Рассвет над троном. Время выбирать

Дважды за утро Финн ошибся сам. Не выспался.

У стены, на старой колоде для рубки дров, сидел мастер Конлет, седой и со сломанным носом, учивший обоих с детства, и зевал во весь рот. В этот час он обычно ещё спал, но принц есть принц.

— Ваше высочество снова рвётся вперёд раньше, чем думает, — сообщил он в пространство. — А молодой Гарвах снова думает так долго, что за это время его можно трижды заколоть.

Тиб шутливо поклонился старику.

— Я не думаю, мастер, я любуюсь. Его высочество так красиво рвётся вперёд.

— Вечером налюбуешься. Сотню выпадов.

— Вечером я буду в седле на полпути к Дромору.

— Вот и сделаешь сотню в седле, — не смутился Конлет и снова зевнул.

Финн любил эти утра: скрип песка, запах конюшни из-за стены, тупой звон клинков, ворчание старого мастера. Здесь всё было честно: кто сильнее, тот и выигрывал, и никакой Энгус не мог назвать победу везением.

Седьмую схватку он выиграл быстро. Два ложных выпада, шаг влево — и клинок Тиба ушёл в пустоту, а его собственный упёрся другу в грудь. Тиб скосил глаза на тупое остриё и поднял руки.

— Сдаюсь на милость Финна Милосердного.

— Милости не будет. Ты мне пел про трактир всю дорогу из Инвермары.

— Это была дань уважения народному творчеству.

Конлет махнул на обоих рукой и ушёл досыпать.

Потом, уже у бочки с водой, Финн сказал, не глядя на друга:

— Ты ведь мог бы и выигрывать чаще. Если бы занимался.

Тиб плеснул себе водой в лицо и отфыркался.

— Зачем? У меня всегда перед глазами человек, который дерётся лучше меня. И он, к счастью, на моей стороне. — Он встряхнул мокрой головой. — Слушай, а если в Дроморе нас всех решат перебить, обещаешь прикрыть меня собой?

— Обещаю, — сказал Финн совершенно серьёзно.

Тиб улыбнулся своей широкой улыбкой и бросил ему полотенце.

— Знаю. Поэтому и спрашиваю.

* * *

Обоз вышел из Северных ворот со вторым колоколом, и к полудню Дун-Ардах остался пятном у горизонта.

На инвермарский этот обоз ничем не походил: ни зерна, ни лекарей. Пятьдесят всадников в цветах короны, десяток писцов и слуг, телеги с шатрами и сундуки с дарами для северян. Замыкали колонну два десятка серых капитана Оррана: охрану для посольства снова «одолжили» у дома Ардрих. Тиб, глянув на них, поморщился, Финн сделал вид, что не заметил. А впереди всех, на высоком вороном жеребце, ехал сам Энгус Ардрих: прямая спина и серый дорожный плащ.

За весь день он ни разу не обернулся.

Финн держался в середине колонны, где за пылью и чужими спинами этого серого плаща почти не было видно. В первый же час выяснилось, что переговорные бумаги везёт писец Энгуса, что право говорить от имени короля дано Энгусу и что на вопрос принца, какова в переговорах его роль, писец вежливо отвечает: «Быть там, ваше высочество».

Быть там.

Финн весь день перекатывал эти два слова, как камешек во рту.

После полудня дорога пошла коронными землями. Пашни тянулись вдоль тракта до самого леса, и добрая половина стояла непаханой: межи заросли бурьяном, в старых бороздах торчала сухая крапива в человеческий рост. Попадались дворы с заколоченными окнами, а у одного провалилась крыша, и в проёме росла молодая берёза. Финн спросил, чья это земля. Писец Энгуса, ехавший рядом, ответил, что земля коронная, только сидеть на ней некому: после трёх неурожаев молодые ушли в город, а старикам такую пашню не поднять. Тиб окинул поле взглядом и заметил, что урожай тут хотя бы никто не украдёт.

* * *

На ночлег встали у реки, на широком лугу, где дорога ещё шла по равнине, а впереди, на краю северного неба, уже синели горы. Шатёр Энгуса поставили на пригорке, и он сразу ушёл туда с писцом, свечой и стопкой бумаг. Ужинать к костру он не вышел.

Финна это вполне устраивало.

