Рассвет над троном. Время выбирать

Два фиолетовых камня тускло поблёскивали в свете свечи.

За стеной ещё играла музыка: молодёжь собиралась танцевать до рассвета. В кабинете было тихо. Лоркан покинул бал, едва это стало прилично. Сорок восемь лет — ещё не старость, но после целого дня на ногах спина напоминала о каждом из них, а о некоторых — дважды.

Дверь открылась без стука. Так в этот кабинет входил только один человек во всём Эвране. Королева всегда ждала разрешения, словно за девятнадцать лет так и осталась здесь гостьей.

Энгус молча прошёл к низкому шкафу, достал бутыль тёмного стекла и наполнил два кубка. На балу лили приторное вино, а здесь держали горькую северную настойку[9]— ту самую, которую они впервые стащили из дворцовых погребов в тринадцать лет.

— Ты ушёл рано, — сказал он, протягивая кубок.

— Я король. Мне можно.

— Ты старик, — поправил Энгус и опустился в кресло напротив, не дожидаясь приглашения. — Мне можно сказать.

Лоркан усмехнулся в кубок. Любого другого лорда за такие слова вывели бы из дворца под руки. Энгус же говорил их сорок лет, с того самого дня, когда восьмилетнего мальчика из дома Ардрих привели во дворец и объявили юному принцу, что отныне это его друг. Его высочество тогда огрел новоявленного товарища деревянным мечом по уху. Маленький Ардрих спокойно отобрал меч и сообщил, что так его держат только девчонки. С тех пор мало что изменилось. Разве что мечи стали настоящими.

— Говори, — сказал Лоркан. — Ты ведь не за настойкой пришёл.

— За настойкой тоже. — Советник отпил и поморщился, как морщился с тринадцати лет. — Твой сын сегодня плюнул в лицо Даргелу.

— Он пригласил на танец девушку, которая ему нравится.

— Это и есть плевок в лицо Даргелу. Только Финн этого даже не заметил. — Энгус отставил кубок. — Лоркан, ты видел их сегодня. Один весь вечер считал чужие копья и чужие обиды. Другой танцевал. Ты знаешь, кого из них я хочу видеть на троне.

— Знаю. — Король покрутил кубок в пальцах. — Того, в ком течёт кровь Ардрихов.

Сказано это было спокойно, и всё же Энгус умолк. Потом заговорил тихо:

— Будь Кайран глупцом, я первым пришёл бы сюда и сказал тебе об этом. Ты знаешь. Я служу Эврану, Лоркан, и дом Ардрих тут ни при чём. Назовёшь Финна — буду служить Финну до конца. Но королевство ты этим похоронишь. Не сразу. Лет через десять, когда нас обоих уже не будет рядом.

Лоркан почувствовал, как к лицу приливает кровь, и подождал, пока отпустит. Следом пришла мысль куда менее приятная: Энгус, скорее всего, прав. Валерия говорила то, что было выгодно ей, а он всю жизнь говорил то, что есть.

— Он молод, — произнёс наконец король. — Мы в его годы были не умнее.

— Мы в его годы воровали настойку и о троне не думали. — Голос советника чуть смягчился. — А выбрали всё-таки тебя. И ты стал хорошим королём, потому что умел слушать. Финн не умеет. Он слышит только тех, кто с ним согласен.

Лоркан промолчал. Над столом висел маленький портрет, который он не снял ни после второй свадьбы, ни после просьб Валерии. Девушка в зелёном, с такими же серыми глазами, как у брата. Орла. Ей было девятнадцать, когда она родила Кайрана и не дожила до утра.

Энгус проследил за его взглядом, но ничего не сказал. О сестре он не заговаривал никогда, даже здесь.

— Я ещё не решил, — сказал король. — И не решу, пока не увижу обоих в деле. Не на балу, Энгус. В деле.

— Справедливо, — согласился Энгус. — Только не тяни. Дела не станут ждать, пока ты выберешь.

