
Полная версия:
Опиши мне рассвет
Ничего.
- Вы будете кофе? - спросила она, потому что надо было что-то сказать.
- Нет. Да. Неважно, - сказал он. - Послушайте. Я не умею красиво начинать, поэтому скажу прямо. У меня есть к вам предложение, и оно будет звучать как бред сумасшедшего. Пожалуйста, дослушайте до конца, а потом можете вылить на меня этот кофе.
- Я ещё не заказала кофе.
- Тогда закажите. На всякий случай.
Она почти улыбнулась. Правой стороной.
- Я слушаю.
Он положил руки на стол. Руки у него были красивые: длинные пальцы, широкие ладони, сбитые костяшки. Руки пианиста, который иногда бьёт по стене.
- Я хочу нанять вас, - сказал он. - Каждый день. На несколько часов. Платить буду столько, сколько вы скажете, в разумных пределах, хотя и в неразумных, честно говоря, тоже.
- Нанять - для чего? Озвучка? Я не работаю…
- Чтобы вы описывали мне мир.
Вера замолчала.
- Я не понимаю.
- Я тоже не очень понимаю, - сказал он и потёр переносицу. - Ладно. Вот. Когда я слушал вашу книгу, я видел. Не слушал, а видел: маяк, снег, лестницу. Вы говорите так, что картинка появляется сама. Мне это нужно. Мне нужно, чтобы вы ходили со мной: по городу, по улицам, куда угодно. И говорили, что вы видите. Как вы это видите. Своими словами.
- Зачем? - спросила Вера. - Вы же сами… - Она запнулась.
Он молчал несколько секунд. Потом сказал, глядя в точку над её плечом:
- Потому что очень скоро я не смогу видеть сам.
В кафе тихо играл джаз. Студенты у окна засмеялись. Бармен звякнул стаканом.
- Я теряю зрение, - сказал Марк Левин. Голос у него был совершенно ровный, деловой, будто он сообщал погоду. - Год. Может, полтора. Потом - свет и тени, больше ничего. Я композитор. Моя музыка всегда начиналась с того, что я видел. Сейчас я не могу написать ни одной ноты. А той ночью, с вашим голосом, я услышал три. Первые за полгода.
Он повернул к ней лицо. Его глаза, светлые, как зимнее небо, смотрели мимо, и Вера вдруг поняла: он не видит её. Совсем. Перед ним сидит размытое пятно в полутьме, тёмное с тёмным. Он не видит шарфа, не видит шрама, не видит, как она вцепилась пальцами в край стола.
Это её не успокоило. Это её почему-то испугало ещё сильнее.
- Я хочу, - сказал он тише, - запомнить мир. Пока он ещё есть. Вашими словами. Чтобы потом, когда станет темно, у меня осталось что-то, кроме темноты.
Вера встала. Резко, так что стул скрипнул.
- Простите, - сказала она. - Я не могу.
- Почему?
- Я не… Я не умею работать с людьми. Я работаю в студии. Одна. Это… Вам нужен кто-то другой. Экскурсовод. Писатель. Кто угодно.
- Мне не нужен кто угодно, - сказал он, и в его голосе впервые прорезалось что-то острое, злое. - Я слушал сто дикторов за эти девять ночей, Вера. Сто. Все читают слова. Вы одна читаете то, что за ними.
- Простите, - повторила она, наматывая шарф выше, хотя он и так был намотан до глаз. - Мне правда очень жаль. Это… это ужасно, то, что с вами происходит. Но я не могу.
Она положила на стол тысячу за кофе, которого не заказывала, и пошла к выходу, не оглядываясь, почти бегом. На лестнице она услышала, как он позвал её - не громко, просто сказал её имя, будто пробуя его на вкус:
- Вера.
Она не обернулась.
На улице шёл снег. Он падал так, будто небо пробовало, можно ли. Вера шла домой пешком сорок минут и всю дорогу думала только об одном.