Костёр развели у самой воды. Кто-то из солдат пожарил на палках речную форель, кто-то достал флягу, и к тому времени, как над рекой встала бледная луна, у костра остались только они двое: солдаты из деликатности разошлись к своим огням. Финн лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в звёзды. Тиб сидел рядом, обхватив колени, и ворошил палкой угли.

— Помнишь, как тебя привели? — спросил Финн.

— Тебя не было на месте, — сразу отозвался Тиб, и по голосу было слышно, что он улыбается. — Меня два часа продержали в зале, причёсанного, в тесном камзоле, с выученным поклоном. А принц залез в конюшне на сенник и отказался спускаться, потому что ему не нужен никакой друг от Ардрихов.

— Я думал, ты будешь такой же, как они. Серый и скучный. — Финн усмехнулся в темноту. — А ты пришёл в конюшню сам, никого не спросив. И вместо поклона предложил мне половину медовой лепёшки.

— Краденой с кухни.

— С королевской кухни. В первый же день. Я тогда решил, что никогда не встречал никого храбрее.

— Тебе было семь, — сказал Тиб. — Требования были невысокие.

Река несла лунный свет на юг, прочь от гор. Где-то в траве трещал сверчок, последний в этом году.

— У него всё ещё горит свеча, — сказал потом Тиб, не называя имени. Имя не требовалось.

Финн приподнялся на локте. На пригорке шатёр Энгуса светился изнутри, как фонарь, и на полотне чётко чернела тень: согнутая спина, рука с пером.

— Пишет, — сказал Тиб. — Каждый вечер пишет. В Инвермару к твоему Оррану гонцы тоже возили письма каждые два дня. Все под серой печатью Ардрихов.

— Откуда ты знаешь?

— Я неделю просидел в таможне, Финн, и две — в сторожке, у которой стояли его серые. Гонцы ездили мимо окна. — Тиб пожал плечами. — Я ничего такого не думаю. Просто… занятно. Тебя послали спасать деревню, а он приставил к тебе своего человека и каждые два дня получал донесения. Теперь тебя посылают договариваться с северянами, а договариваться будет он. А ты…

— Быть там, — сказал Финн. Слова вышли горче, чем он хотел.

Тиб покосился на него и тихо хмыкнул.

— Писец и тебе сказал? Мне тоже. Я его спросил, зачем в посольстве принц, а он посмотрел на меня, как на дурачка, и сказал: «Чтобы северяне видели фиолетовые глаза». — Он поворошил угли. — Как перстень на пальце. Чтобы поблёскивал.

Финн опустил глаза на свою руку. Аметист в свете костра был почти чёрным.

Тень на полотне шатра закончила писать, сложила лист, поднесла его к свече — разогреть воск, понял Финн, — и прижала к нему что-то кулаком.

— Он всегда был против меня, — сказал Финн. Думал он это с десяти лет, а вслух сказал впервые.

Тиб только бросил в огонь ещё ветку.

— Спи, — сказал он наконец. — Завтра опять весь день в седле, а ты и так спотыкаешься о собственную тень. Я посижу.

Финн хотел возразить, что посты и без него расставлены, но глаза уже слипались. Последнее, что он видел, — спину друга на фоне огня и светящийся шатёр на пригорке, на который Тиб всё смотрел.

Финн уснул спокойно, как давно не спал.

Глава 10. Северная невеста

В старой таможне Дромора граница высечена прямо в камне пола, и так глубоко, что в неё входит лезвие ножа. Старики говорят, что её углубляют после каждых переговоров.

Брат Мэлахи из Брумы. «Летопись земель восточных»

Энгус

Дромор стоял на перевале, как зуб в челюсти гор, и Энгус ненавидел его с молодости.

Здесь всегда дул ветер, и с годами Энгус стал чувствовать его пальцами раньше, чем лицом. Летом — сухой, с каменной пылью, которая скрипела на зубах. Осенью — мокрый и ледяной, с запахом снега, который уже лёг на вершинах и через неделю-другую спустится на дорогу. Каменные дома за каменной стеной, и лица у пограничной стражи такие же. И выше всего — серая башня маркиза, с которой в ясный день видно Борейн: такие же горы, такие же камни, только чужие.

В первый раз Энгус приехал сюда двадцатилетним, с отцом, на такие же переговоры. Тогда борейнцы сожгли в долине храм Сэйрина, и отец двенадцать дней сидел напротив северного ярла и торговался за каждую овцу. Энгус тогда счёл это позором. Теперь, едучи сквозь створ ворот, он подумал, что отец был самым терпеливым человеком из всех, кого он знал. И, пожалуй, единственным, кого сам Энгус так и не сумел переспорить.

