Моя любовь носит футболку с 99 номером

Riri Isv

Моя любовь носит футболку с 99 номером

Глава 1. Фотографии из прошлого

София Ринальди. Наши дни. Турин.

В моём доме было три неизменных правила.

Первое: по воскресеньям вся семья собирается за одним столом.

Второе: никто не уходит голодным.

Третье: если что-нибудь разбилось, виноват обязательно кто-то другой.

Последнее правило соблюдалось особенно тщательно.

— ЭТО НЕ Я!

С первого этажа донёсся грохот, за которым последовал подозрительный звон разбитого стекла.

Я медленно закрыла глаза.

Господи, дай мне терпения.

Только не силы. Силы у меня ещё достаточно, чтобы кого-нибудь придушить.

— ЛУКА! — раздался возмущённый женский голос. — Я ЖЕ ПРОСИЛА ТЕБЯ НЕ ТРОГАТЬ ВАЗУ!

— МАМ, ОНА САМА УПАЛА!

Я усмехнулась.

Разумеется.

Вазы в нашем доме вообще отличались удивительной склонностью к самоубийству. Особенно когда рядом находились мои внуки.

Я сидела в любимом кресле возле большого окна, держа в руках чашку уже остывшего кофе, и наблюдала, как за стеклом медленно опускается октябрьский вечер.

Осень в Турине всегда была особенной.

Она пахла мокрыми листьями, свежим хлебом из маленькой пекарни за углом и кофе, который итальянцы, по моему глубокому убеждению, должны были получать внутривенно сразу после рождения.

Мне было пятьдесят семь.

Пятьдесят семь!

До сих пор не понимаю, как это произошло.

Ещё вчера я бегала по коридорам колледжа с конспектами, мечтала стать великой журналисткой и считала тридцатилетних людей практически пенсионерами.

А теперь сама стала бабушкой, носила очки для чтения и периодически издавала странные звуки, поднимаясь с дивана.

Особенно последнее меня оскорбляло.

Я ведь не старая.

Я винтажная.

Причём дорогая.

— Мам!

В гостиную вошла моя старшая дочь, Алессия, с кухонным полотенцем в одной руке и выражением лица женщины, которая только что проиграла битву с собственными детьми.

— Твой внук разбил вазу.

— Какую?

— Синюю.

Я задумалась.

— Красивую?

— Мама!

— Алессия, я пытаюсь оценить масштаб трагедии.

— Ту, которую тебе подарили на юбилей!

— А-а-а.

Я сделала глоток кофе.

— Ну, тогда не страшно. Она мне никогда не нравилась.

Дочь уставилась на меня.

— Ты сказала, что она великолепная!

— Разумеется. Мне её подарили. Что я должна была сказать? «Спасибо, дорогие, но эта керамическая катастрофа оскорбляет мой интерьер»?

Алессия прикрыла глаза ладонью.

— Иногда мне кажется, что я воспитываю не троих детей, а четверых.

— Не забывай, кто научил тебя пользоваться ложкой.

— Это было пятьдесят лет назад!

— И всё равно никакой благодарности.

Она не выдержала и рассмеялась.

Я тоже улыбнулась.

Боже, как же я любила этот смех.

И этот дом.

И эти воскресенья.

Когда-то я мечтала о совершенно другой жизни.

О бесконечных перелётах, чемпионатах мира, шумных пресс-конференциях, больших интервью и собственном имени на первой полосе спортивных газет.

Я получила всё.

Даже больше, чем смела просить.

Моё имя знали в Италии, Англии, Испании, Германии. Меня приглашали комментировать крупнейшие футбольные события. Молодые журналисты цитировали мои статьи, а некоторые особенно смелые пытались спорить со мной в прямом эфире.

Обычно один раз.

Но ни один стадион мира, ни одна награда и ни одно интервью не могли сравниться с этим шумом.

С голосами моих детей.

Со смехом внуков.

С запахом домашней пасты.

С ощущением, что я нужна не за свои достижения, не за громкое имя, не за умение задавать неудобные вопросы.

А просто потому, что я — мама.

И nonna.

Правда, иногда мне хотелось запереться в ванной с бутылкой вина и табличкой «Ушла в монастырь. Не искать».

Но это уже детали.

— Кстати, — сказала Алессия, направляясь к выходу, — ты не видела Джулию?

— Нет. А что?

