Разводные мосты

Разводные мосты

Глава 1. Лепнина

В ноябре Петербург перестаёт притворяться. Летом он ещё строит из себя южный город: белые ночи, веранды на Рубинштейна, туристы в льняных рубашках. Но приходит ноябрь, и город снимает грим. Остаются серое небо, серая вода и мокрый снег, который падает не вниз, а куда-то вбок, прямо в лицо.

Вера Соколова любила его именно таким.

Она стояла на строительных лесах на высоте четвёртого этажа. Ветер с Невы трепал полиэтиленовую сетку, и та хлопала, как парус. Пальцы в тонких перчатках давно онемели. Вера держала шпатель так бережно, словно в руке у неё было не железо, а птичье перо.

Перед ней было женское лицо.

Маскарон над окном третьего этажа: высокий лоб, тяжёлые веки, полуоткрытые губы, волосы распущены и переходят в стебли ирисов. Сто с лишним лет назад кто-то вылепил это лицо с такой нежностью, что Вера в первый день на лесах просто стояла и смотрела. Потом сто лет непогоды, копоти, голубей и равнодушия съели половину щеки. Подбородок рассыпался, левый глаз затёк серой коркой.

Третью неделю Вера возвращала ей лицо.

— Ну потерпи, — шёпотом сказала она маскарону. — Ещё чуть-чуть. Будешь красавица.

Маскарон молчал, как и положено гипсу. Зато снизу крикнул Семён Ильич:

— Соколова! Ты там с кем разговариваешь?

— С клиенткой! — крикнула Вера в ответ.

— Клиентка тебе спасибо не скажет! Слезай, обед!

— Сейчас, только подбородок закреплю!

Семён Ильич Бородин, хозяин мастерской «Гипс и время», выругался беззлобно и закашлялся. Ему было шестьдесят восемь. Сорок пять из них он провёл на петербургских фасадах. Он лепил львов для Сената, кариатид для Миллионной и, говорят, когда-то спорил с самим Лихачёвым о том, как правильно чистить мрамор. Вера пришла к нему девять лет назад, сразу после Мухинского училища. Мастерская была почти единственным местом в её жизни, где всё было на своих местах.

Дом, на лесах которого она стояла, назывался доходным домом Вишневецкой. Большая Пушкарская, Петроградская сторона, 1911 год. Северный модерн: серый гранит внизу, шершавая штукатурка выше, эркеры, похожие на крепостные башенки, а над всем этим — совы, ирисы и это лицо. Архитектор Александр Вельский. О нём мало кто слышал. Он построил три дома и исчез из истории где-то в восемнадцатом году, как исчезали тогда очень многие.

Вера провела шпателем по свежему слою, разгладила крошечный бугорок у края губы и отклонилась, чтобы посмотреть издалека.

И услышала шаги.

Кто-то поднимался по лесам. Шаги были тяжёлые, уверенные, совсем не похожие на шарканье Семёна Ильича и на суетливую беготню их практиканта Тёмы. Леса качнулись. Вера обернулась.

На площадку четвёртого яруса выбрался мужчина. Высокий, в тёмном пальто, которое стоило, наверное, как её годовая зарплата. Без каски. На тёмных волосах таял снег. В руке он держал планшет, а на лице было выражение человека, который привык, что перед ним открывают двери.

— Добрый день, — сказал он. — Вы здесь главная?

— Здесь главная она, — Вера кивнула на маскарон. — А вы кто? И где ваша каска?

Он посмотрел на неё внимательно. Потом на маскарон. Потом снова на неё.

— Марк. Архитектор. Мне нужно сделать фотофиксацию фасада и посмотреть состояние карниза. Я ненадолго.

— На леса без каски нельзя, — сказала Вера. — И без допуска нельзя. И вообще без Семёна Ильича нельзя. Вы у него отметились?

— Пожилой человек внизу? Он сказал, что вы здесь наверху «воюете с лицом». Я решил посмотреть на войну.

Вера невольно фыркнула. Это было очень похоже на Семёна Ильича.

Марк шагнул ближе, к самому краю площадки, и наклонился к маскарону. Вера увидела, как он поднимает руку в кожаной перчатке, чтобы коснуться свежей щеки.