За его спиной процокал копытами по камню остальной обоз. Он не обернулся. Знал и так: в середине колонны, как и все десять дней, едет принц с упрямо поднятым подбородком, а на полкорпуса позади — его тень, мальчик Гарвахов.

* * *

Маркиз Фергал Дромор встретил их во дворе башни без лишних поклонов. Это был невысокий сухощавый человек лет пятидесяти, с белым рубцом на правой щеке и глазами, как у старой собаки, уставшей лаять. Он держал северную марку двадцать лет и ни разу не приезжал в столицу на праздники. Энгус уважал его за это больше, чем половину совета.

— Они уже здесь, — сказал маркиз вместо приветствия. — Пришли вчера на закате, двадцать человек. Стоят в старой казарме за ручьём. Ярл Торгрим и принц Хальвар.

— Хальвар? — Энгус нахмурился. — Который из сыновей?

— Третий. Двадцать три года, ничего своего, кроме меча, и очень хочет, чтобы все видели, как он им владеет. Стражнику руку отрубил он. Сам.

Кто-то позади Энгуса резко втянул воздух. Он знал кто, не оборачиваясь.

— И мы будем с ним разговаривать? — спросил Финн. Голос его звенел. — Садиться с ним за один стол?

Энгус наконец повернулся к нему.

— Да, ваше высочество. Мы будем с ним разговаривать. Именно с ним, потому что на севере разговаривают с тем, у кого меч. Вы хотите, чтобы таких рук больше не было? Тогда вы сядете за один стол с человеком, который эту отрубил, и будете с ним вежливы.

Принц побелел. За его плечом мальчик Гарвахов что-то тихо сказал, и Финн замолчал, не сводя с Энгуса фиолетовых глаз. Успокоил, с некоторым удовлетворением отметил Энгус. Хоть одна его удачная догадка за все эти годы: одиннадцать лет назад именно дом Ардрих назвал королю имя тихого рассудительного мальчика из дома своего вассала. С самим бароном Мёрдоком Энгус не сел бы играть в кости, но приёмыш у него вырос лучше отца. Рядом с таким принцу было хоть кому сказать «потерпи».

* * *

Вечером, над кружкой горячего вина, маркиз рассказал ему остальное.

— Стража держится на честном слове и на дорожной подати, — сказал он, глядя в огонь. — Казна присылает серебро раз в год, и то не полностью. Всё, что у меня есть сверх, даёт подать с перевала. Город её ненавидит. Торговцы ненавидят ещё сильнее. Но если её не будет, через месяц у меня не будет стражи, а ещё через месяц — и города.

Энгус знал эти цифры лучше самого маркиза.

— А северяне?

— Северяне голодные. У них третий плохой год подряд. И у старого короля Рагнвальда четыре сына, а трон у них, сами знаете, держит тот, кто удержит. Каждый сын сейчас собирает себе людей. А людей кормят набегами. Набег — не война. За овец Зефран войска не пошлёт, и в Рёдборге это знают. — Маркиз потёр рубец на щеке. — Хальвар пришёл не за миром, милорд. Он пришёл показать братьям, что Эвран его боится. А Торгрим пришёл следить, чтобы Хальвар не начал войну, которая сейчас Рагнвальду не нужна. Вот и все переговоры.

— Не все, — сказал Энгус.

Маркиз поднял на него усталые собачьи глаза и ни о чём не спросил.

Поднимаясь к себе, Энгус задержался у окна на лестнице. За ручьём, у старой казармы, горел костёр, и у него играли в кости трое бородачей и один в сером плаще. На голове у него сидела рыжая лисья шапка, великоватая ему, — таких рядовым не выдают, да и купить им такую не на что. Видно, всю дорогу вёз её в мешке, а надел только здесь, в горах, по холоду.

Энгус спустился на полпролёта и послал стражника за Орраном. Капитан пришёл, глянул в окно и назвал имя, ничего не спрашивая. Один из тех, что были в лесу за Килбреком.

— С кем он ел и спал с тех пор, как вышли из леса?

Орран подумал и назвал ещё шестерых.

— Этих — в пустой сарай за конюшней, — сказал Энгус. — Скажешь, пили в дозоре и сидят за это. Еду ставить у порога, внутрь не входить. Их плащи, одеяла, всё, что вынесли из того леса, — в костёр. И шапку.

