Разводные мосты

— Можно я провожу вас до дома? — спросил Марк.

— Седьмая линия. Это вам по пути.

— Мне всё по пути.

В четыре пятьдесят пять крылья моста начали опускаться. Медленно, со скрежетом и гулом, точно огромный зверь укладывался спать. Две половины сошлись над чёрной водой, лязгнули, загорелся зелёный свет. Город снова стал целым.

Они пошли через мост вместе. Шли медленно, никуда не торопясь, хотя оба замёрзли. Вера чувствовала его плечо рядом со своим. Не касание, но близость. Тепло, которое было слышно сквозь два пальто.

На Васильевском было тихо. Линии уходили вглубь острова прямые, как струны. Вдоль них стояли спящие доходные дома с тёмными окнами. Где-то закричала чайка, нелепо и громко.

У её подъезда, старого, с облупленной дверью и кодовым замком, который не работал с две тысячи пятнадцатого года, Вера остановилась и стала разматывать шарф.

— Оставьте, — сказал Марк.

— Это ваш шарф.

— Тогда у меня будет повод его забрать.

Вера посмотрела на него. Он стоял совсем близко, засунув руки в карманы. Его лицо было серьёзным, без улыбки, и от этого ещё более... она не нашла слова.

— Вы очень самоуверенный, — сказала она.

— Я очень замёрзший, — возразил он. — Самоуверенность — побочный эффект.

Она размотала шарф до конца и протянула ему. Он не взял. Тогда она сама, встав на цыпочки, накинула шарф ему на шею, как он ей там, у моста. Двумя движениями. Её пальцы на секунду коснулись его кожи над воротником, тёплой, неожиданно тёплой.

Он замер.

— Вот, — сказала Вера и отступила. — Теперь у вас нет повода.

— Тогда, — сказал он хрипловато, — мне придётся придумать другой. Можно ваш номер?

Она должна была сказать «нет». Она это точно знала. Человек со стеклянной мансардой. Человек, который говорил «объём» и «демонтировать». Человек в пальто за двести тысяч, бэушное.

— Восемь, девятьсот одиннадцать, — сказала она.

Он записал. Потом сразу позвонил, и в её кармане завибрировал телефон.

— Это я, — сказал он. — Чтобы вы знали, кто звонит, и не сбрасывали.

— Я ещё не решила, буду ли брать трубку.

— Я понимаю. — Он серьёзно кивнул. — Спокойной ночи, Вера. Хотя, скорее, доброе утро.

— Доброе утро, Марк.

Она вошла в подъезд и только у двери своей квартиры на третьем этаже позволила себе прислониться к стене и закрыть глаза. Сердце колотилось так, словно она взлетела на третий этаж бегом, хотя поднималась она нарочно медленно.

В квартире Ферзь встретил её возмущённым воплем: где она шлялась, когда его миска пуста? Вера насыпала корм, налила воды, разделась и легла, не снимая свитера, под два одеяла.

Телефон пискнул.

«Спасибо за самый честный кофе. И за мост».

Она перечитала сообщение раза три. Потом написала: «Мост был не мой. Городской».

Ответ пришёл через секунду: «Сегодня — ваш».

Вера положила телефон экраном вниз и уткнулась лицом в подушку. От её волос всё ещё пахло кедром.

За окном, над куполами Андреевского собора, начинался ноябрьский рассвет. Он был серый, неохотный и прекрасный, как и всё в этом городе.

Она уснула с улыбкой. И даже во сне ей не пришло в голову спросить, какая у него фамилия.

Глава 3. Фамилия

Целую неделю Вера жила в двух городах сразу.

В первом были леса, гипс, совы на фасаде и недосып. Маскарону она закончила левую щёку и взялась за ладонь совы-сторожа. У совы отвалилось правое крыло, и она смотрела на улицу с таким видом, будто принципиально не собирается летать.

Во втором городе был телефон.

Марк писал нечасто, и в этом была какая-то странная деликатность. Раз в день, иногда два. Никаких «что делаешь» и «как дела». Он присылал фотографии.

Первой был лев с отбитым носом у ворот где-то на Карповке. Подпись: «Ваш клиент? Выглядит расстроенным».

Вера ответила: «Это чугун, не мой профиль. Но нос ему отбили грузчики в 2019-м, я помню скандал».

Второй был двор-колодец на Пушкинской, снятый снизу вверх: четыре жёлтые стены и квадрат серого неба. «Мама любила рисовать отсюда. Говорила, что это единственное место в городе, где небо принадлежит только тебе».