— Она опять куда-то исчезла.

Я посмотрела на часы.

— Может, наверху?

— Я её звала.

— И?

— Не отвечает.

— Значит, точно наверху.

Алессия вздохнула.

— Мама, поговори с ней. Она последние дни какая-то задумчивая.

Я чуть приподняла бровь.

— Ей шестнадцать, дорогая. В этом возрасте задумчивость обычно означает либо любовь, либо экзамены, либо то, что родители опять испортили человеку жизнь, попросив вынести мусор.

— Очень смешно.

— Я стараюсь.

Дочь ушла.

Я ещё немного посидела у окна, глядя на сад.

В углу возле старой яблони стояла деревянная скамейка.

Марко любил сидеть там по вечерам.

Мой муж.

Мой добрый, терпеливый, невозможный Марко.

Он умер четыре года назад.

Иногда мне казалось, что четыре года — это целая вечность.

А иногда я по привычке поворачивала голову, чтобы рассказать ему какую-нибудь глупость, и только потом вспоминала, что его больше нет.

Вот это было самым жестоким.

Не похороны.

Не пустая половина кровати.

Даже не первая годовщина его смерти.

А привычки.

Маленькие, бессмысленные привычки, которые продолжали жить после человека.

Я до сих пор иногда покупала его любимое печенье.

А потом стояла посреди магазина, держа упаковку в руках, и чувствовала себя самой глупой женщиной на свете.

Марко обязательно посмеялся бы.

Сказал бы:

«София, если уж ты купила печенье, не пропадать же добру».

И съел бы половину.

Я улыбнулась сквозь внезапно выступившие слёзы.

— Ты бы сейчас сошёл с ума от этого шума, amore mio, — прошептала я.

В ответ только зашуршали листья за окном.

Я поставила чашку на столик и поднялась.

Колени предательски хрустнули.

— Даже не начинайте, — предупредила я их. — Мне ещё жить и жить.

И отправилась искать внучку.

***

На втором этаже было тихо.

Подозрительно тихо.

В большой итальянской семье тишина вообще считалась тревожным симптомом.

Либо все уснули.

Либо кто-то что-то задумал.

Я прошла по длинному коридору, стены которого были увешаны фотографиями.

Моя мама в молодости.

Отец возле своего первого автомобиля.

Я с университетским дипломом.

Алессия в день свадьбы.

Мой сын Николо с новорождённым ребёнком на руках.

Младшая дочь Кьяра, смеющаяся на берегу моря.

Марко.

Много фотографий Марко.

На одной он держал меня за талию и целовал в висок.

Я остановилась.

На снимке мне было сорок два.

Мы отдыхали на Сицилии.

Помню, в тот день я ужасно злилась на него.

Он перепутал время экскурсии, мы опоздали на автобус, а потом ещё два часа блуждали по узким улочкам какого-то городка.

Я грозилась развестись.

Он купил мне мороженое.

Я сказала, что мороженым развод не отменить.

Он купил второе.

Мы остались женаты.

Я тихо рассмеялась.

— Хитрый ты был мужчина, Марко.

— Nonna?

Я вздрогнула.

В конце коридора стояла Джулия.

Моя старшая внучка.

Шестнадцать лет, длинные тёмные волосы, большие карие глаза и характер, который, к глубокому сожалению её матери, достался ей от меня.

Впрочем, я считала это генетическим успехом.

— Господи, девочка! — прижала я руку к груди. — Ты решила отправить меня к дедушке раньше срока?

— Я тебя позвала!

— А я задумалась!

— О чём?

— О том, что твой дед был ужасным человеком.

Джулия улыбнулась.

— Дедушка Марко?

— Представляешь, однажды купил мне два мороженых, чтобы я не развелась с ним.

— И помогло?

— Как видишь, ты существуешь.

Она рассмеялась.

Я подошла ближе и заметила, что внучка держит в руках старую фотографию.

Нет.

Не просто фотографию.

Ту самую.

Улыбка медленно исчезла с моего лица.

— Где ты её взяла?

Джулия посмотрела на снимок.

— Она выпала из старого альбома.

Я почувствовала неприятный холодок под рёбрами.

— Из какого?

— Из того, что лежал в твоём кабинете. Я искала фотографии для семейного проекта.

Я молчала.

Джулия осторожно подняла снимок.

На нём была я.

Семнадцатилетняя.

