Игра на грани

Игра на грани

Непрозрачное зеркало

Воздух в библиотеке Мемориал Холла был особенным. Он не просто стоял – он висел, тяжелый и неподвижный, как законсервированное время. Пахло не просто книгами, а пылью веков, дубленой кожей переплетов, сладковатым тленом рассыпающейся на волокна бумаги и едким запахом полировки для паркета. Тишина здесь была не отсутствием звука, а отдельной субстанцией, густой и вязкой, которую приходилось рассекать движением, скрипом стула, осторожным перелистыванием страницы. Этот звук – шорох бумаги о бумагу – был здесь главным, сакральным. Эвелин Росс слышала его, как монахиня слышит молитву. Он успокаивал, упорядочивал мысли, подтверждал правильность мироздания.

Она сидела за своим привычным столом у высокого стрельчатого окна, за которым медленно гас осенний день. Свет был жидким, серо-золотым, он падал на страницы учебника по конституционному праву, превращая их в подобие древнего манускрипта. Ее поза была идеальной – прямая спина, локти на правильном расстоянии от края стола, блокнот с ровными, как строчки солдат, колонками заметок. Карандаш в ее руке двигался беззвучно, выводя аккуратные буквы. Каждый жест был отточен, экономичен, лишен суеты. Она была частицей этого механизма, этого храма знаний, и он был ее крепостью. Здесь не было места хаосу. Здесь царил закон – буквы, параграфа, ее собственного железного расписания.

Она почувствовала его раньше, чем увидела. Не звук, не шаги – шагов не было слышно. Изменение давления. Тишина вокруг сгустилась, приобрела иную, напряженную плотность, будто пространство сжалось вокруг какой-то новой, инородной точки. Мурашки, острые и холодные, пробежали по предплечьям под тонкой шерстью джемпера. Инстинкт. Древний, животный, тот, что будили в запертых библиотеках разве что внезапные сквозняки из открытых дверей в подвалы.

Эвелин медленно подняла голову.

Он стоял в проходе между стеллажами, метрах в десяти от нее, прислонившись плечом к темному дубу полки. Он не рылся в книгах. Он смотрел. Прямо на нее.

Первой мыслью было – тень. Сгусток полумрака, который оторвался от угла и принял человеческую форму. Темные джинсы, черная футболка, кожаная куртка, висящая открытой. Не студенческая одежда. Слишком простая, слишком… использованная. Лицо не разглядеть в потускневшем свете, но его очертания резали пространство – острые скулы, резкий подбородок, темные волосы, падавшие на лоб беспорядочными прядями. Он не двигался. Он просто наблюдал.

И тогда их взгляды встретились.

Это не была искра. Не было внезапного тепла в груди, не вспыхнули щеки. Это было похоже на то, как если бы в идеально отлаженный механизм ее спокойствия воткнули ледяной железный лом. Удар пришелся в солнечное сплетение, выжав из легких тихий, неслышный вздох. Его глаза. Они были цвета северного моря перед штормом – серые, стальные, с еле уловимыми прожилками холодной синевы. В них не было любопытства, не было интереса. Это был взгляд сканера, холодного и безоценочного, буравившего ее насквозь, снимавшего слой за слоем – джемпер, кожу, мышцы, ребра – добиравшегося до трепещущей, незащищенной сердцевины.

Страх. Острый, чистый, как спирт, прилив адреналина в кровь. Ладони стали мгновенно влажными. Но под ним, глубже, в самом низу живота, шевельнулось что-то другое. Возбуждение. Неприличное, дикое, похожее на то, что она могла бы испытать, стоя на самом краю высокой крыши. Опасность падения. И желание шагнуть.

Она не отвела глаз. Не смогла. Ее алмазный стержень дрогнул, но выдержал. Она смотрела в эту бурю, застывшую в двух точках, и чувствовала, как по спине бегут ледяные ручейки пота. Кто он? Что ему нужно? Он не был из ее круга. Он не был ни из кого круга. Он был из другого измерения, где не было полированного паркета и конституционного права, где правила были написаны не чернилами, а чем-то темным и вязким.

Он медленно, с преувеличенной, почти театральной небрежностью, отвел взгляд. Не в сторону. Не на книги. Он просто… стер ее. Словно там, где только что сидела девушка с учебником, оказалось пустое место. Пятно пыли на столе. Его глаза скользнули по стеллажам, по потолку, по окну, ни на чем не задерживаясь, демонстрируя абсолютное, уничижительное безразличие. Уголок его рта – того, что она могла разглядеть, – дрогнул. Не в улыбку. В едва уловимую гримасу скуки. Разочарования.