— А его?

Энгус ещё раз выглянул в окно. Солдат как раз выиграл и смеялся, запрокинув голову.

— Ночью. Без шума. И его в тот же костёр, со всем, что на нём.

Утром Орран доложил, что сделано всё, кроме одного: шапки при солдате не оказалось. Тот проиграл её в кости ещё до полуночи. В лагере к тому времени рассказывали, что один из серых спьяну полез через ручей к северным кострам, сорвался с мостков и его унесло вниз, к порогам. Энгус сам сказал об этом Торгриму, раньше, чем ярлу донесли свои, и извинился за пьяницу. Торгрим пожал плечами: у него таких хватало.

Требовать шапку у северян Энгус не стал. Он постоял у окна, глядя на остывшее кострище за ручьём, и пошёл вниз.

* * *

Стол поставили в старой таможне на самой границе: черта, высеченная в камне пола, проходила прямо под ним, и каждая сторона сидела на своей земле. Так сделали ещё при деде Энгуса, и никто с тех пор не придумал ничего лучше.

Ярл Торгрим был очень стар. Огромный, сутулый, с белой бородой, заплетённой в две косы, и одним глазом: второй закрывала кожаная повязка. Оставшийся глаз был серым и неподвижным. Рядом с ним сидел принц Хальвар, и глаза у него были рубиновые, цвета свежей крови на снегу. Рыжевато-светлые волосы, широкие плечи, серебряные браслеты на обнажённых руках, несмотря на холод. Он развалился на лавке и с нескрываемым интересом разглядывал Финна, как разглядывают чужое оружие, прикидывая, ляжет ли оно в руку.

Началось так, как Энгус и ожидал. Торгрим требовал виры[12]за северян, павших в стычке у брода, и называл их вдвое больше, чем было. Энгус называл сожжённую мельницу, угнанных овец и двух убитых стражников. Про руку он не сказал ни слова. Хальвар ждал этого — Энгус видел, как тот подобрался, как палец сам собой лёг на рукоять ножа за поясом. А потом, не дождавшись, заскучал.

И тогда заговорил сам.

— У вас тут странный обычай, — сказал он на хорошем эвранском, только чуть натягивая слова. — Привозить на переговоры детей. Этот с фиолетовыми глазами — он что, ложки вам подаёт? Или деревни лечит? У нас кое-что слышали про вашего милосердного. Говорят, он очень любит кормить больных.

Из-за стола на северной стороне донёсся смешок. Энгус не взглянул на Финна. Он смотрел на Торгрима — и увидел в единственном сером глазу старого ярла то, что и рассчитывал: усталость. Торгриму было за шестьдесят, его заставили нянчиться с мальчишкой, который рубит пленным руки ради песен, и он хотел домой не меньше, чем сам Энгус.

Рядом с Энгусом скрипнула лавка: принц собирался встать. Энгус, не поворачивая головы, положил руку на стол — не на плечо Финна, этого тот бы ему не простил, а рядом, на доски. И лавка неожиданно затихла. Сзади слышалось только частое дыхание и чей-то шёпот. Мальчик Гарвахов снова сделал своё дело.

— У нас есть обычай старее, принц Хальвар, — спокойно сказал Энгус. — В Эвране трон принимает не самый старший и не самый громкий. Трон принимает самый достойный. Поэтому мы и привозим на переговоры своих принцев. Чтобы соседи заранее знали, с кем им жить.

Это была не совсем ложь. И уж точно не вся правда. Но Торгрим чуть заметно наклонил голову, и Энгус понял, что старик ждёт продолжения. Ждут его и в Рёдборге, в Красном замке. Давно ждут.

* * *

Они торговались четыре дня.

За четыре дня северяне уступили в выкупе вдвое и согласились отдать овец. Эвран согласился пропускать через перевал северных торговцев с половинной податью. Маркиз у стены промолчал, только рубец на его щеке побелел. Хальвар дважды вставал из-за стола и дважды возвращался, когда Торгрим на своём горловом северном наречии говорил ему что-то негромкое и короткое. Финн сидел, как и было велено, прямо и молча, и Энгус с неожиданным сожалением отмечал, что мальчик внимательно слушает. Слушает и запоминает. На третий день он даже задал дельный вопрос про пастбища за ручьём, и Торгрим впервые ответил ему, а не Энгусу.