Он её не видел. Он смотрел прямо на её щёку, на свет, и не видел ничего.
В жизни Веры Соколовой это случилось впервые за девятнадцать лет.
Глава 5. Он не видит
- Подожди. Подожди-подожди-подожди. - Лена поставила кружку на стол так резко, что какао плеснуло на клеёнку. - Тебе Марк Левин предложил деньги за то, чтобы ты с ним гуляла и разговаривала. И ты сбежала?
- Я не сбежала. Я ушла.
- Ты оставила тысячу рублей за кофе, которого не пила, и ушла пешком в метель. Вер, это называется «сбежала». У нас на психиатрии это называют «реакция избегания».
- Не надо меня диагностировать.
Была суббота. Лена приехала с утра, как приезжала каждую вторую субботу: с пакетом мандаринов, конспектами и неистребимой уверенностью, что старшую сестру надо спасать. Ей было двадцать шесть. Она училась на шестом курсе меда, носила короткую стрижку, кольцо в носу и свитера размера на три больше, и у неё было лицо, при взгляде на которое люди улыбались: круглое, веснушчатое, совершенно чистое.
Вера иногда ловила себя на том, что смотрит на это лицо слишком долго. Как смотрят на свою лучшую работу.
- Ладно, - сказала Лена, сдвигая конспекты. - Давай по порядку. Что тебя напугало? Он?
- Нет. - Вера подумала. - Нет, не он. Он был… резкий. Немного грубый. Пижон в тёмных очках. Но не страшный.
- Тогда что?
Вера молчала. Бах запрыгнул на подоконник и уставился на воробьёв.
- Ты боишься, что он тебя увидит, - сказала Лена. Без вопроса.
- Он не видит, - тихо сказала Вера. - В том и дело. Лен, я сидела прямо под лампой. Левой стороной. Я специально… я повернулась. Я убрала волосы. Он смотрел прямо на меня. И ничего. Ни-че-го.
Лена медленно откинулась на спинку стула.
- О, - сказала она.
- Девятнадцать лет, - сказала Вера. - Девятнадцать лет каждый человек, который смотрит мне в лицо, делает вот это. - Она изобразила: быстрый взгляд вниз, в сторону, натянутое спокойствие. - Даже ты иногда.
- Вера…
- Это не упрёк. Ты не виновата. Никто не виноват. Это просто… рефлекс. Люди не могут иначе. А он смотрел на меня так, будто я обычная. Будто у меня просто лицо. И я испугалась так, как не пугалась никогда.
- Почему?
Вера подняла на сестру глаза.
- Потому что мне понравилось.
Лена ничего не сказала. Она протянула руку через стол и положила её поверх Вериной ладони, маленькую, тёплую, с обкусанными ногтями. Вера не отдёрнула руку. С Леной она никогда не отдёргивала.
За окном воробьи устроили драку из-за хлебной корки. Бах наблюдал за ними с профессиональным интересом.
***
До четырёх часов они не возвращались к этой теме. Потом Лена, сидя на полу среди конспектов по фармакологии, сказала, не поднимая головы:
- Мне в феврале платить за последний семестр.
- Я знаю. Я заплачу.
- Ты заплатишь из того, что откладываешь на свою операцию.
Вера замерла с чашкой в руке.
- Откуда ты…
- Я твоя сестра. И я видела выписку из клиники в Питере у тебя на холодильнике под магнитом с котиком. Лазерная шлифовка, три этапа, без гарантий. - Лена наконец посмотрела на неё. - Ты копишь третий год. И каждый раз, когда мне нужны деньги, твоя копилка худеет.
- Это моё дело.
- Нет, - сказала Лена. - Не только твоё.
Она встала, подошла к сестре и встала перед ней, в огромном свитере, с кольцом в носу, маленькая и упрямая.
