы играли во дворе ещё детьми. У него была одна пара бутс на два сезона, а у меня — новые почти каждый год. Однажды накануне отбора у меня разошлась подошва. Я злился, что не успею купить другую пару. Маттео снял свои бутсы и протянул мне.

— А сам?

— Сказал, что побегает в старых кроссовках. Они были дырявые. Я отказался. Он обозвал меня принцем и заявил, что если я упущу шанс из-за обуви, он меня прибьёт.

Леонардо улыбнулся, но глаза у него стали влажными.

— Я прошёл отбор. А он потом неделю ходил с натёртыми ногами. Его мама работала уборщицей, отец долго болел. У них не было денег на новые бутсы. Когда я попытался подарить ему пару, он разозлился. Сказал, что дружбу не покупают.

— И что ты сделал?

— Попросил тренера дать нам обоим подработку на летних детских сборах. Мы заработали деньги сами. Он купил бутсы. А мне отдал свои старые шнурки — на удачу. Я до сих пор храню их.

Я осторожно выключила диктофон.

— Можно об этом написать?

— Если Маттео разрешит. Я не хочу, чтобы люди жалели его. Он ненавидит жалость.

Я кивнула. Впервые за весь час мне захотелось не задать следующий вопрос, а просто посидеть рядом с этим человеком и помолчать.

— Ты не такой, каким кажешься, — вырвалось у меня.

— А каким кажусь?

— Самовлюблённым идиотом.

— Это уже прогресс. Раньше ты не делала оговорок.

Я рассмеялась. Он смотрел на меня с такой открытой радостью, что я вдруг ощутила тепло в щеках.

Когда двадцать седьмой вопрос закончился, Леонардо не встал.

— А теперь мой вопрос, — сказал он.

— У нас был договор.

— Один вопрос не разрушит твою карьеру. Почему ты ни разу не пришла на мой матч?

Я отвела взгляд к окну.

— Потому что футболистов много, а диплом у меня будет один.

Он рассмеялся, но не сразу.

— Я хотел бы, чтобы ты однажды увидела меня на поле.

— Я видела записи.

— Запись не слышит, как бьётся сердце перед свистком.

Эту фразу я записала уже после интервью, дома, на последней странице блокнота. Не для статьи. Для себя.

Материал я переписывала три ночи. Не хотела сделать из Леонардо ни безупречного героя, ни избалованного наследника. Я хотела показать человека, который боялся не оправдать ожиданий и всё равно выходил на поле. Маттео согласился на публикацию истории, но попросил не указывать финансовые подробности его семьи. Я уважила просьбу.

Синьор Ферретти прочитал текст молча. Потом перечитал начало. Я стояла у его стола, чувствуя, как холодеют ладони.

— Ринальди, — произнёс он наконец, — вы впервые перестали писать о футболисте и начали писать о человеке.

Я не сразу поверила услышанному.

— Это хорошо?

Он поднял бровь.

— Если вам необходимы аплодисменты, идите в театр. Но да, это лучшая работа, которую вы мне сдавали. Я рекомендую её редактору студенческой газеты.

Я вышла из кабинета, дошла до лестницы и только там позволила себе подпрыгнуть от радости. Каролина, увидев меня, испугалась.

— Что? Тебя отчислили?

— Меня публикуют!

Она завизжала и обняла меня так крепко, что у меня хрустнули рёбра.

Через неделю статья вышла под заголовком «Девяносто девятая ступень». Моё имя стояло под ним. Маленькими буквами. Но это было моё имя, напечатанное под моим текстом. Я купила три экземпляра газеты: один родителям, один себе и один, который никому не собиралась показывать, — на случай, если первый окажется с пятном от кофе.

Леонардо нашёл меня во дворе колледжа. В руках у него была газета, сложенная пополам.

— Ты сделала меня лучше, чем я есть, — сказал он.

— Нет. Просто задавала вопросы, пока ты не перестал изображать героя рекламного плаката.

Он смотрел на меня, не улыбаясь.

— Спасибо, София.

Я вдруг не нашлась с ответом. Он протянул руку и осторожно убрал с моего рукава прилипший сухой лист. Это движение было совершенно невинным. Но сердце моё повело себя так, будто ему предложили прыгнуть с крыши.

— Мы ведь можем быть друзьями? — спросила я поспешно.

Леонардо медленно убрал руку.