И затем он двинулся. Не прочь от нее. Параллельно. Проходом между полками. Бесшумно. Его кожаная куртка не скрипела, подошвы его ботинок не издавали ни звука на дубовом полу. Он просто растворился в лабиринте стеллажей, как призрак, оставив после себя лишь легкое колебание воздуха и странный, чуждый запах, донесшийся до нее спустя несколько секунд. Дым. Не сигаретный – плотный, древесный, как от хорошей сигары. И что-то еще. Металлическое. Острое. Как монета, положенная на язык.

Эвелин сидела, не двигаясь. Карандаш замер в ее пальцах. Текст в учебнике расплылся перед глазами в бессмысленный узор черных линий. В ушах стоял звон – тот самый звон густого, напряженного воздуха, который теперь медленно рассеивался, но не исчезал полностью. Она чувствовала, как бешено колотится ее сердце, ударяя ребрами изнутри, как будто пытаясь вырваться. Стыд пришел следом, горячий и тошнотворный. Стыд за этот немой ужас, за эту дрожь в коленях, которую она с усилием подавила. Стыд за то преступное, запретное возбуждение, что еще тлело где-то внизу, смутное и постыдное, как грязный секрет.

Кто он ДОЛЖЕН был быть? Наглец. Хамы часто заглядывали в библиотеку, чтобы кого-то поджидать, делать вид, что учатся. Но этот… Нет. В его взгляде не было наглости. Была абсолютная, леденящая уверенность хищника, который уже оценил добычу и пока что решил отложить трапезу. И это игнорирование… Оно было страшнее любого пристального взгляда. Оно отняло у нее субъектность, превратило из человека в объект, который даже не удостоили внимания.

Она с силой сжала карандаш, ощутив, как дерево впивается в пальцы. «Нет, – прошептала она мысленно, зубами, с такой яростью, что челюсть свело. – Нет». Она не позволит. Не позволит какому-то оборванцу с глазами бандита нарушить ее мир, ее расписание, ее контроль. Она – Эвелин Росс. Ее место здесь, у окна, за этим столом, ее будущее выстроено в идеальную линию, как эти буквы в конспекте.

Она глубоко вдохнула, пытаясь втянуть в себя знакомый, успокаивающий запах старой бумаги и пыли. Но он был испорчен. Теперь в нем витал тот чужой, дымно-металлический шлейф. Он въелся в воздух, как яд.

Она заставила себя опустить взгляд на учебник. Сконцентрироваться на параграфе о разделении властей. Слова прыгали перед глазами. Она прочла одну строку трижды, не понимая смысла. Внутри все было перевернуто с ног на голову. Идеальный порядок ее внутренней вселенной дал трещину, и в эту трещину просочился ледяной, опасный ветер с запахом дыма и чуждой силы.

Она больше не чувствовала себя в безопасности. Библиотека, ее крепость, внезапно стала потенциальным полем боя. Каждый звук – скрип двери в дальнем конце, чей-то кашель – заставлял ее вздрагивать, ожидая увидеть в проходе ту же неподвижную тень.

Он где-то здесь. Он все еще здесь, в этом лабиринте. И она, к своему ужасу, ловила себя на том, что не просто боится снова его увидеть. Она ждет этого. Ждет того ледяного удара взгляда, того молчаливого вызова. Ее разум кричал об опасности, но что-то глубинное, темное и доселе спавшее, потянулось на этот холод, как растение к редкому, ядовитому свету.

Она просидела так еще двадцать минут, но не усвоила ни строчки. Когда она, наконец, собрала вещи, движения ее были резкими, лихорадочными. Она встала, и ее ноги, одеревеневшие от долгого сидения и напряжения, чуть не подкосились. Она оперлась о стол, чувствуя, как под ладонями холодный отполированный дуб.

Она шла к выходу, и каждый стеллаж по пути казался укрытием, из-за которого могут появиться эти глаза. Она не оборачивалась. Держала спину прямо, подбородок высоко. Играла роль. Роль Эвелин Росс, которой ничто не может помешать. Которая не боится теней.