- Ты вынесла меня из огня, когда мне было семь, - сказала она. - Я этого почти не помню, но я помню, что ты пахла дымом и держала мою голову под своей курткой, чтобы мне не опалило лицо. Вот этим лицом. - Она ткнула себя пальцем в щёку. - Каждый день, Вер. Каждый день я смотрю в зеркало и знаю, чьё оно на самом деле.
- Лена, не надо.
- Надо. Я не прошу тебя ради денег. Хотя деньги тоже, да, давай будем честными: мы обе нищие. Я прошу тебя, потому что за девятнадцать лет ты впервые сказала, что тебе что-то понравилось. Не книга. Не кот. А то, как на тебя посмотрел живой мужчина.
- Он на меня не посмотрел. В этом всё и дело.
- Ну вот и отлично, - сказала Лена с безупречной логикой младшей сестры. - Он не смотрит, ты не прячешься. Идеальная пара.
Вера засмеялась, против воли, и почувствовала, как у неё защипало в глазах.
- Это ужасно, - сказала она. - Ты понимаешь, что это ужасно? Человек слепнет. У него горе. А я радуюсь, что он меня не видит. Это мерзко, Лена.
Лена подумала.
- Это не мерзко, - сказала она наконец, очень серьёзно. - Это по-человечески. Он хочет того, что ты можешь дать. А ты хочешь того, что можешь получить только от него. Это называется - сделка. Или… - Она пожала плечами. - Или начало чего-то. Посмотрим.
***
Вечером, когда Лена уехала, Вера долго сидела в кресле, глядя на телефон.
В голове всё ещё звучало, как он сказал её имя на лестнице: тихо, будто пробуя на вкус.
И то, что он сказал до этого. «Чтобы потом, когда станет темно, у меня осталось что-то, кроме темноты».
Вера знала, что такое темнота. После пожара она полгода пролежала в ожоговом центре с забинтованным лицом, и мир состоял только из звуков: шагов медсестёр, звона капельницы, маминого плача за дверью. Именно тогда она начала разговаривать сама с собой. Тихо, под бинтами, описывала себе то, чего не видела: вот за окном сейчас, наверное, тополь, и на нём ворона, а вон там, наверное, солнце. Так было не страшно.
Так, наверное, и родился её голос.
Она написала Ирине Павловне в 23:40: «Испытательная неделя. Мои условия: не больше четырёх часов в день, только на улице или в местах, которые выберу я. Никаких фотографий. Никаких интервью. Никто не должен знать».
Ответ пришёл через шесть минут, будто Ирина Павловна сидела у телефона: «Он согласен на всё. Он спрашивает, когда».
Вера посмотрела в окно. Снег перестал. Над крышами висела луна, бледная и неровная, как надкушенное яблоко.
«Понедельник, - написала она. - Восемь утра. Пусть ждёт у памятника Грибоедову».
Она отправила, положила телефон экраном вниз и почувствовала то, что было хуже страха и лучше надежды. Стыд от облегчения.
Он не видит.
Какое страшное, какое чудесное «не».
Глава 6. «Синее - это не описание»
Она опоздала на семь минут.
Марк знал это точно, потому что пришёл к памятнику Грибоедову без пятнадцати восемь и каждую минуту спрашивал время у голосового помощника в наушнике. «Семь часов пятьдесят две минуты». «Семь часов пятьдесят девять минут». «Восемь часов четыре минуты». На шестой минуте он решил, что она не придёт. На седьмой услышал за спиной шаги - быстрые, лёгкие, по мокрой плитке - и голос, чуть запыхавшийся:
- Простите. Троллейбус.
Он обернулся. Перед ним стояло тёмное пятно, высокое, узкое, с бледным мазком там, где было лицо. Он не мог сказать, какого цвета у неё глаза. Не мог сказать, красива ли она. Было утро, серое и низкое, и мир вокруг напоминал плохую фотографию, снятую через запотевшее стекло.
Но голос. Голос был тот самый.
- Вы опоздали, - сказал он.
- Я извинилась.
- Я слышал. Я просто констатирую. Я плачу за время.
Пауза.