Он вынул из-за отворота сложенный лист и положил его на стол, аккурат между двумя перстнями.

— Из Дромора[10]. Пришло вечером, пока все пили за здоровье твоего сына. Борейнский отряд сжёг две деревни у перевала. Маркиз ответил как смог, и теперь северяне считают, что начали мы.

Лоркан развернул донесение. Короткие строки, выведенные солдатской рукой: сколько убито и сколько людей у маркиза ещё осталось.

— Третья стычка за лето, — заметил король.

— И не последняя. Борейн уверен, что мы слабеем. У них так заведено: кто не отвечает ударом, тот слаб, а их бог Блодгар слабых не жалует. — Энгус смотрел в упор. — Война на севере обойдётся нам дороже любого мира. Даже самого неприятного.

— Я помню.

— А помнишь, чего он будет стоить?

— Я сказал: помню.

На этот раз в голосе короля прорезалось такое, что Энгус предпочёл отступить. Он сложил лист и спрятал обратно.

— Тогда переговоры в Дроморе. До зимы, пока перевал открыт. Кого ты пошлёшь со мной?

Лоркан смотрел на два перстня, большой и маленький.

— Решу утром. Иди спать, Энгус. Ты тоже не молодеешь.

Советник хмыкнул, допил настойку одним глотком и вышел.

Король ещё долго сидел один. Потом выдвинул верхний ящик стола и достал другое письмо — старое, мягкое на сгибах, со сломанной красной печатью северного двора. Начал перечитывать, но на середине сложил и убрал обратно.

* * *

Финн явился с рассветом. Лоркан так и не ложился и сидел над бумагами, когда стражник доложил о принце. Ответить король не успел: сын уже вошёл.

Финн тоже не спал, под глазами у него залегли тени, но лицо сияло. Глядя на него, Лоркан вдруг вспомнил себя в том же возрасте, на пороге другого кабинета, с таким же лицом. Его отец в тот день прекрасно знал, с чем он пришёл.

— Отец. — Финн стоял очень прямо, новый перстень блестел у него на пальце. — Я хотел поговорить с вами как… теперь, когда я… — Он запнулся, рассердился сам на себя и начал заново. — Я хочу поговорить с вами о своём будущем.

О чём пойдёт речь, Лоркан знал. Со вчерашнего вечера это знал весь двор. Король отложил перо.

— Сын…

Дверь снова распахнулась. На пороге стоял гонец, по пояс в грязи, с серым от усталости лицом, а за его спиной растерянный стражник, который не успел его задержать.

— Ваше величество. Из Инвермары[11]. — Гонец рухнул на одно колено, не то из почтения, не то оттого, что не держали ноги. — В Килбреке… в деревне под Инвермарой… Мор, ваше величество. Люди сгорают за два дня и чернеют. Стража закрыла дороги, но… стража тоже болеет.

Потрескивал фитиль.

Лоркан медленно поднялся из-за стола. После бессонной ночи в глазах на миг потемнело, и он переждал, опершись ладонью о стол.

— Собрать совет. Немедленно. Лорда Ардриха — в первую очередь. — Он обернулся к сыну и на миг ощутил облегчение — и тут же устыдился. — Поговорим позже. — И стражнику, уже другим голосом: — Принц Финниан идёт со мной.

Разочарование на лице Финна продержалось недолго. Сын расправил плечи: его впервые звали за стол совета.

— Да, отец, — сказал Финн и первым шагнул к двери.

Глава 4. Место за столом

Чёрная лихорадка есть мор, что приходит с моря и дорог не разбирает. Лекари нотарские пишут, что травы и отвары ей лишь помеха, страшится же она одного огня.

Жечь же или не жечь, решают не лекари, но государи, и с них потом за тот дым и спрашивают — люди ли, боги ли.

Брат Мэлахи из Брумы. «Летопись земель восточных»

Финниан

Всю жизнь Финн сидел на советах у стены.