С высоким хвостом, блокнотом в руках и журналистским пропуском на шее.

А рядом стоял мальчишка.

Высокий.

Темноволосый.

В футбольной форме.

Он не смотрел в камеру.

Он смотрел на меня.

И улыбался.

Так, словно в тот момент в мире не существовало ничего важнее.

На его груди был маленький клубный герб.

А на спине...

Девяносто девять.

Я не видела эту фотографию много лет.

Точнее, не позволяла себе смотреть на неё.

Это разные вещи.

— Ты здесь такая молодая, — тихо сказала Джулия.

— Спасибо, дорогая. Я тоже заметила, что сорок лет не прошли бесследно.

Но внучка не улыбнулась.

Она внимательно разглядывала снимок.

— Кто это?

Я сглотнула.

— Футболист.

— Nonna.

— Что?

— Я вижу, что не балерина.

Я невольно усмехнулась.

Господи, она действительно была моей внучкой.

— Его зовут Леонардо.

Джулия опустила глаза на фотографию.

Потом снова посмотрела на меня.

— Подожди...

Я уже знала, что сейчас произойдёт.

У неё медленно округлились глаза.

— Леонардо?..

Я вздохнула.

— Да.

— Леонардо Валенти?!

— Джулия, если ты сейчас закричишь, я официально лишу тебя наследства.

— БАБУШКА!

— Вот. Именно этого я и боялась.

— Ты знала Леонардо Валенти?!

— Нет, дорогая. Мы случайно сфотографировались сорок лет назад, потому что мне не хватало знакомых футболистов.

Она открыла рот.

Закрыла.

Снова открыла.

— Ты... ты встречалась с ним?!

Я отвела взгляд.

В коридоре вдруг стало слишком тихо.

Снизу доносились голоса детей, звон посуды, чей-то смех.

Обычная жизнь.

Моя жизнь.

Та, которую я построила.

Та, которую любила.

И всё же одно имя сумело за несколько секунд открыть дверь, которую я считала давно запертой.

— Да, — ответила я.

Джулия замерла.

— Серьёзно?

Я кивнула.

— Очень давно.

— Но он же...

— Легенда футбола, чемпион, обладатель многочисленных наград, один из самых известных итальянских игроков своего поколения, — перечислила я. — Да, Джулия. Я знаю его биографию. Можешь не проводить мне экскурсию.

— Но ты никогда не рассказывала!

Я посмотрела на неё.

— Не обо всём в жизни хочется рассказывать, tesoro.

Она сразу перестала улыбаться.

В этом Джулия была удивительно похожа на Марко.

Умела чувствовать момент, когда шутки становились лишними.

— Ты его любила? — спросила она тихо.

Я посмотрела на фотографию.

На мальчишку с тёмными глазами.

На его улыбку.

На собственное лицо.

Семнадцатилетняя София на снимке смотрела на него с таким раздражённым выражением, что любой посторонний человек решил бы: эти двое терпеть друг друга не могут.

Как же сильно ошибся бы этот человек.

Я медленно провела пальцем по краю фотографии.

— Да.

Джулия помолчала.

— Сильно?

Я усмехнулась.

— Настолько, что иногда хотелось его убить.

— Бабушка!

— Что? Любовь вообще опасное заболевание. Особенно если объект твоих чувств обладает самомнением размером с футбольный стадион.

Джулия улыбнулась, но тут же снова стала серьёзной.

— А почему вы расстались?

Вот он.

Вопрос.

Тот самый.

Я сорок лет умела отвечать на любые вопросы.

Почему команда проиграла финал.

Почему тренер допустил ошибку.

Почему великие спортсмены иногда ломаются под давлением.

Но на этот вопрос у меня до сих пор не было короткого ответа.

Потому что он выбрал футбол?

Не совсем.

Потому что его семья была против?

Тоже не совсем.

Потому что мы были слишком молоды?

Возможно.

Потому что иногда люди любят друг друга и всё равно причиняют друг другу такую боль, после которой уже невозможно остаться прежними?

Наверное, ближе всего к правде.

— Мы сделали неправильный выбор, — наконец сказала я.

— Оба?

Я посмотрела на внучку.

— Да, Джулия. Оба.

Она задумалась.

— А дедушка знал?

Моё сердце болезненно сжалось.

Я опустила глаза на обручальное кольцо.

Оно всё ещё было на моём пальце.