- Хорошо, - сказала она, и в голосе появилось что-то колючее. - Тогда вычтите семь минут. Начнём?
Он не ожидал. Он ожидал, что она смутится, начнёт оправдываться, она ведь была тихой, она ведь сбежала из кафе. А она стояла перед ним и ждала, и он почти физически почувствовал, как она подняла подбородок.
- Начнём, - сказал он. - Где мы?
- Вы же знаете, где мы. Чистые пруды. Вы здесь живёте.
- Я знаю, где мы. Я спрашиваю, где мы. Опишите.
Она помолчала.
- Ну… Утро. Пасмурно. Пруд замёрз по краям, но в середине вода ещё открытая, тёмная. На ней утки. Деревья голые. Небо серое. Справа трамвайные пути, по ним едет трамвай, красный…
- Стоп.
Она замолчала.
- Это, - сказал Марк, - опись имущества. «Небо серое, утки, трамвай красный». Это я и сам вижу. Пока. - Он сунул руки в карманы пальто. - Где та женщина, которая читала про маяк похожий на кусок сахара? Мне нужна она. Не экскурсовод.
- Та женщина читала текст, который написал писатель.
- Чушь. Я слышал текст. Я нашёл книгу, мне её прочитал голосовой помощник, так вот: там нет ни сахара, ни «снег раздумывал». В тексте было «Маяк был белым, снег падал медленно». Остальное вы придумали.
Вера молчала, и он подумал, что, может быть, перегнул. Потом она сказала:
- Я иногда… немного добавляю. От себя. Ирина Павловна ругается.
- Вот, - сказал Марк. - Вот это мне и нужно. Ещё раз. Где мы?
Долгая пауза. Мимо прогрохотал трамвай. Где-то в стороне закаркала ворона.
- Пруд похож на зеркало, которое уронили и не стали подбирать, - сказала Вера медленно. - По краям лёд, тонкий, мутный, как старое стекло в бабушкином серванте. А в середине ещё живая вода, чёрная, и в ней плавают три утки, будто три запятые, которые кто-то забыл в конце предложения.
Марк закрыл глаза.
Он увидел. Не очень чётко. Но увидел.
- Дальше, - сказал он.
***
Первая неделя была, как потом говорил Илья, «боевыми действиями».
Марк был невыносим. Он знал это и ничего не мог с собой поделать. Страх, который он держал внутри последние недели, нашёл наконец выход, и выходом стала она: единственный человек, перед которым ему не нужно было притворяться.
- Синее, - повторял он с отвращением, когда она описывала витрину. - «Синее». Синее - это не описание, Вера. Синее - это слово из детского сада. Какое синее? Как море? Как синяк? Как вены на запястье?
- Как чернила, которые пролили на промокашку, - огрызалась она. - Довольны?
- Почти.
Он гонял её по городу четыре часа в день. Рынки, переулки, мосты, метро. Он требовал описать лицо продавщицы, звук, с которым закрываются двери вагона, цвет снега у бордюра, и каждый раз, когда она сбивалась на перечисление, обрывал на полуслове.
- Вы платите мне за то, чтобы я говорила, или за то, чтобы вы меня перебивали? - спросила она на третий день.
- Я плачу за результат.
- Тогда позвольте мне договорить хотя бы до точки.
- Если до точки будет что-то стоящее.
Она ушла в тот день на час раньше. Просто сказала «до завтра» и ушла, и он остался стоять на Пушкинской площади, среди толпы, которую едва различал, и вдруг понял, что не знает, где ближайший вход в метро. Он нашёл его наощупь, по звуку, по потоку людей, и всю дорогу домой был в бешенстве. Не на неё. На себя.
На четвёртый день он извинился. Это получилось само: она пришла, остановилась рядом, и он, не здороваясь, сказал:
- Вчера я был свиньёй.
- Да, - согласилась Вера.
- Вы могли бы из вежливости возразить.
- Вы платите мне за честность.