— Если это то, чего ты хочешь.

Я кивнула слишком быстро.

— Именно.

Он тоже кивнул. И впервые его улыбка показалась мне немного грустной.

***

Леонардо. Сорок лет назад.

Я привык, что обо мне говорят. В колледже, в раздевалке, на семейных ужинах. Кто-то обсуждал мои голы, кто-то — фамилию, кто-то заранее решал, каким человеком я обязан стать. Но когда я увидел статью Софии, мне впервые показалось, что кто-то не говорит обо мне, а действительно слушает.

Я читал её трижды. Особенно ту часть, где она написала, что номер девяносто девять — не знак почти достигнутого совершенства, а обещание продолжать путь. Я сам не сумел бы сформулировать лучше.

Дома в тот вечер собрались родители, Алессандро и Бьянка. Отец вернулся из деловой поездки, мать настояла на ужине без телефонов. В нашей семье это было сложнее, чем подписать международный контракт.

— Леонардо, — сказала мама, разливая суп, — ты сегодня какой-то довольный.

— Он забил? — спросил Алессандро.

— Нет.

— Тогда влюбился, — заключила Бьянка.

— Ты можешь хотя бы один ужин не лезть в мою жизнь?

— Не могу. У меня салон красоты, я профессионально замечаю перемены в лицах.

Отец усмехнулся. Он был строгим человеком, но никогда не требовал, чтобы я отказался от футбола ради бизнеса. Ему было важно другое: чтобы я понимал цену обещаний и не думал, будто наша фамилия избавляет от ответственности.

— Кстати, — сказал он, откладывая салфетку, — сегодня мне звонил Риккардо Моретти. Его партнёры видели статью о тебе в студенческой газете. Переслали друг другу. Удивились, что молодой журналист сумел написать без привычной лести.

Я поднял глаза.

— София Ринальди.

Мама заметила, как быстро я произнёс её имя.

— Ты знаком с автором?

— Да. Она учится со мной в колледже. На журналистике.

— Хорошая работа, — сказал отец. — Особенно история о Маттео. Она спросила его разрешения?

— Да. Сама.

Отец кивнул с явным одобрением.

— Значит, понимает, что доверие важнее красивой цитаты.

— И симпатичная? — спросила Бьянка.

— Бьянка! — одёрнула её мама, но улыбнулась.

— Я всего лишь уточняю профессиональные детали.

Алессандро откинулся на спинку стула.

— Брат, ты краснеешь.

— Это от супа.

— Он холодный, — невозмутимо заметила мама.

Предатели. Все до единого.

После ужина отец позвал меня на террасу. В саду пахло влажной землёй. Он долго смотрел на деревья, прежде чем заговорить.

— Мне понравилось, как она написала о твоём номере.

— Она хорошо слушает.

— Это редкий дар. Особенно среди тех, кто хочет прославиться.

Я засунул руки в карманы.

— Она хочет стать журналисткой. Очень хорошей. И не собирается отказываться от этого ради кого-либо.

Отец повернулся ко мне.

— Правильно делает.

Я удивился. Он заметил.

— Ты думал, я скажу, что девушка должна следовать за тобой по всему свету? Леонардо, твоя мать отказалась переезжать со мной в Лондон, когда я получил первое большое предложение. Я тогда считал, что она мешает моей карьере. Оказалось, она спасла наш брак, потому что заставила меня впервые спросить, чего хочет она.

Он положил ладонь мне на плечо.

— Если тебе дорога эта девушка, не превращай её мечту в препятствие для своей.

В гостиной мама смеялась над очередной шуткой Бьянки. Я смотрел на свет в окнах и думал о Софии, которая могла отказать мне в номере телефона, но сумела задать вопрос, от которого у меня до сих пор щемило в груди.

— Мама хочет с ней познакомиться, — добавил отец.

— Зачем?

— Потому что статья ей понравилась. И потому что твоя сестра уже полчаса строит теории.

— Мы просто друзья.

Отец слегка улыбнулся.

— Тогда, сын, тебе предстоит очень непростая дружба.

Я не ответил. Потому что впервые за долгое время не знал, как получить то, чего хотел. На поле существовали правила, тренировки, стратегия. С Софией Ринальди всё это не работало.

Глава 5.Билет не на свидание.

София. Сорок лет назад.

После публикации всё стало хуже. В хорошем смысле. И