Но когда тяжелая дубовая дверь библиотеки закрылась за ней с глухим стуком, она прислонилась к холодной стене коридора, закрыла глаза и выдохнула долгий, дрожащий выдох. В ушах все еще стоял тот пронзительный звон. А на коже, под тонкой шерстью, будто навсегда отпечаталось ощущение того взгляда – невидящего, оценивающего, стирающего. Он не просто посмотрел на нее. Он заявил права, даже не прикоснувшись. И самое ужасное было в том, что часть ее, та самая, что жаждала шага с крыши, уже молча согласилась с этим правом. Проигрыш еще не состоялся, но первый ход в игре, о правилах которой она не знала, был сделан. И сделан не ею.

Отравленный клинок

Аудитория «Мемориал Холл-212» гудела, как гигантский раскалённый улей. Воздух был пропитан электричеством предстоящего зрелища – не дебатов, а гладиаторских боёв в твидовых пиджаках и шёлковых блузках. Пахло воском для паркета, терпким одеколоном, кофе из термокружек и сладковатым потом амбиций. Эвелин стояла за своим подиумом, пальцы лежали на отполированной деревянной поверхности, холодной и твёрдой, как лёд. Её конспект лежал перед ней – безупречный, с цветными закладками, маркерами, сносками. Оружие. Она была одета в свою броню: строгий кремовый жакет, юбка-карандаш, каблуки, которые впивались в пол, словно шипы, приковывая её к этой земле, к её правде. Она дышала ровно, глубоко, прогоняя остатки того идиотского страха, что преследовал её со дня библиотеки. Сегодня он был не призраком в стеллажах. Он был оппонентом. Целью. И она знала, как уничтожать цели логикой.

Кайл Вейл стоял напротив, через сцену, прислонившись к своему подиуму так, будто оно было ему в тягость. Он не смотрел в бумажки, не перебирал карточки. Его руки были засунуты в карманы потрёпанных джинсов. Взгляд блуждал по потолку, по зрителям, скучающий, почти отстранённый. Он казался случайным зрителем, застрявшим не на той стороне баррикады. Его команда – два ботаника с нервными улыбками – перешёптывалась, бросая на него тревожные взгляды. Он был инородным телом, гранатой с выдернутой чекой, которую по недоразумению поставили в строй.

Тема дебатов – «Этика как основа устойчивого бизнеса в XXI веке» – была её территорией. Её речь лилась, как отточенная сталь: статистика, цитаты Адама Смита, Катона, свежие кейсы из Forbes. Голос её был чистым, несущимся под сводами зала, уверенным. Она видела, как кивают головы в первых рядах – преподаватели, деканы, её отец, сидевший с каменным, но одобрительным лицом. Она строила свою крепость. Кирпичик за кирпичиком. Истина, мораль, ответственность. Свет рампы был тёплым, он ласкал её кожу, подтверждая её право находиться здесь, на вершине.

И вот слово дали ему. Он оттолкнулся от подиума, сделал несколько медленных шагов к центру сцены. Зал притих, ожидая фейерверка красноречия или позорного провала. Кайл взял микрофон, подержал его в руке, как незнакомый, слегка противный предмет.

Он начал тихо. Так тихо, что люди на галёрке инстинктивно наклонились вперёд. Он не стал опровергать её аргументы. Он просто начал говорить. О другом.

«Вы все тут так любите слово «этика», – произнёс он, и его низкий, бархатный голос, лишённый всякой театральности, заполнил зал, обволакивая, как дым. – Произносите его с таким благоговением. Как мантру. Как пароль в свой закрытый клуб». Он взглянул на Эвелин. Не на её команду. На неё. Его глаза, те самые стальные лезвия, нашли её. «Но давайте посмотрим, что стоит за этим красивым фасадом. Этика мисс Росс, к примеру».

В груди у неё что-то ёкнуло, холодное и тяжелое.

«Она говорит о прозрачности. О честности. – Он сделал паузу, давая словам повиснуть в насторожённой тишине. – А сама сидит за тем же столом, что и декан факультета, её отец, за ланчем с сэром Чарльзом Уитмором, чья компания три месяца назад устроила экологическую катастрофу в дельте Миссисипи. Замаскировала. Откупилась. Этично?»

В зале пронёсся шёпот. Эвелин почувствовала, как кровь отливает от лица. Холодеют кончики пальцев. Это было… частное. Семейное. Как он…?

«Она говорит о социальной ответственности, – продолжал он, неумолимо, как ледокол. – А её благотворительный фонд «Светлое завтра» – милая игрушка для отчётов, где девяносто центов из каждого доллара уходят на административные расходы и зарплату её же друзей. Ответственно?»