— Не трогать! — Она перехватила его запястье раньше, чем успела подумать. — Это свежий слой. Он сохнет сорок восемь часов. Вы мне сейчас всю неделю работы пальцем сотрёте.

Он замер. Её пальцы лежали на его запястье, поверх перчатки. Под кожей ощущался пульс — ровный, спокойный. Вера отдёрнула руку.

— Простите, — сказал он, и, кажется, искренне. — Я не подумал. Это... очень хорошо сделано.

— Это сделано в одиннадцатом году, — сказала Вера. — Я только возвращаю.

— Вы возвращаете хорошо. Левую половину не отличить от правой.

— Правую я тоже трогала. Там были трещины.

Он улыбнулся. Улыбка у него оказалась неожиданно мальчишеская, слегка кривая, и от этого всё его дорогое, выглаженное лицо сразу стало живым.

— Значит, я не отличаю, где вы, а где одиннадцатый год. Это комплимент.

— Это профессия, — сухо сказала Вера, хотя ей было приятно.

Он поднял планшет и сделал несколько снимков. Вера смотрела, как он работает. Он снимал не так, как снимают туристы. Он делал серию: общий план, потом фрагменты, потом карниз снизу, под углом. Потом достал из кармана лазерный дальномер, померил что-то, записал. Двигался он точно и спокойно, словно леса были для него привычным местом.

— Зачем вам состояние карниза? — спросила она.

— Для проекта.

— Какого проекта?

Он помедлил.

— Дом будут реконструировать.

Вера почувствовала, как внутри что-то холодеет.

— Реконструировать — это как? — спросила она медленно. — Реставрировать?

— Реконструировать — это реконструировать. Сохранение исторического фасада, новые инженерные системы, перепланировка, мансарда...

— Мансарда, — повторила Вера. — На доме Вельского. Мансарда.

— Остеклённая. Её не будет видно с улицы.

— А дворовые флигели?

Он посмотрел на неё внимательнее, чем раньше.

— Вы хорошо знаете этот дом.

— Я здесь три месяца. Я знаю каждую сову на этом фасаде по имени. Так что с флигелями?

— Флигели в аварийном состоянии, — сказал он ровно, как говорят заученную фразу. — Их заменят новым объёмом с сохранением габаритов.

— То есть снесут.

— То есть построят новые, лучше старых. С лифтами, с подземным паркингом, с нормальными окнами. В этом доме сейчас живут в коммуналках, в которых течёт с потолка. Вы бывали в квартирах? Там проводка двадцатых годов.

— Я бывала на лестнице, — сказала Вера. — Там витраж. Ирисы. Их делали в Риге, в мастерской Эрнста Тоде. Таких осталось три в городе. Ваш новый объём их сохранит?

— Витраж можно демонтировать и перенести.

— Куда? В лобби вашего ЖК? Чтобы богатые жильцы проходили мимо и думали, что это красиво?

— А что плохого в том, что кто-то будет думать, что это красиво? — Он не повысил голос, но в нём появился металл. — Сейчас мимо него проходят люди, которые ставят под ним мусорные пакеты. Я видел.

Вера открыла рот и закрыла. Мусорные пакеты под витражом она тоже видела.

— Это не аргумент, — сказала она наконец. — Это повод его отмыть, а не выламывать.

— Его никто не собирается выламывать.

— «Демонтировать и перенести» — это и есть выламывать, только в галстуке.

Он рассмеялся. Коротко, но по-настоящему. Снег падал ему на ресницы.

— Вы всегда так разговариваете с архитекторами?

— Только с теми, кто лезет на леса без каски и называет дом объёмом.

— Я не называл дом объёмом. Я называл объёмом флигели.

— Флигели — это тоже дом.

Они стояли друг напротив друга на узкой дощатой площадке, на высоте четвёртого этажа, под мокрым снегом, и Вера вдруг очень ясно увидела его лицо. Не просто «красивый мужчина в дорогом пальто», а конкретное лицо: прямой нос с маленькой горбинкой, серые глаза, слишком внимательные, тонкий белый шрам над правой бровью. Морщинки в углах глаз — значит, смеётся часто, хотя по нему не скажешь. Губы...

Она отвернулась к маскарону.

— Мне нужно закончить подбородок, пока не схватилось, — сказала она. — Вы закончили со снимками?

— Почти.