— Знал.

— И не ревновал?

Я тихо рассмеялась.

— О, ещё как ревновал. Особенно когда Леонардо забивал голы.

— Почему?

— Потому что я иногда слишком громко радовалась.

Джулия удивлённо посмотрела на меня.

— И что говорил дедушка?

Я улыбнулась, вспомнив его голос.

— Однажды сказал: «София, дорогая, я понимаю, что этот Валенти прекрасный футболист. Но если ты ещё раз вскочишь с дивана с таким криком, я начну подозревать, что ты болеешь не за команду, а за его задницу».

Джулия расхохоталась.

Я тоже.

А потом смех постепенно стих.

— Марко был хорошим человеком, — сказала я.

Голос неожиданно дрогнул.

Я ненавидела, когда это происходило.

За четыре года можно научиться жить с потерей.

Но нельзя научиться не скучать.

— Он был моим мужем. Моим другом. Отцом моих детей. Он знал обо мне больше, чем кто-либо другой. Даже то, что я сама предпочитала забыть.

Я глубоко вдохнула.

— Я очень его любила, Джулия.

— А Леонардо?

Я посмотрела на старую фотографию.

Два имени.

Два мужчины.

Две совершенно разные истории.

— А Леонардо... — Я замолчала. — Леонардо был моей первой любовью.

— И ты его забыла?

Я могла бы сказать да.

Могла бы объяснить, что сорок лет — огромный срок, что люди меняются, что прошлое остаётся прошлым.

Я даже могла бы убедительно это произнести.

В конце концов, я профессиональная журналистка.

Но перед собственной внучкой почему-то не захотелось лгать.

— Нет, — тихо ответила я.

Джулия долго смотрела на меня.

— Даже сейчас?

Я прикрыла глаза.

Передо мной вдруг возник совсем другой коридор.

Шумный.

Солнечный.

Пахнущий свежей выпечкой, дешёвым кофе и юностью.

Разлетевшиеся по полу конспекты.

Чёрная спортивная сумка.

Тёмные глаза.

И голос:

«Извини, я опаздываю!»

Я открыла глаза.

— Даже сейчас.

Снизу снова закричали:

— NONNA! МЫ ЕСТЬ БУДЕМ?!

Я вздрогнула.

— Господи, дай мне сил. В этом доме нельзя даже спокойно вспомнить собственную молодость.

Джулия рассмеялась.

— Расскажешь мне?

Я посмотрела на неё.

— Что именно?

— Всё.

— Джулия, мне пятьдесят семь. За эти годы произошло слишком много всего.

— Тогда начни с самого начала.

Я снова взглянула на фотографию.

На номер 99.

На мальчишку, который когда-то перевернул мою жизнь.

И вдруг почувствовала себя семнадцатилетней.

Глупой.

Упрямой.

Амбициозной.

Совершенно уверенной, что никакой мужчина не сможет отвлечь меня от моей мечты.

Особенно футболист.

Я усмехнулась.

— Хорошо. Но предупреждаю сразу: в начале этой истории я его ненавидела.

— За что?

— За кофе.

Джулия моргнула.

— За кофе?

— Именно.

— Бабушка, ты влюбилась в легенду футбола из-за кофе?

— Нет, дорогая. Из-за кофе я едва не совершила убийство.

Она засмеялась.

Я осторожно забрала фотографию из её рук.

Провела пальцем по выцветшему номеру.

Девяносто девять.

Сорок лет.

Целая жизнь.

И всё равно я помнила, как он произносил моё имя.

— Мне было семнадцать, — начала я. — Я училась на спортивного журналиста, мечтала покорить мир и была совершенно уверена, что мужчины — это лишняя трата времени.

Я посмотрела на внучку.

— А потом один самовлюблённый идиот врезался в меня в коридоре.

И впервые за много лет я позволила себе вспомнить всё.

Не только хорошее.

Не только плохое.

А всё.

Потому что когда-то я была девочкой, которая мечтала написать историю великого футболиста.

И даже не подозревала, что однажды сама станет самой болезненной главой в его жизни.

Глава 2. Временная прописка у бабушки

София.Наши дни. Турин.

— NONNA! — раздалось снизу с такой силой, что я невольно прижала фотографию к груди. — ЕСЛИ ТЫ НЕ СПУСТИШЬСЯ, МЫ СЪЕДИМ ВСЁ БЕЗ ТЕБЯ!

