Игра на грани

Через час её нервы были натянуты, как струны. Она изучала пожелтевшую ведомость расходов, когда почувствовала его приближение. Не услышала – почувствовала спиной. Холодный комок страха и чего-то острого, запретного сжался под рёбрами. Она не обернулась.

Его дыхание коснулось её шеи. Не теплое. Холодное, как сквозняк из щели. Он стоял сзади, так близко, что её тело уловило исходящий от него жар сквозь толщу свитера, почувствовало вибрацию его низкого голоса, когда он заговорил прямо над её ухом.

«Нашла что-нибудь интересное, Росс? Или просто любуешься красотой бухгалтерского отчёта?»

Она вздрогнула, не в силах это контролировать. Пыль с листа взметнулась в воздух. «Держите дистанцию, Вейл».

Он рассмеялся. Коротко, беззвучно. Его рука протянулась мимо её плеча, чтобы взять папку с полки над её головой. Рукав его куртки скользнул по её руке. Шершавая кожа, пахнущая дождём и дымом, на мгновение коснулась её кожи. По телу пробежал разряд. Не отвращения. От чего-то противоположного. Её желудок сжался, между лопаток зажглось пятно жара.

«Дистанция – это для вашего мира приличных мальчиков и девочек, – прошептал он, его губы были так близко, что шевеление воздуха от слов она чувствовала на мочке уха. – Здесь других правил нет. Только ты, я и призраки. Им всё равно, на каком расстоянии мы стоим».

Он взял папку и отошёл. Но недалеко. Она слышала, как он листает страницы в двух шагах. Её сердце колотилось так громко, что, казалось, эхо разнесётся по всему подвалу. Она ненавидела себя за эту дрожь в коленях. Ненавидела своё тело за ту предательскую волну тепла, что накатила откуда-то из таза и разлилась по животу. Это была измена. Измена самой себе.

Она решила игнорировать его. Углубиться в работу. Перешла в соседний проход, начала рыться в коробках с перепиской. Но её концентрация была убита. Каждый шорох заставлял её внутренне сжиматься. Она ждала. Ждала его следующего вторжения.

Оно не заставило себя ждать. Она тянулась к тяжёлой папке на верхней полке, на цыпочках. Не доставала. И вдруг он был там. Его тело прижалось к её спине, его рука протянулась поверх её плеча, легко сняв нужную папку. Он не отодвинулся сразу. Он замер, пригвоздив её к стеллажу своим присутствием. Она была в ловушке. Спереди – холодный металл, сзади – твёрдая, горячая стена из его мышц, кожи и кожи.

Весь воздух вокруг них испарился. Эвелин замерла, не дыша. Её спина ощущала каждый изгиб его торса, каждую пуговицу его джинсовой куртки. Его запах обволакивал её теперь полностью – дым, холодная кожа, мужской пот и под ним, как базовая нота, тот самый металлический привкус опасности. Её тело взбунтовалось. Соски затвердели, болезненно потеревшись о ткань бюстгальтера и свитера. Между ног возникла пульсирующая, влажная теплота. Стыд накатил такой волной, что в глазах потемнело. Но под ним, глубже, бушевало животное, первобытное признание силы. Его силы.

«Дрожишь, – констатировал он, и его голос был густым, как патока. Он не спрашивал. Констатировал факт. – Боишься? Или хочешь, чтобы я отошёл?»

Она не находила слов. Горло было сжато тисками. Она пыталась вызвать в себе ярость, ту чистую, святую ярость, что была у неё после дебатов. Но она растворилась, превратившись в этот комок трепета внизу живота.

«Отойдите», – наконец выдавила она, и её голос прозвучал хрипло, чужим.

Он отступил. Не сразу. Сначала медленно провёл рукой в перчатке по её предплечью, от локтя до запястья. Через шерсть свитера это прикосновение было огнём. Она ахнула, резко дёрнулась в сторону, наконец вырвавшись из клетки его близости.

Когда она обернулась, он стоял, опёршись о стеллаж, и смотрел на неё. В тусклом свете его лицо было полутеневой маской, но глаза горели. Не насмешкой. Чем-то более интенсивным. Голодом. Любопытством хищника, который увидел, как добыча проявляет неожиданную реакцию – не бежит, а замирает в параличе желания.