Вера разглядывала этот квадрат неба, пока не остыл чай. Потом сфотографировала своё окно: два купола Андреевского собора над крышами и Ферзя на подоконнике, сердитого, как начальник. «А здесь небо принадлежит ему».

«Он выглядит как человек, который знает про меня что-то плохое», — написал Марк.

«Он про всех знает что-то плохое. Это его работа».

Третьей фотографией, в четверг вечером, был он сам. В зеркале лифта, в каске. Настоящей оранжевой строительной каске поверх дорогого пальто. Выражение лица у него было настолько серьёзное, что Вера рассмеялась вслух прямо в трамвае, и на неё обернулась старушка с таксой в сумке.

«Техника безопасности, — подписал он. — Меня перевоспитали».

«Вам идёт. Вы похожи на очень дорогой апельсин».

«Это самый странный комплимент в моей жизни. Спасибо».

И сразу следом: «Поужинаете со мной в субботу? Обещаю честный кофе и ни одной мансарды».

Вера смотрела на это сообщение две остановки. На третьей написала «да» и тут же пожалела. На четвёртой перестала жалеть.

В пятницу Семён Ильич позвал её в бытовку и плотно закрыл дверь.

За девять лет Вера видела его разным. Злым, когда заказчик срезал бюджет на половину за неделю до сдачи. Счастливым, когда они нашли под тремя слоями советской краски оригинальную роспись плафона. Пьяным и плачущим — в тот день, когда умерла его жена Тамара. Но смущённым она видела его впервые.

— Вера, — сказал он и потёр переносицу. — Тут такое дело. Я не знаю, как сказать.

— Нам не заплатят за ноябрь?

— Заплатят. Дело не в этом. — Он полез в папку на столе и достал распечатку. — Вчера прислали презентацию проекта. Для сведения подрядчиков. Я тут посмотрел... В общем. На вот.

На первом листе был их дом. Точнее, то, что из него собирались сделать. Фасад с совами и ирисами, идеально чистый, как на открытке. Над ним стеклянный короб, подсвеченный изнутри тёплым светом. За фасадом, там, где сейчас стояли дворовые флигели с лупящейся штукатуркой, возвышалась гладкая семиэтажная грань из стекла и терракотовой плитки.

Сверху была надпись в тонком современном шрифте: «ИРИС. Клубный дом на Петроградской».

А внизу, мелко:

Застройщик: ООО «Ланской Девелопмент». Главный архитектор проекта: М. В. Ланской.

Вера смотрела на эти буквы и не понимала. Потом поняла. Всё сразу, так, как сразу понимают, что леса уже не качаются, а падают.

Ланской. Виктор Ланской. Эту фамилию знал в городе каждый, кто хоть раз подписывал петицию в защиту старого дома. Это люди Ланского снесли дачу в Шувалове, чтобы построить коттеджный посёлок. Это их экспертиза признала аварийным дом на Варшавской, который простоял сто двадцать лет и простоял бы ещё столько же. А ещё — лофт в бывшей табачной фабрике, жилой комплекс на месте старого сада в Девяткино. Виктор Сергеевич Ланской любил говорить в интервью, что он «даёт старым камням вторую жизнь». Даша когда-то сказала про него: «Даёт вторую жизнь. Как таксидермист».

М. В. Ланской. Марк Викторович.

«Отец попросил вернуться».

— Вера, — тихо сказал Семён Ильич. — Ты побелела.

— Я всегда белая. Это гипс.

— Тёма сказал, что видел вас в пышечной на Сытном. Он там рядом живёт. Идиот, разболтал. Я подумал, тебе надо знать.

Вера положила лист на стол. Аккуратно, лицом вниз. Она сама удивилась, какие у неё спокойные руки.

— Спасибо, Семён Ильич.

— Верочка...

— Всё нормально. Я пойду доделаю сову.

Она вышла из бытовки и стала подниматься по лесам. На втором ярусе она поняла, что дрожит. На третьем она остановилась, вцепившись в холодную трубу ограждения, и стала дышать. Вдох на четыре счёта. Задержка. Выдох на шесть. Так учила её бабушка: в блокаду так спасалась от паники её мать.

У него были пять дней, пятьдесят сообщений и одна целая ночь, чтобы сказать. Одно слово. Фамилию.

Он не сказал.