Он сделал ещё два кадра. Потом, к её удивлению, сфотографировал саму маскаронову голову — близко, так, что в кадр попала и Верина рука со шпателем.

— Это для проекта? — спросила она не оборачиваясь.

— Это для меня, — сказал он.

Вера не ответила. Он помолчал, будто ждал чего-то, потом сказал:

— Как вас зовут?

— Вера.

— Вера, — повторил он, словно пробовал слово на вкус. — Спасибо, что не дали мне испортить ей щёку.

— Не за что. В следующий раз возьмите каску.

— Обязательно.

Он спустился. Вера слышала, как шаги затихают внизу, как он что-то говорит Семёну Ильичу, как хлопает дверца машины. Она не стала смотреть вниз. Она разглаживала подбородок, шептала маскарону всякую ерунду и думала о мансарде.

Остеклённая мансарда на доме Вельского. Подземный паркинг под дворовыми флигелями. Витраж Тоде в лобби.

— Не дадим, — сказала она лицу. — Слышишь? Не дадим.

Когда Вера наконец спустилась, у неё не гнулись колени, а пальцы были белые, как сам гипс. Семён Ильич сидел в бытовке у масляного обогревателя и пил чай из термоса. Тёма, их практикант, двадцатилетний, тощий и восторженный, ел шаверму и листал телефон.

— Кто это был? — спросила Вера, стягивая перчатки.

— Архитектор, — сказал Семён Ильич. — От заказчика.

— От какого заказчика? Нас же нанял КГИОП, разве нет? Через фонд?

— Фасад — да. Фонд оплачивает фасад. А дом купили.

— Кто купил?

Семён Ильич отхлебнул чай и посмотрел на неё поверх очков тем взглядом, которым смотрел, когда она в девятнадцать лет пыталась чистить мраморную вазу металлической щёткой.

— Вера. Тебе какая разница? Наше дело — фасад. Совы, ирисы, барышня. Мы делаем красиво, нам платят, мы уходим.

— Они хотят снести флигели, Семён Ильич.

— Хотят — значит, хотят. Не первый дом и не последний.

— И мансарду поставить. Стеклянную.

Старик поставил кружку на стол.

— Это он тебе сказал?

— Он.

— Ну, значит, так и есть. — Семён Ильич вздохнул. — Верочка, я сорок пять лет в этом городе. Я видел, как ломали дом Рогова. Видел, как ломали «Детскую Ортопедическую». Видел, как на Конюшенной сделали из конюшен торговый центр с фасадом. Мы можем сколько угодно возмущаться. Подписи собирать. На заседания ходить. А дом купили люди, у которых деньги. Деньги в этом городе всегда побеждают камень. Камень только ждёт. Иногда дожидается.

— Это очень грустная философия.

— Это не философия. Это опыт. Садись, чай пей. Ты синяя.

Вера села. Тёма протянул ей вторую шаверму, которую, оказывается, купил на неё. Она вдруг почувствовала, что ужасно голодна, и откусила сразу половину.

— А он ничего, — сказал вдруг Тёма, не отрываясь от телефона. — Архитектор. Пальто у него, конечно. Я такое на «Авито» видел, за двести тысяч, бэушное.

— Тёма, — сказала Вера с набитым ртом. — Ешь молча.

— Я просто говорю. Он на тебя смотрел. Когда спускался. Остановился внизу и смотрел наверх минуты две.

— На фасад он смотрел.

— На фасад так не смотрят, — убеждённо сказал Тёма, у которого в его двадцать лет было, по слухам, два романа и оба несчастные.

Семён Ильич хмыкнул в кружку. Вера сделала вид, что не слышит.

Потом она вышла из бытовки, чтобы вымыть шпатели в ведре, и увидела на перилах нижнего яруса что-то тёмное. Шарф. Тёмно-синий кашемировый шарф, мягкий, как кошачий живот. Наверное, он снял его, когда поднимался, чтобы не мешал, и забыл.

Вера взяла шарф в руки. От него пахло чем-то древесным — кедром? можжевельником? — и чуть-чуть кофе, и холодом, и, наверное, им самим.

Она постояла так секунду, а потом сердито скомкала шарф и сунула в рюкзак. Отдаст Семёну Ильичу, тот передаст заказчику. Или выбросит. Или...

Ничего она с ним не сделает. Просто отдаст.