Там стояла узкая скамья для учеников — для принцев до совершеннолетия и сыновей лордов, которых брали послушать. Со скамьи были видны только затылки и плечи. Если Финн о чём-то спрашивал, ему отвечали вежливо и коротко, как ребёнку за обедом. Если предлагал, кивали и продолжали с того же места.

Сегодня слуга отодвинул для него стул у самого стола, слева от отца и напротив Кайрана. Стул был такой же, как у всех: тёмный дуб, высокая спинка, вытертые подлокотники. Финн сел и положил руки на стол. Его аметист оказался прямо напротив аметиста брата.

За столом собрались все, кого успели поднять после бала. Герцог Даргел, мрачный и помятый. Старый Шеннах, закутанный в свой бархат по самые уши. Казначей, капитан столичной стражи и старший королевский лекарь, сухой старик с синими от чернил пальцами. По правую руку от короля сидел Энгус Ардрих, свежий и гладко выбритый, будто никакого бала не было.

Гонец повторил доклад, на этот раз подробнее. Болезнь пришла в Килбрек с моря — с рыбаками или с чужим кораблём, который неделю назад выбросило на мель. Сначала жар, потом тёмные пятна на шее и под мышками, а на второй-третий день смерть. В деревне жило около трёхсот душ. Сколько из них больны, никто точно не знал: те, кто заходил в деревню переписать больных, через день-два слегли сами. До Инвермары было полдня пешком, а в Инвермаре — двенадцать тысяч человек и порт, откуда корабли ходят вдоль всего побережья.

Когда гонец закончил, казначей тихо забарабанил пальцами по столу. Прикидывает пошлины, с отвращением подумал Финн. Люди чернеют и умирают, а он думает, во что обойдётся закрытый порт.

Первым, как и следовало ожидать, заговорил Энгус.

— Мастер Кейн. — Он повернулся к старому лекарю. — Вы знаете эту болезнь?

— По описанию — чёрная лихорадка, милорд. Или её близкая родственница. Лет сорок назад она прошла по южному побережью Нотара. Из трёх заболевших умирали двое, а то и все трое.

— И как её остановили?

— Огнём, милорд.

Другого ответа Энгус, видно, и не ждал: он сразу обернулся к королю.

— Ваше величество, дороги уже закрыты, но стража болеет, а значит, через неделю стеречь их будет некому. Килбрек должен сгореть. Весь, со всем, что в нём есть. И со всеми, кто в нём есть.

Он произнёс это так, будто зачитывал опись амбара. Финн убрал руки со стола.

— Триста человек, — сказал он. Голос прозвучал непривычно громко, и все повернулись к нему: за столом совета его ещё ни разу не слышали. — Вы говорите о трёхстах людях, лорд Ардрих.

— О сотне, ваше высочество, — спокойно поправил Энгус. — Двести умрут сами. А я говорю о двенадцати тысячах в Инвермаре. Обо всех, кто живёт вдоль побережья. И о Дун-Ардахе, куда каждую неделю возят рыбу из Инвермары.

Финн повернулся к брату. Кайран сидел, уставившись в стол, и держался за край столешницы, будто тот мог уехать.

— Кайран, — сказал Финн. — Скажи им.

Брат поднял глаза. На миг Финну почудилось в них что-то тяжёлое, почти просящее. Потом оно исчезло.

— Лорд Ардрих прав, — сказал Кайран. — Мне это ненавистно, Финн. Но он прав. Если болезнь уйдёт в порт, мы её уже не остановим. Ни огнём, ни чем другим.

Кайран всегда соглашался с дядей.

Финн встал. Он не собирался вставать, просто усидеть больше не мог.

— В Килбреке есть дети, — сказал он. — Есть люди, которые не больны и, может, вовсе не заболеют. Люди, которые ещё месяц назад пили за здоровье короля и ни в чём не виноваты. И вы предлагаете запереть их и сжечь заживо?

— Не заживо, — сказал Энгус. — Стража сделает это быстро.