Это был удар ниже пояса. Грязный, точный. Её фонд… она же… она хотела как лучше. Руки начали дрожать. Она вцепилась в край подиума, чтобы её не было видно.

«Она не защищает этику, – голос Кайла стал громче, твёрже, он резал воздух, как стеклорез. – Она защищает систему. Красивую, отлаженную, воняющую лаковым лицемерием за версту. Систему, в которой такие, как она, рождаются в позолоченной клетке, учатся целовать нужные руки, произносить правильные слова и при этом свято верить, что они несут свет. Боитесь вы, мисс Росс?»

Он сделал шаг в её сторону. Один. Весь зал замер, заворожённый.

«Боитесь выйти из своей клетки? – Он почти прошипел эти слова в микрофон. – Боитесь узнать, что мир там, за пределами вашего полированного паркета, пахнет не старыми книгами и лавандовым мылом? Что он воняет потом, кровью и болью? Что ваша этика – это просто дорогая духи, которые вы прыскаете на гниль, чтобы не чувствовать запаха? Вы строите карьеру на красивых речах о добре, пока настоящий мир режут на куски по вашим же лекалам, только без вашего ведома. И самое удобное в этом – ваше неведение. Ваше святое, благостное неведение. Это и есть ваша главная привилегия. И ваша трусость».

Тишина после его слов была оглушительной. Она звенела в ушах Эвелин, давила на барабанные перепонки. Она видела лица в первом ряду: шок, неловкость, у некоторых – злорадное любопытство. Видела лицо отца – оно стало жёстким, как гранит, в глазах вспыхнули молнии гнева, но не на этого парня, а на неё, как будто это она допустила эту бойню. Её идеальный мир, её крепость, которую она строила двадцать лет, была не просто атакована. Её публично, смачно разнесли в клочья, показав всем липкую, неприглядную изнанку. И самое ужасное – в каждой его грязной, циничной фразе была капля правды. Та самая, от которой сводит желудок.

Она не помнила, как отбивалась. Её ответ был механическим, голос – чужим, дребезжащим от подавляемых слёз и ярости. Она говорила о клевете, о бездоказательных обвинениях, о низких приёмах. Но дух был сломан. Её слова повисали в воздухе пустыми, никчёмными оболочками. Когда объявили результаты – формальная победа её команды по очкам – это было горьким, унизительным поражением. Аплодисменты звучали приглушённо, из вежливости.

Она сбежала со сцены одной из первых, не глядя ни на кого, чувствуя, как жар позора жжёт её изнутри, а в глазах стоит колючий туман. Ей нужно было в уединение. В пустой коридор. В темноту. Чтобы разбиться на части, чтобы прокричаться, чтобы…

Она завернула за угол в служебный коридор, ведущий к подсобкам. Здесь пахло сыростью, старыми тряпками и пылью. Единственная лампочка мигала, отбрасывая пляшущие тени. Она прислонилась лбом к холодной штукатурке стены, глаза зажмурила, зубы стиснула так, что челюсти заныли.

И тогда услышала шаги. Медленные, тяжёлые. Узнала их, даже не видя. По тому, как они прерывали тишину, не пытаясь быть тихими.

Она обернулась.

Кайл стоял в конце коридора, в рамке двери. Свет из аудитории рисовал его силуэт золотистым контуром, но лицо оставалось в тени. Он курил. Красно-оранжевая точка сигареты вспыхивала в полумраке, освещая на мгновение острые черты, скулу, губы.

«Убежала, принцесса? – его голос донёсся до неё, обволакивающий, ядовитый. – Не хочешь принимать поздравления от своих поклонников?»

Ярость, чёрная и слепая, хлынула в неё, смывая остатки оцепенения. Она оттолкнулась от стены, сделала несколько шагов к нему.

«Вы не имели права!» – её голос сорвался, стал высоким, почти визгливым. Она ненавидела этот звук. Ненавидела себя за эту слабость. «Эти грязные инсинуации… личные атаки… это подло!»

Он сделал глубокую затяжку, дым выдохнул в сторону. «Правда болит? Я всего лишь назвал вещи своими именами. Ты живёшь в стеклянном замке, Росс. Я просто кинул в него камень. А он, оказывается, из картона».

«Вы ничего не знаете о моей жизни! О моих принципах!» Она сжала кулаки, ногти впились в ладони. Боль была острой, ясной. Она цеплялась за неё.