«Интересно, – произнёс он снова, как тогда в коридоре. – Очень интересно. Твой ум кричит «ненавижу», а тело… тело говорит на другом языке, Росс. Оно гораздо честнее тебя».

«Заткнись», – прошипела она, чувствуя, как горячая краска стыда заливает её шею, лицо.

«Зачем? Ты же сама это чувствуешь. Этот холодок страха, который смешивается с чем-то тёплым. Сладким. Как адреналин перед прыжком. Ты на краю, принцесса. И тебе страшно хочется шагнуть».

Он был прав. Чёрт возьми, он был прав на все сто. И это осознание было самым унизительным. Она стояла, сжимая края полок так, что пальцы немели, и смотрела на него, на этого дьявола в облике человека, который читал её как открытую книгу. Который видел ту грязную, потаённую часть её, о существовании которой она боялась себе признаться.

«Нашёл ли ты хоть что-то полезное для проекта? – перевела она разговор, пытаясь вернуть контроль, вернуться на почву фактов. – Или твоя единственная цель – меня провоцировать?»

Он улыбнулся. Настоящей улыбкой, которая не добралась до глаз. «А разве это не одно и то же? – Он потянулся внутрь куртки и достал потрёпанную тетрадь в кожаном переплёте. – Но раз уж ты спрашиваешь… Дневник завхоза. 1924 год. Здесь есть упоминания о «особых поставках» для деканата, которые не проходили по основным ведомостям. И пачка писем от студента, отчисленного за моральное разложение. Очень трогательные письма к своему… другу. Который, кстати, позже стал видным судьёй».

Он протянул тетрадь. Она нехотя взяла её. Их пальцы в перчатках не соприкоснулись, но она снова почувствовала тот разряд напряжения, как будто коснулась оголённого провода.

«Это… это нельзя использовать, – сказала она автоматически. – Это частная переписка. Неэтично».

Он рассмеялся уже громко, и смех его разнёсся по подвалу, пугая тишину. «Этика. Опять она. Слушай, Росс. История – это не парадный портрет. Это шрам, гнойник, перелом. Ты хочешь написать проект о блестящем фасаде? Пиши. А я буду копать грязь. И знаешь, что в ней интересного? Она настоящая. Как и твоя дрожь. Как и мой интерес к тебе».

Он выпрямился, его взгляд скользнул по её фигуре, медленный, оценивающий, заставляющий кожу гореть под одеждой. «На сегодня, думаю, хватит. Уже поздно. И темно. Проводить тебя до цивилизации? А то мало ли… призраки.»

«Я сама», – отрезала она, поворачиваясь к выходу. Её ноги были ватными, но она заставила их двигаться.

Он шёл за ней. Она чувствовала его взгляд между лопаток. Весь путь по лестнице, по коридорам, до выхода на улицу, где уже сгущались сумерки, она шла, сжавшись в комок нервов и противоречивых чувств. Он не сказал больше ни слова. Просто шёл сзади, курил, и его молчание было громче любых слов.

Когда они вышли на свежий, холодный воздух, она сделала глубокий вдох, пытаясь очистить лёгкие от запаха архива, от его запаха. Но он въелся. Как и ощущение его тела, прижатого к её спине. Как и дрожь, что ещё не утихла, а лишь притаилась, готовая вырваться наружу при первом же воспоминании.

«До завтра, Росс, – бросил он через плечо, растворяясь в сгущающихся сумерках. – Сладких снов. Надеюсь, тебе приснятся… призраки.»

Она стояла одна, обхватив себя руками, пытаясь согреться, хотя дрожь шла изнутри. Проект, архив, дневник завхоза – всё это было ерундой. Настоящее открытие сегодняшнего дня сделал он. Он нашёл её слабое место. Ту самую трещину в алмазном стержне. И теперь он знал, как надавить, чтобы она раскололась окончательно. Она проиграла эту битву в подвале. Проиграла сокрушительно, потому что враг сражался не только против неё, но и за неё – за ту тёмную, жаждущую часть её души, которая уже тянулась к нему, как к своему погибельному отражению. Падение было уже не случайным. Оно стало осознанным выбором, который её тело сделало без ведома разума. И остановиться теперь было почти невозможно.