Он приехал в тот же день, в четыре. Уже темнело. В ноябре в Петербурге темнеет сразу после обеда, и воздух становится густым и синим, как чернила в воде. Шёл мелкий ледяной дождь. Вера как раз спустилась с лесов и мыла инструменты под краном у бытовки, когда услышала его шаги. Те самые, тяжёлые и уверенные.

— Вера. Я звонил, вы не берёте. Всё в порядке? Я хотел уточнить про завтра, я нашёл место на Рубинштейна, там...

Она выключила воду и обернулась.

На нём была каска. Оранжевая, как на фотографии. И от этого всё было ещё хуже.

— Здравствуйте, Марк Викторович, — сказала она.

Он остановился. Вера видела, как у него изменилось лицо. Не сразу — сначала пропала улыбка, потом что-то в глазах, потом челюсть стала жёстче. Он снял каску и держал её в руке, как держат шляпу на похоронах.

— Кто вам сказал?

— А это важно? — Спокойный голос давался ей с трудом, как самая тонкая работа шпателем. — Презентация проекта «Ирис». Страница один. Главный архитектор проекта. Мелким шрифтом, но я разглядела. У меня хорошее зрение, профессия обязывает.

— Вера, я собирался сказать.

— Когда? Завтра на Рубинштейна? Или в без пяти пять, когда истечёт договор о мансардах?

— Я не врал вам.

— Вы не сказали. Это то же самое, только в галстуке.

Он вздрогнул. Она увидела, что он помнит свои слова на лесах. Демонтировать и перенести. Выламывать в галстуке.

— Хорошо, — сказал он медленно. — Хорошо, ты права. Вы правы. Я не сказал. Потому что знал, что будет вот это. Вот это лицо. Я хотел, чтобы у нас была хотя бы одна ночь, когда я не Ланской. Когда я просто парень, который опоздал на мост.

— У вас была эта ночь.

— Да. И я хотел ещё одну. Это было эгоистично. Я признаю.

Вера смотрела на него. Дождь стекал по его волосам, по вискам, капал с подбородка. Он не вытирал лицо. Он просто стоял и смотрел на неё, и в серых глазах было что-то такое, отчего ей хотелось сделать шаг вперёд. Она не сделала.

— Вы знаете, что ваш отец сделал с домом на Варшавской? — спросила она.

— Знаю.

— А с дачей в Шувалове?

— Знаю.

— И вы пришли сюда, на мои леса, и фотографировали её лицо. «Для себя». А потом рисовали стеклянный ящик у неё над головой.

— Это не ящик. — В его голосе впервые прорезалось раздражение. — Вера, вы не понимаете. Если бы не я, проект делал бы Гриневич. Вы знаете, кто такой Гриневич? Партнёр отца. Он хотел снести всё. Вообще всё, вместе с фасадом. В его версии на месте вашей совы был бы девятиэтажный бетонный куб с террасой. Я отспорил фасад. Я отспорил высоту. Я отспорил ваших сов. Вы думаете, фонд платит за реставрацию по доброте? Это я нашёл фонд.

Вера молчала. Этого она не знала.

— И вы думаете, это что-то меняет? — спросила она наконец. Тихо, потому что громко у неё бы не получилось. — Вы сохраните маску и выбросите лицо. Фасад — это маска, Марк. А дом — это всё остальное. Лестницы, по которым сто лет ходили люди. Печи. Дворы. Витраж с ирисами, под которым кто-то целовался в тысяча девятьсот двенадцатом, и в сорок пятом, и в девяносто первом. А вы его в лобби. Вы меня извините, но вы не лучше Гриневича. Вы просто красивее упакованы.

Он ничего не ответил. Долго. Дождь барабанил по крыше бытовки. Полиэтилен на лесах хлопал.

— Хорошо, — сказал он наконец. И надел каску. Зачем-то надел каску обратно, и в этом было что-то настолько нелепое и беззащитное, что у Веры сдавило горло. — Я понял. Извините, что не сказал. Это было нечестно. Больше я вас не побеспокою.

Он развернулся и пошёл к воротам. Спина прямая, шаги тяжёлые. На полпути он остановился.

— Вера.

Она не ответила.

— Вы сказали, что под этим витражом кто-то целовался в двенадцатом году. Откуда вы знаете?

— Ниоткуда, — сказала Вера. — Я просто знаю. Дома такие вещи помнят.

Он кивнул, не оборачиваясь, и ушёл.