Он оторвался от дверного косяка и пошёл к ней. Неспешно. С каждым его шагом пространство коридора сужалось, воздух становился гуще, заряженным его запахом – дыма, кожи, чего-то дикого и мужского. Он остановился в двух шагах. Так близко, что она видела тень щетины на его челюсти, холодную глубину его глаз, в которых теперь плескалось нечто вроде жестокого веселья.

«Принципы? – он фыркнул. – Твои принципы – это инструкция по эксплуатации твоего мира. Их написал твой папа, твои учителя, твои друзья. Ты как попугай. Красиво повторяешь заученные фразы. А сама даже не понимаешь, что они значат. Что ты чувствуешь, а? Когда говоришь о «справедливости». Какая она на вкус, твоя справедливость? Горькая? Сладкая? Или у неё вообще нет вкуса, потому что ты её никогда не пробовала?»

Его слова впивались в неё, как отравленные клинки. Каждое – попадание в цель. Она задыхалась от злости и от чего-то ещё… от страшной, унизительной правды, которая звучала в его голосе.

«Я… я не обязана перед тобой отчитываться! Ты никто! Ты просто… грязь на стенах этого университета!»

Уголок его рта дёрнулся. «Грязь, которая видит тебя насквозь, принцесса. И знаешь, что я вижу? Не стальной стержень. Вижу испуганную девочку, которая дрожит от страха, что кто-то разобьёт её игрушечный домик. Которая ненавидит свою золотую клетку, но боится открыть дверцу больше всего на свете. Потому что снаружи – я. И такие, как я. И мы не играем по твоим правилам. Мы их сжигаем».

Он бросил окурок на пол, раздавил его каблуком. Звук был окончательным, как щелчок затвора.

«Ты хотела войны на словах? Получила. Тебе не понравились правила? Никто не обещал, что будет честно».

Он повернулся, чтобы уйти. Это было последней каплей. Это презрительное отворачивание, как тогда в библиотеке. Стирание.

«Подождите!» – вырвалось у неё.

Он остановился, не оборачиваясь.

Она не знала, что сказать. Вся ярость, все заготовленные оскорбления рассыпались в прах. Осталась только дрожь во всём теле и невыносимое, колющее чувство где-то в груди. Не ненависть. Нечто гораздо более опасное.

«Зачем? – прошептала она, и её голос вдруг стал хриплым, сдавленным. – Зачем вы это сделали?»

Он медленно обернулся. Его лицо теперь было освещено мигающей лампочкой. На нём не было ни злорадства, ни гнева. Была усталость. Та самая, столетняя усталость, о которой говорилось в его описании.

«Потому что было скучно, – ответил он просто. – Потому что твоё лицо, когда ты читаешь свои правильные речи, вызывает желание его испачкать. Потому что мир твоих принципов – это самый большой обман на свете. И кто-то должен был тебе об этом сказать. Жаль, что это пришлось делать мне».

Он смотрел на неё, и в его взгляде вдруг промелькнуло что-то… почти человеческое. Любопытство? Сожаление?

«И потому что, – добавил он уже тише, почти для себя, – ты единственная, кто посмотрела на меня в той библиотеке не как на мусор. Ты испугалась. Но не отвернулась. А это… интересно».

И он ушёл. Его шаги затихли вдали.

Эвелин осталась стоять одна в мигающем свете, прислонившись к стене, потому что ноги больше не держали. Его последние слова висели в воздухе, обжигая сильнее всех предыдущих оскорблений. «Интересно». Он не уничтожал её просто так. Он… исследовал. Провоцировал реакцию. И получил её. Не только слёзы и крики. Он увидел что-то ещё. То, что она и сама в себе боялась признать.

Она сползла по стене на холодный кафельный пол, обхватила колени руками. Дрожь была уже не от гнева. От опустошения. От странного, леденящего холодка в груди, который постепенно сменялся жаром. Он назвал её трусихой. И он был прав. Но в его глазах, когда он произносил это, не было презрения. Было… ожидание. Как будто он хотел, чтобы она доказала обратное. Как будто эта грязная, жестокая дуэль была не концом, а приглашением. На самое дно. Туда, где пахнет кровью и болью. Туда, где не было её правил.