Финн сглотнул кислую слюну.

— Мастер Кейн. — Он повернулся к лекарю, не давая себе времени подумать. — Вы сказали, из трёх больных умирают двое. Значит, один выживает. Значит, его можно вылечить.

Старик покосился на Энгуса, потом на короля.

— Выживает тот, у кого крепкое тело, ваше высочество. И кому повезло. Хорошая еда, чистая вода, отвары против жара… Нотарские книги их бранят, но я видел своими глазами: так выживают чаще. Если закрыть деревню плотно, больных держать отдельно, мёртвых жечь сразу… — Он замялся. — Тогда болезнь, возможно, выгорит сама. Возможно.

— Вот! — Финн хлопнул ладонью по столу. — Карантин. Еда, лекарства, лекари. Королевство уж как-нибудь прокормит триста человек, раз вчера поило вином всю столицу!

Поминать вино было глупо, он понял это сразу. Но казначей перестал барабанить пальцами, а герцог Даргел вдруг хмыкнул — без злобы, с интересом.

— А молодой принц прав, — громко сказал Даргел. — Начнём жечь свои же деревни — чем мы тогда лучше разбойников? Дом Даргел даст для карантина сто стражников и зерно.

Финн едва не потерял нить. Даргел, после вчерашнего! Выходит, и в этом совете есть люди с сердцем.

Энгус даже не взглянул на герцога.

— Сто стражников, — повторил он. — И лекари. Мастер Кейн, сколько в Эвране лекарей, которые знают своё дело?

— …Сорок. Может, пятьдесят, милорд.

— Сорок на всё королевство. — Теперь Энгус смотрел прямо на Финна. — Сколько из них вы готовы отправить в Килбрек, ваше высочество? И сколько вернётся?

— Столько, сколько понадобится. Лекари дают клятву лечить, а не отсиживаться за стенами. — Финн выпрямился. — И я поеду с ними сам. Пусть в Килбреке видят, что корона не бросает их умирать.

— Нет, — сказали Энгус и Кайран разом.

Финна обожгло: даже в этом они заодно.

— Довольно.

Отец не повысил голоса, но замолчали все. Лоркан сидел, сплетя пальцы, и смотрел куда-то в середину стола, где ничего не было.

— Дороги вокруг Килбрека остаются закрытыми, — сказал он. — Никто не входит и не выходит. Порт Инвермары закрыть для всех кораблей до моего слова. Казначей, не смотрите на меня так, я знаю, сколько это стоит. О самой деревне я решу до заката.

Совет задвигал стульями. Финн ещё постоял, надеясь, что отец скажет ему хоть слово, но Лоркан уже склонился к Энгусу и что-то тихо ему говорил.

Сначала Энгус. Всегда сначала Энгус.

За дверью, в колоннаде, ждал Тиб. Он сидел на балюстраде, болтал ногой и грыз яблоко, но, увидев лицо Финна, сразу спрыгнул и швырнул огрызок в сад.

— Ну? Меня не пустили, я всего лишь скромный сын скромного барона. Что там?

— Они хотят сжечь деревню. — Слова горчили на языке. — Вместе с людьми, Тиб. Здоровых вместе с больными. Детей. Энгус предложил, а Кайран… Кайран сказал, что он прав. Один Даргел встал на мою сторону.

— Даргел? — Тиб присвистнул. — После вчерашнего? Щедрый человек. А его дочка, говорят, с самого утра рассказывает дамам, что графской дочке всё достаётся за личико. Эйтне Даргел, если ты вчера не разглядел, мимо кого прошёл.

Финн поморщился. Тиб перестал ухмыляться и спросил уже серьёзно:

— А ты что?

— Я не позволю.

Тиб улыбнулся, на этот раз без всякой насмешки.

— Тогда не позволяй, — сказал он. — Похоже, из всего совета о людях думал ты один. Иди к отцу и скажи ему это. А если поедешь в Килбрек, — он пожал плечами, — я поеду с тобой. Кто-то же должен следить, чтобы ты не раздал всю казну на первой же улице.