Вера вернулась домой в девять, мокрая до нитки. Ферзь сидел в прихожей и смотрел на неё жёлтыми глазами. Он действительно выглядел как кот, который знает про неё что-то плохое.

— Молчи, — сказала ему Вера. — Просто молчи.

Она налила себе ванну, самую горячую, какую только мог дать старый газовый колонковый нагреватель. Легла и погрузилась с головой. Под водой было тихо. Под водой не было ни Ланских, ни мансард, ни серых глаз под оранжевой каской.

Когда она вынырнула, телефон на стиральной машине вибрировал. Даша.

— Ну? — спросила Даша. — Завтра свидание, ты что наденешь? Только не говори, что тот серый свитер с катышками...

— Свидания не будет.

Пауза.

— Что случилось?

— Его фамилия Ланской, Даш.

Даша ещё посопела. Потом сказала одно слово, которое в приличных книгах не печатают.

— Вот именно, — сказала Вера.

— Сын?

— Сын. И главный архитектор проекта. Стеклянную мансарду рисует он. Лично.

— И он тебе не сказал.

— Нет.

— За пять дней.

— За пять дней, и одну ночь, и лучший кофе в его жизни. — Вера вдруг поняла, что сейчас заплачет, и это было так глупо, что она разозлилась на себя и не заплакала. — Глупо, да? Совершенно чужой человек. Одна ночь у моста. Три фотографии. А мне так, будто у меня что-то украли.

— Это не глупо, — сказала Даша. Совсем не ехидно. — Это как раз правильно. Когда всё настоящее, одной ночи достаточно. Я тебе тысячу раз говорила, что ты живёшь не в том веке. В твоём веке люди влюблялись один раз на балу и навсегда.

— Я не влюбилась.

— Конечно. Ты просто носишь его шарф в рюкзаке.

— Я его вернула.

— Вот как. — Даша вздохнула. — Слушай. Хочешь, я приеду? У меня есть бутылка какого-то грузинского, клиент подарил. Настоящее, из Кахетии.

— Не надо. Завтра мне в Лугу, к маме. На первую электричку.

— Ага. Значит, свидания и так не было бы?

Вера помолчала.

— Я собиралась съездить в воскресенье, — сказала она наконец. — Перенесла бы.

— Ради него?

— Ради кофе на Рубинштейна.

— Ой, Верка, — сказала Даша, как и в тот вечер в баре. Только теперь совсем другим голосом.

Вера положила телефон, снова ушла под воду и сидела там, пока не кончился воздух.

В половине двенадцатого телефон пискнул ещё раз. Она не собиралась смотреть. Она посмотрела.

Фотография. Чертёжный стол, лампа, лист бумаги. На листе карандашный набросок: дом Вельского. Только без мансарды. Дворовые флигели на месте, под ними стрелки и цифры. В углу корявая пометка: «вариант Б, сохр. ист. объёмов — посчитать что теряем».

Подписи не было. Ни слова. Просто фотография.

Вера смотрела на неё, пока вода в ванне не остыла. Потом выключила телефон совсем. До утра.

Глава 4. Луга

Электричка на Лугу уходила с Балтийского вокзала в семь сорок. В вагоне пахло мокрыми куртками и чебуреками. На скамье напротив спал мужчина в оранжевом жилете дорожника, обняв термос, как младенца. Вера сидела у окна, прижав лоб к холодному стеклу. Мимо тянулись серые спальные районы, потом серые поля, потом серый лес с белыми проплешинами снега.

Телефон она включила только в Гатчине. От Марка ничего не было. Только та фотография с карандашным наброском, на которую она так и не ответила. Зато было три пропущенных от Кирилла и сообщение:

«Вера, срочно. Пишу материал про дом Вишневецкой. Знаю, что ты там работаешь. Нужно поговорить. Это важно для города».

Вера поморщилась. Кирилл Зотов всегда звонил по важным для города делам. Два года они прожили вместе в её квартире на Седьмой линии. И все два года в их жизни не было ничего важнее его расследований. Ни её работа, ни её мама, ни её день рождения, который он пропустил, потому что следил за вырубкой сквера в Купчино. Кирилл работал в городском интернет-издании «Невский дозор». Он был умным, смелым и совершенно невыносимым. Вера выгнала его полтора года назад, и он до сих пор считал это недоразумением.

«Не могу, — написала она. — Я подписывала договор о неразглашении. И не хочу».