Над ней, на высоте четвёртого этажа, под полиэтиленом, маскарон с ирисами в волосах смотрел на улицу своими тяжёлыми веками. Один глаз уже был ясный, другой ещё нет. Вере показалось, что маскарон смотрит на неё с лёгкой насмешкой.

— Не начинай, — сказала ему Вера.

И пошла мыть шпатели.

Глава 2. Ночь разведённых мостов

— Ты притащила домой шарф незнакомого мужчины, — сказала Даша. — И нюхала его. Я видела.

— Я его не нюхала.

— Нюхала. Вот этим самым носом. Как сеттер.

Они сидели в баре на Большой Зелениной. Сначала там был шиномонтаж, потом рюмочная, а теперь подавали настойки с названиями вроде «Облепиха Достоевского» и «Хрен с ним». Даша Ковальчук, лучшая подруга Веры со второго курса Мухи, бросила керамику ради татуировок и не пожалела ни разу. Сейчас у неё была своя студия на Гатчинской. Синие волосы, кольцо в носу, а на предплечье набита полная копия «Девятого вала» Айвазовского. Даша считала его «самой честной картиной про любовь».

— Шарф я отдам Семёну Ильичу, — сказала Вера. — Он передаст.

— Конечно. А почему он тогда у тебя в рюкзаке, а не у Семёна Ильича?

— Потому что Семён Ильич ушёл раньше.

— Ага.

— Даша.

— Я молчу. — Даша отпила «Облепиху Достоевского» и поморщилась. — Боже, это ужасно. Ещё хочу. Слушай, ну он хоть красивый?

Вера подумала о сером взгляде, о белом шраме над бровью, о кривой мальчишеской улыбке на дорогом лице.

— Обычный.

— Значит, очень красивый, — заключила Даша. — Ты, когда врёшь, становишься похожа на свою сову. Ту, которую ты лепила для Кировского дворца культуры. Вся надутая.

— Он хочет поставить на доме Вельского стеклянную мансарду, Даш.

— Фу.

— И снести флигели.

— Двойное фу. Всё, он мне больше не нравится. — Даша отхлебнула кофе. — А шарф-то какой?

— Кашемир.

— Ой, Верка, — вздохнула Даша. — Пропала ты.

Вера кинула в неё солёным орешком.

Они просидели до половины второго. Говорили о Дашином новом клиенте: тот хотел набить на спине карту метро 1985 года, со всеми станциями, которых тогда ещё не было, но «которые должны были быть». Говорили о Вериной маме. О ней Вера говорила коротко, отрывисто, как говорят о больном зубе. О Кирилле, который опять писал. О том, что ноябрь, а снег уже лёг и сразу растаял, и это плохая примета, только непонятно для кого.

В половине второго Даша вызвала такси на Гатчинскую, потому что жила прямо над студией. А Вера сказала, что пойдёт пешком.

— Ты с ума сошла? Мосты сейчас разведут.

— Тучков в два. Успею.

— Не успеешь.

— Успею. Здесь двадцать минут.

— Верка, двадцать минут было в девятнадцать лет, когда ты бегала на каблуках. Сейчас ты ползаешь в ботинках, как реставратор.

— Я и есть реставратор.

— Вот именно. Возьми такси.

Но Вера не взяла. Такси через мост в два ночи стоило как полдня работы, а полдня работы были нужны на сиделку для мамы. Она обняла Дашу, натянула шапку поглубже и пошла.

Она не успела.

Ей не хватило буквально трёх минут. Она выскочила на Петроградскую набережную у Малой Невки, увидела красный свет над мостом и услышала знакомый звук, низкий и тяжёлый. Город издаёт его каждую ночь с апреля по ноябрь, когда огромные металлические крылья начинают подниматься к небу. Тучков мост разводился медленно, торжественно, словно нехотя, и между его половинами раскрывалась чёрная вода.

Вера остановилась на набережной и выругалась. Красиво и подробно, как умел ругаться только Семён Ильич.

— Я бы добавил ещё пару слов про городскую администрацию, — сказал кто-то рядом.

Она обернулась.

Он стоял у гранитного парапета в том же тёмном пальто и с той же, кажется, кривой улыбкой. Только теперь на нём была вязаная шапка, а шеи шарф не закрывал. Шарф лежал в её рюкзаке.

— Вы, — сказала Вера.