Финн рассмеялся впервые за утро, и тяжесть в груди отпустила. Об Айслин он вспомнил только теперь.

Глава 5. Платок с незабудками

О сэре Бране в Эвране поют больше, нежели пишут. Летописцу ведомо лишь, что был он пастушьего роду и что стоял на тропе, когда иные бежали.

Про дракона же пусть спрашивают у нянек.

Брат Мэлахи из Брумы. «Летопись земель восточных»

Энгус

Энгус знал, чем закончится этот разговор, ещё до того, как начал его. За сорок лет рядом с Лорканом он научился узнавать решения короля по тому, как тот держит плечи. Сейчас плечи были опущены. Так стоят люди, которые уже сдались и теперь собираются это объяснить.

И всё же он попробовал.

— Он не знает, что такое чёрная лихорадка, Лоркан. Он её никогда не видел. А я видел — в девять лет, когда меня отпустили домой на лето, а она пришла в поместье моего отца с юга по торговому тракту. Отец тогда медлил три дня. Жалел людей. За три дня она ушла из одной деревни в четыре.

При дворе он об этом не рассказывал никогда: ни про четыре деревни, ни про то, как отец потом всё равно их сжёг и дым неделю стоял над лесом. Отец сделал так, чтобы об этом не узнали даже в столице. Знал один Лоркан.

— Я помню, — тихо сказал король.

— Тогда зачем?

Лоркан потёр лицо ладонями. За окном солнце уже клонилось к крышам.

— Потому что если я запрещу, он ничему не научится. Решит, что отец и ты — бессердечные старики, которые жгут детей, и будет думать так всю жизнь. Нельзя научить человека цене решения, не дав ему решить. Ты сам мне это говорил, когда учил Кайрана.

Энгус и правда это говорил. Только Кайран учился на просчётах в налогах и неудачных переговорах, и никто из-за них не умирал.

— Цену его решения заплатит не он, — сказал он. — Заплатят лекари. Стража. И те, кто живёт рядом с Килбреком.

— Знаю. — Лоркан поднял на него усталые фиолетовые глаза. — И пусть он это тоже увидит.

Спорить дальше было бессмысленно. Энгус сделал то, что делал всегда, когда проигрывал королю: стал торговаться за условия.

— Тогда два условия. Первое: Финн не переступает линию карантина. Ни разу. Командует из Инвермары, и рядом с ним всегда мои люди.

— Согласен. И второе?

— Второе тебе не понравится. В лесу за Килбреком встанет мой отряд, со смолой и факелами. Финн о нём знать не будет. Если болезнь перейдёт линию, я не стану спрашивать ни его, ни тебя.

Лоркан молчал так долго, что Энгус успел пересчитать про себя смолу, факелы и людей. Потом король опустил голову, один раз.

Выйдя от короля, Энгус нашёл капитана своей стражи и отдал приказ сам, без письма. Такие приказы он бумаге не доверял: бумагу можно потерять, а можно и прочесть. Даже в свою книгу он этот приказ не занёс: книгу рано или поздно откроет тот, кто сядет в совете после него.

Потом он стоял у окна в пустой галерее, не прислоняясь к раме, пока над Дун-Ардахом не село солнце. Мальчиком он тоже думал, что можно было иначе. Другого способа он так и не нашёл.

* * *

Финниан

Решение короля объявили на закате, и к ночи его знал весь дворец. Карантин. Еда, лекарства и лекари для Килбрека, и младший принц во главе всего этого. Командовать он должен был из Инвермары, а переступать линию карантина ему запрещалось. Об этом условии Финн узнал вместе со всеми и сразу понял, чьё оно. Но даже это не могло испортить ему настроения. Он победил, и в первый же раз, как сел за стол совета.