— Попробуйте! — крикнула я в ответ. — Я завещаю дом коту!

— У тебя нет кота! — немедленно отозвался мой сын Николо.

— Значит, заведу! И он будет благодарнее вас!

Джулия смеялась, уткнувшись мне в плечо. Я всё ещё держала старый снимок. Бумага стала мягкой по краям, словно и она устала носить в себе чужую молодость.

— Ты расскажешь? — спросила внучка.

— После ужина. Если твои родственники оставят мне хоть одну порцию лазаньи.

— Я могу спрятать тебе кусок.

— Вот поэтому ты моя любимая внучка.

— Ты всем так говоришь.

— Я опытная женщина. Никогда не отказываюсь от эффективных методов управления персоналом.

Я положила фотографию обратно в альбом, но Джулия заметила, как долго мои пальцы задержались на обложке. Она не стала спрашивать. За это я была ей благодарна.

Внизу пахло розмарином, томатами и слегка подгоревшим хлебом. За столом уже спорили. Николо доказывал, что домашняя паста вкуснее ресторанной, его жена Элена отвечала, что в ресторане хотя бы не приходится потом отмывать кастрюли. Младшая дочь Кьяра пыталась убедить всех, что её новая причёска не похожа на причёску тёти Бьянки. Десятилетний Лука прятал за спиной остатки синей вазы — очевидно, надеялся собрать её обратно силой мысли.

— Садись, мама, — Алессия подвинула мне стул. — И скажи сыну, что он неправ.

— Какому именно? У меня сегодня слишком много претензий к мужскому полу.

— Николо говорит, что секрет хорошего соуса — сахар.

Я медленно повернулась к сыну.

— Ты это серьёзно?

— Мам, совсем немного.

— Марко, — произнесла я, глядя в потолок, — если ты меня слышишь, прости. Я старалась его воспитать.

За столом раздался хохот. Николо театрально схватился за сердце. Лука воспользовался моментом и незаметно передал осколок вазы сестре. Я заметила, но сделала вид, что нет. У меня была журналистская этика. До десерта я не раскрывала источники.

На свободном стуле возле меня никто не сидел. Раньше там всегда сидел Марко. В первые месяцы после его смерти я не могла смотреть на этот стул. Теперь могла. Иногда даже улыбалась, вспоминая, как он тайком подсовывал мне самые хрустящие кусочки картофеля, хотя сам их обожал.

— Мам, тебе добавить? — спросила Алессия.

— Нет, дорогая. Если я съем ещё, завтра меня придётся выкатывать на улицу.

— Ты почти ничего не съела.

Я послушно взяла вилку. Материнская забота — единственная сила, перед которой бессильны и мировая известность, и пятьдесят семь лет жизненного опыта.

Джулия сидела напротив и украдкой поглядывала на меня. Я видела этот взгляд. Не тот, которым подростки просят денег. Другой: сосредоточенный, почти взрослый. Она собиралась что-то сказать и выбирала момент. Я решила не помогать. В нашей семье за ужином всё равно невозможно выбрать подходящий момент: он либо занят спором о футболе, либо пережёвывает хлеб.

После десерта Джулия поймала мать у раковины. Я стояла у кофемашины и невольно услышала первые слова.

— Мам, можно с тобой поговорить? Без публики.

— Это уже звучит дорого, — заметила Алессия. — Что случилось?

— Ничего. То есть кое-что. Я хочу пожить у бабушки.

Звякнула чашка. Я замерла, не оборачиваясь.

— На выходных? — уточнила Алессия.

— Не только. Несколько недель. Может, месяц.

— Джулия, у тебя колледж, занятия, твои вещи, друзья. Почему вдруг?

— От бабушки до колледжа даже ближе. Я проверила маршрут. И я не убегаю из дома, мам.

— Тогда объясни мне.

Джулия вздохнула. Я услышала, как она отодвинула стул.

— У нас дома всё время кто-то разговаривает за меня. Ты спрашиваешь, почему я грустная, и сама же отвечаешь: экзамены. Папа говорит, что мне нужно больше гулять. Лука ворует зарядку. Я вас люблю. Очень. Но мне хочется немного тишины. И ещё… бабушка одна.

Алессия помолчала.

— Бабушка не беспомощная, Джулия. Она объездила полмира и может одним взглядом заставить замолчать футбольного тренера.