Он засмеялся. Впервые за много недель - по-настоящему, громко, так, что на них обернулась женщина с коляской. Вера стояла рядом и молчала, но он был уверен, абсолютно уверен, что она улыбается.
***
На пятый день они вышли к Москве-реке у Большого Устьинского моста. Был мороз, первый настоящий, минус двенадцать. Река ещё не встала, и над водой висел пар.
- Что это? - спросил Марк, кивнув на тёмную громаду впереди.
- Мост.
Он медленно повернул к ней голову.
- Вера. Мы договорились.
Она молчала долго, дольше обычного. Ветер трепал её шарф - он слышал, как шерсть хлопает о ткань пуховика. Потом она сказала тихо, совсем не тем голосом, каким огрызалась:
- Это старый стальной мост. Его давно не красили, и он весь в рыжих подтёках, будто проржавел изнутри. Опоры уходят в воду, толстые, тяжёлые, а сверху на них лежат арки, и всё это вместе похоже… - Она запнулась. - Похоже на старика, который стоит по пояс в реке и держит её за руки. Чтобы она не убежала. Он очень устал, у него ржавчина на ладонях, но он держит. Каждый день. Уже сто лет.
Марк стоял неподвижно. Над рекой поднимался пар. Где-то внизу гудела баржа.
- Откуда вы это берёте? - спросил он наконец.
- Не знаю. Оно просто… приходит.
- У меня так было с музыкой, - сказал он. - Раньше.
Они стояли рядом и смотрели на мост: она - своими глазами, он - её словами. И впервые за пять дней Марк не нашёл, к чему придраться.
Глава 7. Правила игры
Испытательная неделя кончилась, и никто из них об этом не вспомнил.
В понедельник Вера, как обычно, пришла к Грибоедову в восемь. Марк, как обычно, уже стоял там: высокий, в чёрном пальто, с двумя стаканами кофе в руках.
- Капучино на овсяном, без сахара, - сказал он, протягивая один, не глядя.
Вера взяла стакан и замерла.
- Откуда вы знаете?
- В пятницу вы заказали это в кофейне на Покровке. Я слышал.
- Вы запомнили?
- Я композитор, - сказал он с лёгким раздражением, будто это всё объясняло. - Я запоминаю всё, что слышу. Вы тогда ещё сказали бариста «спасибо» два раза, потому что он не расслышал первый.
Вера отпила кофе. Он был горячий и правильный, и почему-то от этого у неё перехватило горло.
- Ну, - сказала она, чтобы что-то сказать. - Куда сегодня?
- Вы выбираете. Это же ваши условия.
***
Так сложились правила.
Каждое утро в восемь - Грибоедов и кофе. Потом она вела, и он шёл рядом, держась за её локоть: не за руку, никогда за руку, а чуть выше, за рукав пуховика. Это началось само, на третий день, когда он оступился на обледеневшей ступеньке у Ильинского сквера, а она машинально подставила руку. С тех пор он брал её за локоть, едва они трогались с места, и Вера каждый раз чувствовала сквозь ткань тепло его пальцев.
Она выбирала места. Ей нравилось выбирать. Вера вдруг обнаружила, что знает город совсем иначе, чем думала: она тридцать один год прожила в Москве, но видела её как будто сбоку, украдкой, из-под капюшона. Теперь ей надо было смотреть прямо. Смотреть внимательно, впитывать, чтобы потом отдать ему.
Дорогомиловский рынок: горы мандаринов, «похожих на маленькие фонари, которые кто-то забыл выключить после праздника», продавец-азербайджанец с золотым зубом, который всучил Марку гранат и отказался брать деньги. Пешеходный мост у Киевского: «река внизу как ртуть, которую налили в железное корыто». Старый двор в Хамовниках: «дом весь в трещинах, как руки у моей бабушки, и такой же тёплый».
- У вас была бабушка? - спросил он тогда.
- У всех была бабушка.
- Расскажите.