И самое чудовищное было в том, что часть её, та самая, что ненавидела его сейчас лютой, всепоглощающей ненавистью, уже сжалась в тёмном углу её сознания от предвкушения. Он сорвал маску. С её мира. И с неё самой. И теперь, под слоем стыда и ярости, обнажилось что-то сырое, пульсирующее, живое. Что-то очень, очень опасное.

Неслучайное падение

Список проектных групп по истории университета висел на пробковой доске, как приговор. Эвелин просматривала его беглым, безразличным взглядом, уже мысленно примеряя роль лидера в своей будущей команде из таких же, как она, целеустремлённых отличников. Её палец скользил вниз по колонке имён, пока не наткнулся на строчку, которая вонзилась в сознание, как заноза. «Группа 4: Росс, Э.; Вейл, К.; Петерсон, М.; Чжан, Л.» Буквы «Вейл, К.» плясали перед глазами, расплываясь в чёрные ядовитые кляксы. Это не могло быть случайностью. Слишком идеальное совпадение после дебатов, после того унизительного разговора в коридоре. Это была ловушка. Или вызов. Или и то, и другое.

Маркус Петерсон и Ли На Чжан оказались милыми, тихими и абсолютно бесполезными в ситуации, когда в группе появляется Кайл Вейл. Они просто растворились, стали фоном, серой массой, которая смотрела на него с подобострастным страхом и подавляемым любопытством. Первая встреча группы прошла в обычной аудитории. Кайл опоздал на двадцать минут, вошёл, не извинившись, сел на стол, а не на стул, и закурил электронную сигарету, игнорируя правила. «Ясно, – сказал он, выслушав робкие предложения Маркуса о распределении задач. – Вы трое копайте то, что на поверхности. Биографии почётных выпускников, парадные фотографии. А мы с Росс спустимся в ад».

«Куда?» – вырвалось у Эвелин, прежде чем она успела надеть маску безразличия.

«В подвальный архив. Там пылятся реальные дела. Финансовые отчёты начала века, дисциплинарные производства, неопубликованные мемуары уборщиц. Настоящая история. Не та, что в витринах». Он посмотрел на неё, и в его взгляде плескалась мрачная усмешка. «Боишься пауков, принцесса? Или темноты?»

Она не ответила. Сжала зубы. Согласие было равно поражению, но отказ – проявлением той самой трусости, в которой он её обвинял.

Заброшенный университетский архив располагался в подвале старого корпуса «Кловерфилд». Спуск по винтовой чугунной лестнице был погружением в иное измерение. Тёплый, пыльный воздух лекционных залов сменился холодной, затхлой сыростью. Свет от единственной лампочки на потолке лестничного пролёта был жёлтым, умирающим, он выхватывал из мрака ржавые перила и отслоившуюся краску на стенах. Пахло землёй, плесенью, мокрым камнем и чем-то ещё – забытым, сгнившим за долгие годы.

Кайл шёл впереди, его тень, огромная и уродливая, прыгала по стенам. Он достал ключ – откуда он у него взялся? – и открыл массивную деревянную дверь, которая скрипнула, как голос самой смерти.

Пространство за дверью было огромным, похожим на катакомбы. Стеллажи из чёрного металла, под потолок, уходили в темноту, образуя узкие, бесконечные коридоры. Воздух здесь был ещё гуще, неподвижным, как в гробнице. Пыль лежала вековым саваном на папках, коробках, на полу. Свет обеспечивали редкие, зарешечённые лампы под потолком, их тусклое мерцание создавало больше теней, чем освещения.

«Ищем дела с 1910 по 1930 годы, – сказал Кайл, его голос приглушённо прозвучал в этом поглотителе звуков. – Особенно касающиеся финансирования строительства западного крыла. И дисциплинарки. Много дисциплинарок».

Они начали работу молча, с разных концов прохода. Эвелин старалась дышать ртом, чтобы не вдыхать пыль, но её запах, вкус стоячей воды и тления всё равно оседали на языке. Она надела тонкие хлопковые перчатки, которые принесла с собой, и аккуратно стала выдвигать тяжёлые картонные папки. Её движения были чёткими, механическими. Она концентрировалась на буквах, на цифрах, на всём, что могло отвлечь от осознания, что она заперта в подземелье с ним.

Но он не давал забыть. Он был слышен. Звук отодвигаемой им папки был громче, резче. Его шаги эхом отдавались между стеллажами. И он постоянно находился на грани её поля зрения. То мелькнёт его плечо в следующем проходе, то тень его спины ляжет на полки перед ней.