Из таких мальчиков иногда вырастают короли, подумал Энгус. Лет через десять. Если им никто не помешает прожить эти десять лет.

На четвёртый день остался один вопрос. Тот самый, ради которого все сидели за этим столом и о котором никто ещё не сказал ни слова.

— Овцы и серебро, — сказал Торгрим, когда писцы дописали свитки. Голос у него был такой же тяжёлый и медленный, как и он сам. — Хорошо. Но овцы съедят за зиму, а серебро потратят весной. И летом мои молодые снова пойдут через брод. Потому что овцы и серебро не держат мир, лорд Ардрих. Вы это знаете. И я это знаю. Мир держит кровь.

Вот оно.

Что скажет, Энгус знал ещё в Дун-Ардахе. Слова он выбирал десять дней, по вечерам, в шатре, под скрип собственного пера: такие слова нельзя подбирать на ходу. И помнил, что у костра внизу его тень на полотне видно всем. А произнести их нужно было здесь, при северянах. Узнай мальчик раньше, он отказался бы наедине и послал бы гонца к отцу. Отказать при Торгриме значило бы оскорбить север, а на это Финн не пойдёт: слишком внимательно он слушал эти четыре дня.

Он посмотрел на Финна.

Принц сидел в луче серого света из узкого окна, и аметист на его пальце темнел фиолетовым, как небо перед рассветом. Тонкое лицо матери и упрямо сжатые губы. Три недели в Инвермаре сделали его чуть старше, четыре дня за этим столом — чуть терпеливее. Он поймал взгляд Энгуса и насторожился, словно зверь, учуявший дым.

Он возненавидит меня, подумал Энгус без горечи, как вписывают в книгу неизбежный расход, и дальше этой мысли не пошёл. Сорок лет рядом с троном научили его не думать лишнего даже наедине с собой.

— Вы правы, ярл, — сказал он и снова повернулся к северной стороне стола. — Мир держит кровь. Поэтому Эвран предлагает скрепить перемирие браком. Его высочество принц Финниан из дома Эвран — и её высочество принцесса Сигрид из дома Борейн.

В старой таможне никто не шевельнулся. Ветер с перевала перебирал камешки на крыше.

Хальвар захохотал первым. Торгрим не изменился в лице, только единственный серый глаз его стал чуть светлее, как у человека, которому наконец разрешили сесть.

А на южной стороне стола, в луче серого света, Финн Эвран смотрел на него, как смотрят на предателя. Энгус выдержал этот взгляд

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Компаньон — сверстник из знатной семьи, с детства воспитываемый при королевском сыне. По обычаю в процессиях едет на полкорпуса позади принца и не выравнивается с ним, пока тот не прикажет. Финн приказывал. Безрезультатно.

2

Ночь, которую королевский сын в день совершеннолетия проводит в храме Сэйрина на коленях, до первого света. Считается, что на рассвете бог смотрит на него через восточное окно и выносит суждение.

3

Перстень голоса. Его носитель вправе говорить и подписывать от имени короны. Такие перстни носят король и совершеннолетние принцы.

4

Так называемый первый круг. Выбор пары для первого танца при эвранском дворе принято толковать как заявление — о союзе, о симпатиях, а то и о намерениях.

5

Старинный герцогский дом. Герб — серая печать на сером поле; люди Ардрихов носят серые плащи, а сами Ардрихи, как правило, и глаза серые. Из этого дома происходила первая жена короля Лоркана, Орла, мать принца Кайрана.

6

Так, по крайней мере, следует из родословных, которые хранят сами Шеннахи. Проверить их, впрочем, некому.

7

Огненная потеха, искусство которой пришло в Эвран из Миттара. Стоит дорого, а потому устраивается лишь по самым большим праздникам.

8

Марка — пограничная область королевства, которой правит маркиз.

9

Её называют «горечью»: настаивается на можжевельнике и северных травах, крепостью превосходит любое вино. При эвранском дворе считается напитком грубым и подаётся разве что солдатам и тем, кто пьёт не ради вкуса.

10

Перевал у Дромора — единственный удобный путь между Эвраном и Борейном.

11

Инвермара — портовый город на восточном побережье Эврана.

12

Плата за убитого, которую по северному обычаю вносят его родне или вождю вместо кровной мести. Уплаченная вира закрывает вражду — по крайней мере, до следующего набега.