Айслин ждала его в нижнем саду, у фонтана с каменными лебедями, где они с детства встречались тайком. За её спиной, в темноте под каштанами, дремала старая кормилица Гленморов: приличия соблюдались, хотя и не слишком усердно.

Увидев его, Айслин вскочила со скамьи и, забыв обо всём, схватила его за руки.

— Я всё слышала! Весь дворец только об этом и говорит. Что лорд Ардрих хотел сжечь бедную деревню, а вы… вы один встали и сказали им всем «нет». — Её зелёные глаза сияли. — Как сэр Бран из баллады, который встал перед драконом, чтобы защитить пастухов. Мне её матушка пела в детстве. Я всегда думала, что таких людей не бывает. А они есть.

Финн опустил глаза. Ни отец, ни брат не сказали ему, что он поступил правильно. Они лишь уступили ему, как уступают упрямому ребёнку. А она поняла.

— Я не сэр Бран, — смущённо сказал он. — И в Килбреке нет дракона. Там просто люди, которым нужна помощь. Поэтому я и еду туда сам.

Смысл дошёл до неё лишь через миг. Финн видел, как гаснет сияние в её глазах и как вместо него поднимается вода.

— Сам? — прошептала она. — Туда? Где люди чернеют?

— Не в саму деревню. Я буду в Инвермаре, там совсем…

Но она уже плакала — тихо, по-детски, не пряча лица, и слёзы падали на их сцепленные руки. На совете Финн и то так не терялся.

— Айслин…

— В балладе сэр Бран погиб, — всхлипнула она. — Я забыла, я всегда засыпала раньше, чем матушка допевала… А потом она рассказала, что он погиб, и я плакала целый день. Я не хочу, чтобы вы… чтобы вы были как сэр Бран. Я хочу, чтобы вы вернулись.

Он сам не понял, как притянул её к себе. Кормилица под каштанами перестала существовать. Айслин была лёгкая, и ему стало страшно, что она сломается от одного неосторожного слова.

— Я вернусь, — сказал он ей в волосы. — Обещаю. И когда вернусь, пойду к отцу и наконец скажу ему то, что хотел сказать сегодня утром.

Она отстранилась, всё ещё всхлипывая, и долго искала что-то в рукаве. Потом протянула ему крошечный платок из белого шёлка, вышитый по краю незабудками. От него пахло лавандой.

— Возьмите. Кормилица говорит, что болезни ходят с дурным воздухом. Если дышать через лаванду, он не пристанет. Я сама его вышивала. — Она шмыгнула носом. — Леди Эйтне утром сказала при всех дамах, что мои незабудки похожи на синяки. Но вы ведь не станете смеяться? Обещайте, что будете держать его при себе. Всегда.

Финн взял платок. Он был тёплый от её руки и немного влажный от слёз. На одной из незабудок стежок ушёл вбок. Финн провёл по нему пальцем и решил, что красивее незабудок не видел.

— Всегда, — пообещал он и спрятал платок за пазуху.

Глава 6. Котлы и мука

Когда в Инвермаре затворили порт, хлеб по всему побережью вздорожал вдвое, а соль подешевела: везти её стало некуда, и солеварни встали.

Лекарей, что поехали тогда к морю, никто поимённо не записал. Я бы записал, да списка не сыскал.

Брат Мэлахи из Брумы. «Летопись земель восточных»

Финниан

Из сорока лекарей королевства в Килбрек согласились ехать двенадцать.

Финн узнал это на рассвете третьего дня, когда обоз уже выстраивался во внутреннем дворе: мастер Кейн, пряча глаза, подал ему короткий список. Тиб, уже в седле, заглянул через плечо. Двенадцать имён. Остальные ссылались кто на больные колени, кто на рожениц, которых нельзя оставить, кто на долг перед своим городом. Один написал прямо: «У меня трое детей, ваше высочество». Финн дважды перечитал эту строчку и так и не смог на неё рассердиться.

— Двенадцать, — сказал он, возвращая список. — Сэр Бран стоял на тропе один. Нам, выходит, повезло больше.