Ответ пришёл мгновенно, как всегда: «Договор о неразглашении с Ланским? Вера, ты вообще понимаешь, на кого работаешь? Они дом снесут. У меня есть инфа, что они готовят аварийность по флигелям. Фиктивную. Ты же видела флигели, они аварийные?»

Вера вспомнила флигели. Кирпичная кладка в три кирпича, здоровая, как крепостная стена. Штукатурка отваливалась кусками, крыша протекала, водостоки сгнили. Но стены стояли твёрдо. Семён Ильич как-то постучал по ним кулаком и сказал: «Вот так строили. Нас переживёт».

«Не знаю, — написала она. — Я лепнинщица, а не инженер».

«Вера. Это твой город. Твоя сова на фасаде. Подумай».

Она выключила телефон снова. В одном он был прав, и от этого было гадко. Это была её сова.

Луга встретила её ветром и пустыми улицами. Вера прошла от вокзала пешком мимо водонапорной башни и памятника Римскому-Корсакову. Дальше шли пятиэтажки на улице Кирова. В одной из них вот уже тридцать лет жила мама.

Нина Петровна Соколова уехала из Петербурга в девяносто четвёртом. За Вериным отцом, военным инженером, которого перевели в лужский гарнизон. Отец умер от инфаркта, когда Вере было четырнадцать. Мама осталась. Она преподавала музыку в детской школе искусств, сажала флоксы под окном и каждое лето варила варенье из чёрной смородины столько, что хватило бы на роту солдат. В двадцать втором году она забыла выключить плиту. В двадцать третьем забыла дорогу из магазина, и её четыре часа искали соседи. В двадцать четвёртом невролог в областной больнице назвал диагноз. Слово было длинное, немецкое, и Вера его возненавидела.

Дверь открыла тётя Галя, сиделка. Она была крупная, румяная, с руками, как у булочницы, и голосом, как у диспетчера железнодорожной станции.

— Верочка! — загромыхала она. — Заходи, заходи. Нина Петровна, смотрите, кто приехал!

Мама сидела в кресле у окна, в синем халате, с пледом на коленях. Волосы, когда-то тёмные и тяжёлые, как у Веры, теперь были совсем седые и коротко острижены. Так было удобнее тёте Гале. На подоконнике стояли фиалки в глиняных горшках. Их лепила ещё Даша, когда занималась керамикой.

— Мам, — сказала Вера и опустилась перед креслом на колени. — Привет.

Мама посмотрела на неё. Вежливо, внимательно, как смотрят на незнакомого человека в очереди.

— Здравствуйте, — сказала она. — Вы из собеса?

Вера сглотнула. Это было не впервые. Но к этому нельзя было привыкнуть. Каждый раз было как первый.

— Нет, мам. Я Вера. Твоя дочка.

— Вера, — повторила мама. И подумала. Вера видела, как где-то внутри, за её глазами, идёт поиск, как в огромном тёмном архиве, где перегорела половина лампочек. — Верочка. У меня дочка Верочка. Она в третьем классе. Она лепит из пластилина, вы бы видели. Слоников. У неё лучшие слоники в школе.

— Я знаю, — сказала Вера и взяла мамину руку. Рука была тонкая, сухая, с пальцами пианистки. Вера настроила крепкий голос. — Расскажи мне про неё.

И мама рассказала. Про то, как Верочка в пять лет слепила из хлебного мякиша целый зоопарк и не давала его съесть. Про то, как она боялась грозы и пряталась под пианино. Про то, как папа носил её на плечах на парад и она видела танки. Вера слушала и держала мамину руку. Все эти истории она знала. Она их помнила. И было странно и невыносимо слышать, как мама рассказывает их ей же, как чужой.

А потом, посреди истории про слоников, мама вдруг замолчала и посмотрела на неё совсем иначе.

— Вера, — сказала она обычным голосом. Тем самым голосом, которым кричала из окна «Вера, ужинать!» — Ты похудела. Ты ешь вообще?

У Веры перехватило дыхание.

— Ем, мам.

— Не ври. У тебя скулы торчат. И глаза грустные. Что случилось? Тот журналист опять?

— Нет, мам. Не он.

— А кто?

Вера не собиралась рассказывать. Но мама смотрела на неё так, как не смотрела уже полгода. И Вера понимала, что это окно может закрыться в любую секунду. Поэтому она сказала быстро, как говорят самое важное, пока не оборвалась связь:

— Я познакомилась с человеком. Он архитектор. Он понимает дома, мам. По-настоящему понимает, как бабушка. И он меня слушал. Никто меня так не слушал. А потом оказалось, что он с другой стороны. С той, где дома ломают. И он мне не сказал.