— Я знаю. Я не хочу её спасать. Я хочу с ней побыть. Она сегодня рассказывала о своей молодости, и я вдруг поняла, что знаю её как nonna, но почти не знаю как Софию.

Я крепче сжала ручку чашки.

— Ты уверена, что дело только в этом? — мягко спросила дочь.

— И ещё я хочу написать сильный материал для колледжа. Не о том, сколько голов кто забил, а о том, что остаётся от спорта в жизни людей. Бабушка может помочь мне научиться задавать правильные вопросы. Только я не хочу использовать её как знаменитую фамилию.

Алессия тихо рассмеялась.

— Она бы тебе этого и не позволила.

— Так можно?

— Сначала спросим саму бабушку. И договоримся: учёба не страдает, ты отвечаешь на звонки и приезжаешь домой, когда мы попросим. Это не переезд от нас навсегда.

— Конечно. Спасибо, мам.

Я успела сделать вид, что крайне занята кофемашиной, когда они вошли.

— Мама, — начала Алессия, — у нас к тебе предложение.

— Если речь о том, чтобы забрать к себе Луку, предупреждаю: ваза ещё не оплакана.

— Джулия хочет пожить у тебя некоторое время.

Я посмотрела на внучку. Она стояла чуть позади матери, теребя край рукава. Вдруг показалась совсем маленькой.

— А меня спросить решили? — строго произнесла я.

Джулия побледнела.

— Конечно, nonna, если ты не хочешь…

— Хочу. Но у меня условия.

— Какие?

— Кофе по утрам не трогать. Мой кабинет без спроса не переворачивать. Если приведёшь поклонника, сначала проверю его грамотность и умение мыть посуду.

— Бабушка!

— И ещё одно, — сказала я уже тише. — Не приезжай ко мне из жалости. Я иногда скучаю по дедушке. Но это не значит, что моя жизнь закончилась.

Джулия шагнула ко мне и обняла так крепко, что я едва удержала чашку.

— Я знаю. Просто хочу быть рядом.

Я погладила её по волосам. Когда-то так же обнимала Алессию. Время странная штука: уходит незаметно, а потом вдруг возвращает тебе знакомое движение в чужих руках.

— Тогда приезжай завтра, — прошептала я. — Только предупреждаю: я рано встаю.

— Во сколько?

— Когда захочу. Это главное преимущество моего возраста.

Вечером, когда гости разъехались и дом снова стал большим и тихим, я открыла альбом. Из фотографии смотрел семнадцатилетний Леонардо. Я коснулась его лица кончиком пальца и впервые за много лет не спрятала снимок сразу.

Завтра Джулия попросит продолжения. А я, кажется, впервые буду готова рассказать, как всё началось.

Глава 3. Самовлюбленней идиот

София. Сорок лет назад.

В семнадцать я имела три жизненных принципа: не опаздывать на занятия, не сдавать плохие тексты и не терять голову из-за мальчиков. Третий пункт казался самым простым. Как выяснилось, именно его жизнь и решила проверить на прочность.

Я училась на втором курсе колледжа в Турине по программе спортивной журналистики. Моя семья не была бедной в романтическом смысле этого слова — мы не делили последнюю корку хлеба под дождём, — но деньги у нас умели считать. Папа работал механиком, мама вела бухгалтерию небольшой пекарни. Мой новый диктофон они купили после того, как несколько месяцев откладывали понемногу. Поэтому я берегла его почти так же, как собственные глаза.

В то утро мама поставила передо мной тарелку с тостом.

— Поешь, София.

— Не успеваю.

— Ты говорила это вчера.

— Вчера я тоже не успевала.

Отец выглянул из-за газеты.

— В спортивной журналистике не кормят?

— Кормят. Когда стану знаменитой.

— Тогда постарайся побыстрее, — вздохнула мама. — Я устала кормить будущую знаменитость.

Я чмокнула её в щёку, схватила сумку и выбежала за дверь. На улице пахло холодным асфальтом и горячими булочками. Трамвай ушёл перед моим носом. Я мысленно составила на него жалобу, потом побежала пешком.

В колледж я ворвалась с папкой конспектов, диктофоном и стаканом кофе, купленным вместо завтрака. Через двадцать минут начинался опрос у синьора Ферретти — преподавателя, который умел одним поднятым бровью превратить самоуверенного студента в испуганного первоклассника.