Мастер Кейн странно покосился на него, но промолчал.

Обоз растянулся по тракту почти на милю: сорок телег с зерном Даргела, двадцать с солониной, бочки уксуса, тюки полотна, связки сушёных трав, от которых над колонной висел горький аптечный дух. Охраняли его сотня стражников Даргела в алых плащах и ещё два десятка всадников в сером — люди Ардрихов, которых Энгус «одолжил принцу для охраны». Командовал ими капитан Орран, седой и кряжистый, с лицом как старый пень. За три дня пути он не сказал Финну и двадцати слов, но, куда бы принц ни поворачивал коня, Орран неизменно оказывался в десяти шагах позади.

— Он и в нужник за тобой пойдёт? — вполголоса спросил Тиб на второй вечер.

— Спроси его сам.

— Спрашивал. Он сказал: «Если будет приказ». — Тиб состроил серьёзное лицо. — По-моему, это значит «да».

Финн расхохотался. Орран обернулся.

* * *

Инвермара встретила их тишиной.

Финн бывал здесь в детстве, с отцом, и помнил порт оглушительным: орали грузчики, скрипели канаты, кричали чайки, торговки рыбой бранились, и няня закрывала ему уши. Теперь корабли стояли у причалов со спущенными парусами. На пристани сидели матросы, которым некуда было плыть, и молча смотрели, как въезжает обоз. «Да здравствует принц» никто не кричал: здесь теперь вообще не кричали.

— Порт закрыт пятый день, — сказал Тиб, когда они проезжали мимо. — С тех пор здесь никто ничего не продал и не купил. Злиться на нас им некогда, Финн. Они прикидывают, надолго ли хватит того, что в погребе.

Штаб устроили в таможенном доме у старого причала: там были толстые стены, большой стол и окна на море. К вечеру первого дня стол исчез под бумагами — списки зерна, списки лекарей, карта окрестностей, на которой Орран углём обвёл Килбрек и протянул вокруг него линию: от скал на севере, через холм, по ручью и снова к морю.

— Эта линия, ваше высочество, — сказал он, постучав по карте толстым пальцем, — то, что вы не переступаете. По приказу его величества.

— Я знаю приказ, капитан.

— Я тоже, — сказал Орран и вышел.

* * *

На линию Финн поехал на следующее утро.

Она шла по гребню невысокого холма: свежие колья, натянутые между ними верёвки, костры через каждые сто шагов и стражники Даргела, закутанные в плащи по самые глаза. Внизу, в половине мили, лежал Килбрек: три десятка низких домов, лодки, вытащенные на гальку, сети на шестах. Обычная рыбацкая деревня.

С края деревни, у самой воды, поднимался ровный серый столб дыма. Что там горит, Финн понял только со второго взгляда и тут же отвёл глаза.

— Мёртвых жгут сразу, — тихо сказал Тиб. — Как велел мастер Кейн. Значит, ещё есть кому жечь.

У подножия холма, прямо за верёвками, стояли люди. Человек двадцать: мужчины, женщины, двое подростков. Держались они поодаль друг от друга, видно, научили, и смотрели вверх, на принца в синем плаще. Ждали.

Финн спешился и подошёл к самой верёвке. Орран за спиной шумно вздохнул.

— Я Финниан из дома Эвран, — сказал Финн. Голос сорвался, и он повторил громче: — Я Финниан, сын короля. Король вас не оставит. Сегодня к линии привезут хлеб, солонину и полотно, завтра — лекарей. Еду будут давать каждый день, пока болезнь не уйдёт. Я обещаю.

Они молчали. Потом пожилая женщина в мужской куртке хрипло спросила:

— А сжигать нас не будут?

Значит, слух дошёл и сюда. Финн сглотнул.

— Нет, — сказал он. — Пока я здесь — нет.

Женщина ещё постояла, будто проверяя, не передумает ли он. Потом неловко поклонилась в пояс, и за ней один за другим поклонились остальные.