И она рассказала. Про бабушку Нину, которая пекла пироги с капустой и пела романсы низким, почти мужским голосом. Про то, как они с Леной летом жили у неё в Твери, и бабушка учила Веру читать вслух - «с выражением, Верочка, с выражением, ты не пономарь». Про то, что голос, наверное, оттуда.
О пожаре она не рассказала. Пожар случился в той самой тверской квартире, в той самой кухне с пирогами, когда Вере было двенадцать. Бабушки тогда уже не было в живых. Об этом она не говорила никому, кроме психолога, к которому ходила в девятнадцать лет и бросила через полгода.
***
Он тоже начал рассказывать. Не сразу, по кусочку, будто проверяя, выдержит ли она.
Про отца-дирижёра, который считал его музыку «поп-культурой для домохозяек» и так и не пришёл ни на одну премьеру. Про мать, которая уехала в Израиль после развода и звонила по воскресеньям, ровно в семь, ровно на двадцать минут. Про то, как в девятнадцать лет он сбежал из консерватории, потому что «там учат писать музыку для мёртвых».
- А для кого пишете вы? - спросила Вера.
Они сидели на скамейке в Нескучном саду. Падал редкий снег.
- Раньше думал, что для живых, - сказал Марк. - Теперь не знаю. Я больше не пишу.
Они помолчали.
- Вы напишете, - сказала Вера.
- С чего вы взяли?
- Не знаю. Просто… вы слушаете так, как будто пишете. Всё время. Я вижу, как у вас двигаются пальцы. Вот сейчас. - Она кивнула на его руку, лежащую на колене. Пальцы и правда чуть шевелились, отбивая какой-то ритм.
Марк посмотрел вниз и сжал кулак.
- Это нервное, - сказал он.
- Нет, - сказала Вера. - Это музыка. Просто вы её пока не слышите.
***
В среду второй недели случилось то, чего Вера потом долго не могла себе объяснить.
Они шли по Покровскому бульвару, и Марк рассказывал о том, как записывал саундтрек в Праге, как пьяный тромбонист упал в оркестровую яму вместе с тромбоном и продолжал играть, лёжа на спине. Он изображал тромбониста, раскинув руки, и мычал басом, и выглядел при этом так нелепо и смешно, что Вера засмеялась.
По-настоящему. Громко. Запрокинув голову.
И только через несколько секунд поняла, что смеётся, не прикрывая рот рукой.
Она всегда прикрывала. Всю жизнь. Потому что когда смеёшься широко, левая сторона лица не двигается, и улыбка получается кривой, перекошенной, страшной. Она научилась смеяться в ладонь, или отворачиваясь, или вполсилы, одной правой стороной.
А сейчас она стояла посреди бульвара, в шарфе, сбившемся набок, и хохотала, и ей было всё равно.
- Что? - спросил Марк. - Что такое? Вы перестали смеяться.
- Ничего, - сказала Вера. Она быстро поправила шарф. - Ничего. Просто… давно так не смеялась.
- У вас хороший смех, - сказал он. - Он похож на… - Он задумался. - На то, как в оркестре вступают колокольчики. Неожиданно. Когда уже никто не ждёт.
Вера отвернулась, хотя он не мог этого видеть.
- Вы тоже умеете описывать, - сказала она.
- Только звуки, - сказал Марк. - Звуки у меня никто не отнимет.
***
Вечером Вера рассказала Лене по телефону про колокольчики.
- Божечки, - сказала Лена. - Он ждёт тебя каждое утро?
- Он мне платит. Конечно, ждёт.
- С кофе. Который запомнил.
- Лена.
- Я молчу. Я просто говорю: в восемь утра он ждёт тебя с кофе, а ты в одиннадцать вечера рассказываешь мне, что он сказал про колокольчики. Я врач, Вер. Почти. Я знаю симптомы.
Вера положила трубку и долго сидела в кресле с Бахом на коленях.