Танцующая на лезвии

Особняк «Лисья охота» стоял на холме, как кристаллизовавшееся высокомерие. Его белые колонны, подсвеченные прожекторами, резали бархатную черноту ночного неба. Из открытых высоких окон лился приглушённый, изысканный гул – не музыка, а её дорогая, отфильтрованная копия: смех, откалиброванный по громкости, звон хрусталя, бесконечный шелест умных речей. Воздух здесь был другим – стерильным, охлаждённым, пахнущим лилиями из огромных напольных ваз и деньгами, от которых не было запаха, но они ощущались, как изменение атмосферного давления.

Эвелин в платье из тёмно-зелёного шёлка, цвета хвойного леса в сумерках, чувствовала себя чучелом. Красивым, идеально изготовленным, выставленным напоказ. Её улыбка была зафиксирована, мышцы лица ныли от напряжения. Она вращалась в этой толпе, как отполированный шарик в лабиринте: светская беседа с сыном сенатора, обсуждение летних стажировок с дочерью нефтяного магната, безмолвный кивок в сторону отца, который наблюдал за ней с другого конца зала, как тренер за ценной лошадью. Всё было идеально. И от этого идеала тошнило.

Он появился, как всегда, неоткуда. Не среди главных гостей, а в тени массивного камина, куда не доходил прямой свет люстры. Она увидела его, когда потягивала воду с лимоном, пытаясь смыть со рта привкус фальши. Кайл Вейл. В чёрном, идеально сидящем костюме, но без галстука. Воротник рубашки расстёгнут. В руке – не бокал шампанского, а низкий стакан с чем-то тёмным, янтарным. Он не пытался влиться в толпу. Он просто стоял и наблюдал. И его взгляд, холодный и оценивающий, был прикован к ней. Он следил за её маскарадом. И в его глазах читалось не восхищение, а та же усталая насмешка, что и в подвале архива. Он видел куклу. И ему было интересно, когда порвутся нитки.

Эвелин отвернулась, сердце ёкнув от знакомой смеси ярости и возбуждения. Она решила его игнорировать. Углубилась в разговор о перспективах зелёной энергетики, но слова отскакивали от сознания, как горох от стенки. Всё её существо было настроено на него, на ту точку в пространстве, где он стоял. Она чувствовала этот взгляд на своей коже, на открытой спине, будто он водил по ней кончиком лезвия.

Позже, когда она пыталась ускользнуть на террасу, чтобы перевести дух, её поймал Грегори Ландел. Сын того самого Чарльза Уитмора, о чьей компании Кайл говорил на дебатах. Красивый, выхоленный, с глазами, пустыми, как залитые бетоном бассейны. Он был настойчив. Слишком. Его рука на её локте была не просьбой, а захватом. Его дыхание, сдобренное дорогим коньяком, обжигало щёку.

«Эви, дорогая, ты всё время от всех бегаешь, – его голос был сиропно-сладким. – Давай найдём более… уединённое место. Обсудим твой фонд. Папа мог бы быть очень щедрым спонсором».

Она пыталась вежливо вывернуться, сослаться на головную боль. Но его пальцы впились в её руку болезненно. Он наклонился ближе, его губы почти касались её уха. «Не притворяйся недотрогой. Я знаю, дочки деканов любят… острые ощущения. Особенно когда за это хорошо платят.»

Паника, острая и липкая, поднялась по горлу. Она оглянулась, ища взгляд отца, подруг, кого угодно. Но они все были заняты своими играми. Она была одна в этом море лицемерия, и её костюм приличной девочки вдруг стал ловушкой. Крик застрял комом.

И тогда он materialized. Как призрак, вызванный её страхом. Кайл просто возник рядом, его движение было плавным, беззвучным. Он не сказал ни слова Грегори. Он просто положил свою руку поверх руки Ландела, что сжимала её локоть. Казалось, он лишь мягко прикоснулся.