— Я, — согласился Марк. — А вы та самая, что воюет с лицом.

— Вы что, за мной следите?

— Я живу на Васильевском. Шёл с ужина на Петроградке и решил прогуляться. Опоздал на мост, как и вы. — Он пожал плечами. — Пять лет прожил в Лондоне и забыл, что в этом городе нельзя просто взять и пройти домой ночью.

— Можно на такси через Благовещенский. Он сводится в два пятьдесят. А потом опять.

— Можно, — согласился он. — Но тогда пропустишь вот это.

Он кивнул на мост. Вера посмотрела туда же.

Крылья Тучкова моста поднялись почти вертикально. В свете фонарей они казались черными парусами огромного корабля. Внизу шёл первый караван: низкая баржа, гружённая песком, медленно скользила по чёрной воде. Её огни отражались длинными дрожащими дорожками. Снег опять начал падать, редкий и крупный, и каждая снежинка, попадая в свет прожектора, на секунду становилась золотой.

Вера видела это сотни раз. Она родилась в этом городе. Её бабушка родилась в этом городе. Бабушкина мама пережила здесь блокаду и рассказывала, что в сорок втором мосты не разводили, потому что некому было разводить. И всё равно Вера каждый раз замирала.

— Красиво, — сказала она неохотно.

— Очень, — сказал он, и она почувствовала, что он смотрит не на мост.

Она полезла в рюкзак.

— Вот. Вы забыли.

Он взял шарф, посмотрел на неё с удивлением.

— Вы его с собой носите?

— Я его не ношу. Он просто лежал в рюкзаке. Я собиралась отдать Семёну Ильичу.

— А отдали мне.

— Вы же здесь.

— Удачно, — сказал он. Шарф он не надел, а держал в руках. — Вы замёрзли.

— Нет.

— У вас нос красный.

— У меня всегда нос красный. Это генетика.

Он рассмеялся. Потом шагнул к ней и, прежде чем она успела отступить, накинул шарф ей на шею. Аккуратно, двумя движениями: видно было, что делает это не впервые. Кашемир лёг на кожу тёплым облаком и пах кедром.

— Вот, — сказал Марк. — Теперь нам обоим придётся ждать, пока мост сведут. Я не могу уйти без шарфа, а вы не можете уйти в моём шарфе.

— Я могу его снять.

— Можете. Но не снимете, потому что вам холодно.

Вера хотела возразить, но ей действительно было холодно. А ещё ей было... она не знала, как назвать это ощущение. Так бывает на лесах, когда доска под ногой вдруг чуть-чуть пружинит.

— Мост сведут в без пяти пять, — сказала она. — Почти три часа.

— Тогда, — сказал он, — нам нужен кофе.

Кофе в два часа ночи на Петроградке нашёлся в круглосуточной пышечной у Сытного рынка. Это было маленькое помещение с пластиковыми столами. За стойкой стояла сонная женщина в кружевной наколке, на стене висел портрет Цоя. Пышки были горячие, в сахарной пудре. Кофе был ужасный, из большого бака, с молоком и сахаром сразу, как в школьной столовой.

— Это лучший кофе в моей жизни, — серьёзно сказал Марк после первого глотка.

— Вы врёте.

— Вру. Но это лучший кофе за последние пять лет. В Лондоне такого нет. Там всё безупречно. Флэт уайт, овсяное молоко, зерно из Эфиопии с нотками черники. А вот этого нет.

— Чего — этого?

Он задумался.

— Честности, наверное. Этот кофе не притворяется хорошим. Он такой, какой есть.

Вера посмотрела на него поверх стаканчика. Сахарная пудра осела у него на верхней губе. Ей захотелось её стереть, и она сжала стаканчик сильнее.

— Зачем вы вернулись? — спросила она. — Из Лондона.

— Отец попросил.

— И всё?

— Нет, не всё. — Он покрутил стаканчик в руках. — У меня там было своё бюро. Маленькое, три человека. Мы делали реконструкции старых складов в Ист-Энде. Превращали их в жильё и мастерские. Мне это нравилось. А потом выяснилось, что нравиться и окупаться — разные вещи. Бюро прогорело. Отец помог закрыть долги. И попросил вернуться.

— И теперь вы делаете стеклянные мансарды на доме Вельского.

— А вы не отпускаете, да?

— Нет.