Она думала о том, что Марк в это же самое время, наверное, сидит у своего рояля и не играет. И о том, что сегодня, когда они прощались у Грибоедова, он задержал руку на её локте на секунду дольше, чем обычно. Будто не хотел отпускать.
Или ей показалось.
Конечно, показалось.
Глава 8. Первая тема
- Рассвет, - сказал Марк.
Это было в пятницу, в конце третьей недели, у Грибоедова. Вера только что взяла из его рук стакан с капучино.
- Что - рассвет?
- Я хочу рассвет. Настоящий. Не серое утро, а когда солнце встаёт. - Он помолчал. - Я перестал их видеть года два назад. Не замечал, был занят. А теперь… Теперь у меня их осталось не так много.
Он сказал это просто, без надрыва, но Вера почувствовала, как у неё сжалось в груди.
- В декабре в Москве солнце встаёт почти в девять, - сказала она. - И его почти никогда не видно. Облака.
- Я знаю. Илья раздобыл мне прогноз. Во вторник обещают ясно. Минус восемнадцать, ни облачка. Восход в восемь пятьдесят две.
- Где?
- У меня на крыше, - сказал Марк. - Я живу на последнем этаже. Там есть выход, старая дверь, ключ у меня. Оттуда видно всё: от Кремля до Сокольников. - Он запнулся, и в голосе впервые за три недели появилась неуверенность. - Это не ваши условия. Это не улица. Я понимаю, если вы откажетесь.
Вера молчала. Крыша. Его дом. Его территория. Всё внутри неё сказало «нет», привычно, машинально, как говорило девятнадцать лет.
- Хорошо, - сказала она.
***
Во вторник она пришла к его подъезду в восемь двадцать. Было ещё темно, и мороз щипал щёки так, что даже левая, нечувствительная, ощущала что-то вроде далёкого жжения. Марк ждал внизу, в пальто, в шапке, с огромным термосом.
- Глинтвейн, - сказал он. - Безалкогольный. Почти.
Они поднимались пешком: лифт шёл только до седьмого этажа. Марк шёл первым, держась за перила, и Вера видела, как осторожно он ставит ногу на каждую ступеньку, как слегка поворачивает голову, будто прислушиваясь к лестнице. Он знал этот дом наизусть, но всё равно проверял. На восьмом этаже он открыл железную дверь, тугую, с облупившейся краской, и на них обрушился ветер.
Крыша была широкой, плоской, засыпанной снегом. У края стояли две старые табуретки и ящик - видимо, Марк сюда ходил и раньше. Внизу лежал город: тёмный, синий, усыпанный огнями, как бархат, на который рассыпали бусы. Над ним на востоке небо только-только начинало светлеть.
Они сели на табуретки. Марк налил глинтвейн в крышку термоса и протянул ей. Их пальцы соприкоснулись. Его были горячими.
- Рассказывайте, - сказал он тихо. - С самого начала. Не пропускайте ничего.
И Вера стала рассказывать.
- Сейчас небо на востоке не чёрное и не синее, а такое, как бывает, когда на стекло дышат: мутное, сизое. Над самым горизонтом появилась полоска, тонкая, как порез бумагой. Она светлая, но ещё не жёлтая. Цвета разбавленного молока.
Марк сидел неподвижно, обхватив руками колени, повернув лицо на восток.
- Полоска становится шире. Теперь она… розовая. Нет, не розовая. Цвета изнанки ракушки. Знаете, когда раковину разбиваешь, а внутри перламутр? Вот такая. И над ней облака, маленькие, редкие, как клочки ваты, их подсвечивает снизу, и края у них загораются, будто кто-то провёл по ним золотым карандашом.
Прошло несколько минут. Ветер стих. Где-то далеко внизу прогудела первая машина.
- Вот, - сказала Вера, и голос у неё вдруг дрогнул. - Вот оно. Солнце. Самый краешек. Он красный. Очень яркий. На него больно смотреть. Он вылезает из-за домов медленно, как… как будто боится, что его не ждут.