Мама сжала её пальцы — неожиданно сильно.

— А почему не сказал?

— Говорит, хотел, чтобы у нас была одна ночь, когда он не сын своего отца.

— Хм, — сказала мама. И вдруг улыбнулась. Странной, очень молодой улыбкой. — Знаешь, Верочка, отцов не выбирают. А вот ночи — выбирают. Я вот однажды выбрала не ту ночь. И потом жалела всю жизнь.

— Какую ночь, мам?

Но окно уже закрывалось. Вера видела это: глаза мамы снова стали вежливыми и пустыми, пальцы разжались.

— Вы из собеса? — спросила она. — Я жду дочку. Она должна прийти из школы.

На кухне тётя Галя налила ей чаю и поставила тарелку с пирожками.

— Это с капустой, это с яблоком. Ешь. Ты и правда похудела.

— Она меня узнала, — сказала Вера. — На минуту.

— Бывает, — кивнула тётя Галя. — Редко, но бывает. На прошлой неделе она меня целый день тамарой звала. Какой-то там Тамарой из училища. А вчера вдруг сыграла на пианино Шопена. Целиком, ни разу не сбилась. Я стою, реву. А потом закрыла крышку и спрашивает, чей это инструмент.

Вера сидела, обхватив кружку обеими руками.

— Тёть Галь. Как она вообще?

Тётя Галя вздохнула и села напротив. Стул скрипнул.

— Хуже, Верочка. Чего уж там. Ночью встаёт, ходит. В среду дверь открыла и в одной ночнушке на лестницу вышла. Хорошо, я сплю чутко. Но я ведь не могу не спать совсем. Мне шестьдесят три года. Спина у меня. И ещё... — Она замялась.

— Что?

— У меня сестра в Пскове слегла. Инсульт. Ей хуже, чем Нине Петровне. У неё никого, Верочка. Совсем никого, кроме меня. Я не знаю, сколько ещё смогу тут быть. Месяц. Может, два.

Вера поставила кружку.

— Я понимаю, — сказала она. — Конечно. Конечно, тёть Галь.

— Тебе надо про пансионат думать, — осторожно сказала тётя Галя. — Хороший. Где врачи. Специализированный. У меня знакомая в таком работает, под Пушкином. Там хорошо, правда. Сад, пианино есть, занятия. Люди добрые.

— Сколько?

Тётя Галя назвала цифру. Вера молча кивнула. Цифра была в полтора раза больше, чем её зарплата в хороший месяц. А в плохой — в два.

— Я что-нибудь придумаю, — сказала она.

— Верочка. А квартира? Эта, мамина? Её же можно сдавать.

— Можно. За двадцать тысяч. Это Луга, тёть Галь.

— А твоя? В Питере?

Вера посмотрела в окно. Там, за стеклом, росла лысая берёза. На ней сидели две вороны и о чём-то спорили.

Квартира на Седьмой линии. Бабушкина. Со скрипучим паркетом, куполами в окне и Ферзем на подоконнике. Там бабушка научила её смотреть на трещины в рамах. Там она плакала на полу, когда не поступила в академию с первого раза. И там же танцевала с Дашей в три ночи, когда поступила в Муху. Там было всё.

— Я что-нибудь придумаю, — повторила она.

Обратная электричка была пустой и холодной. Вера сидела в куртке и шапке и считала в телефоне. Зарплата. Заказы на стороне: розетки для частных квартир, гипсовые ангелы для новогодних интерьеров, одна кариатида для камина какого-то нувориша с Крестовского. И всё равно не хватало. Как ни считай, не хватало.

В Красном Селе она сдалась и набрала номер.

— Даш. Можно я к тебе заеду? С вокзала?

— Ты ещё спрашиваешь, — сказала Даша.

Студия на Гатчинской называлась «Чернила и киты». Это было подвальное помещение со сводчатым потолком из красного кирпича. Построили его лет сто тридцать назад как купеческий ледник. Теперь тут стояли два кресла для татуировки, стеллаж с красками, аквариум с одинокой аксолотлей по имени Александр Сергеевич и огромный продавленный диван. На нём Вера и растянулась, пока Даша добивала какому-то студенту на щиколотке строчку из Бродского.