Он вздохнул и вдруг улыбнулся так, что у неё ёкнуло внутри.

— Хорошо. Давайте договоримся. Сегодня ночью — никаких мансард. Никаких флигелей. Ни слова о работе до без пяти пять. Идёт?

— А о чём тогда разговаривать?

— О чём угодно. О вас. О городе. Почему у вас красный нос и при чём тут генетика.

— Это от бабушки, — сказала Вера. И вдруг рассказала.

О бабушке Лиде, которая всю жизнь проработала смотрительницей в Русском музее. Двадцать лет она просидела на стульчике в зале Брюллова и знала про «Последний день Помпеи» больше, чем все экскурсоводы вместе взятые. О том, как бабушка водила маленькую Веру по залам в понедельник, когда музей был закрыт, и рассказывала про каждую трещину на каждой раме. О квартире на Седьмой линии Васильевского, которая досталась Вере от бабушки. Там скрипит паркет, а из окна видны купола Андреевского собора. О коте Ферзе, наглом чёрно-белом звере, который однажды пришёл с улицы и остался.

Она не собиралась ничего рассказывать. Просто слова шли сами, а он слушал так, как слушают немногие: не перебивая, не ожидая паузы, чтобы вставить своё. Только иногда задавал вопрос, и всегда точный.

— Почему Ферзь?

— Потому что ходит куда хочет.

— Ваш кот играет в шахматы лучше меня.

— Мой кот всё делает лучше вас. Он, например, никогда не лезет на леса без каски.

— Мы договорились, никакой работы.

— Каска — это не работа. Это техника безопасности.

Он засмеялся. Потом рассказывал сам. Немного, осторожно, как человек, который давно ни с кем так не разговаривал. О Лондоне, о сыром тумане над Темзой, о маленькой квартире в Хакни, где из окна была видна только кирпичная стена. И о том, как он этой стене радовался, потому что стена была старая, викторианская, и на ней проступали буквы рекламы мыла 1890 года. О матери.

— Она была художницей, — сказал он, глядя в стаканчик. — Акварелистка. Рисовала город. Каналы, дворы, крыши. Её работы были в Русском музее, кстати. Может быть, ваша бабушка их видела.

— Были?

— Она умерла, когда мне было пятнадцать.

— Простите.

— Давно было. — Он поднял глаза. — Это она научила меня смотреть на дома. Говорила: у каждого дома есть лицо. Нужно только остановиться и посмотреть. Большинство людей проходят мимо и не видят.

Вера молчала. Она подумала о маскароне с ирисами. О том, как он сфотографировал лицо «для себя».

— Вы его увидели, — сказала она тихо. — Сегодня. Лицо.

— Увидел, — сказал он. — И не только его.

Женщина за стойкой громко зевнула и включила радио. Там играла старая песня, кто-то пел про город, который никогда не спит. Вера отвернулась к окну. Её щёки горели, и она надеялась, что это от кофе.

В четыре они пошли к мосту. Снег перестал, и небо над Невой стало чуть светлее, не рассвет ещё, только намёк на то, что он когда-нибудь будет. На набережной было пусто. Только один таксист курил у своей машины, и ещё вдалеке шли двое, такие же опоздавшие, держась за руки.

Они остановились у парапета. Марк облокотился о гранит, Вера стояла рядом, кутаясь в его шарф.

— Вы знаете, сколько в Петербурге разводных мостов? — спросил он.

— Двадцать два, — сказала Вера. — А по Неве — девять.

— Вы ходячая энциклопедия.

— Я петербурженка в четвёртом поколении. Это входит в пакет.

— А знаете, что мне всегда казалось? — Он смотрел на поднятые крылья моста. — Что мосты разводят не для кораблей.

— А для чего?

— Для людей. Чтобы кто-то обязательно опоздал. Застрял не на том берегу. И встретил того, кого не встретил бы, если бы успел.

Вера повернула голову. Он смотрел на неё. Серые глаза в предрассветном свете казались совсем светлыми, почти прозрачными.

— Это очень романтическая теория, — сказала она, — для человека, который хочет снести флигели.

— Мы договорились.

— Сейчас без двадцати пять. Почти утро. Договор почти истёк.

— Почти не считается.

Они помолчали. Где-то за рекой проехал первый троллейбус, пустой и освещённый, как аквариум.