Опиши мне рассвет

Бармен что-то сказал ему и кивнул в сторону её колонны. Он пошёл к ней. Вера сцепила руки под столом.

- Вера? - спросил он, остановившись в двух шагах.

У него был низкий, хрипловатый голос, будто он долго молчал или много курил. Лицо узкое, резкое, с тёмной щетиной, с глубокими тенями под глазами. Глаза были серые, светлые, почти прозрачные, и они смотрели на неё так странно - куда-то в точку над её плечом.

- Да, - сказала она. - Здравствуйте.

Он чуть вздрогнул. Едва заметно, но она увидела. Будто её голос коснулся его физически.

- Это вы, - сказал он. - Это правда вы.

Он сел, но не напротив, как она рассчитывала, а сбоку, спиной к залу, так что свет от абажура падал ему на затылок, а ей… Вера напряглась. Ей - прямо на левую щёку.

Она ждала. Она знала, что сейчас будет: короткий взгляд, задержка, микроскопическое движение лица, которое люди сами не замечают. Сначала вниз, потом в сторону, потом обратно, с той вежливой, натянутой невозмутимостью, которая ранит хуже, чем открытый испуг.

Ничего не было.

Он смотрел на неё, вернее, на то место, где была она, спокойно и чуть рассеянно, и в его лице не изменилось ничего. Вера не поверила. Она чуть повернула голову, будто поправляя волосы, и прядь соскользнула за ухо, открывая скулу.

Ничего.

- Вы будете кофе? - спросила она, потому что надо было что-то сказать.

- Нет. Да. Неважно, - сказал он. - Послушайте. Я не умею красиво начинать, поэтому скажу прямо. У меня есть к вам предложение, и оно будет звучать как бред сумасшедшего. Пожалуйста, дослушайте до конца, а потом можете вылить на меня этот кофе.

- Я ещё не заказала кофе.

- Тогда закажите. На всякий случай.

Она почти улыбнулась. Правой стороной.

- Я слушаю.

Он положил руки на стол. Руки у него были красивые: длинные пальцы, широкие ладони, сбитые костяшки. Руки пианиста, который иногда бьёт по стене.

- Я хочу нанять вас, - сказал он. - Каждый день. На несколько часов. Платить буду столько, сколько вы скажете, в разумных пределах, хотя и в неразумных, честно говоря, тоже.

- Нанять - для чего? Озвучка? Я не работаю…

- Чтобы вы описывали мне мир.

Вера замолчала.

- Я не понимаю.

- Я тоже не очень понимаю, - сказал он и потёр переносицу. - Ладно. Вот. Когда я слушал вашу книгу, я видел. Не слушал, а видел: маяк, снег, лестницу. Вы говорите так, что картинка появляется сама. Мне это нужно. Мне нужно, чтобы вы ходили со мной: по городу, по улицам, куда угодно. И говорили, что вы видите. Как вы это видите. Своими словами.

- Зачем? - спросила Вера. - Вы же сами… - Она запнулась.

Он молчал несколько секунд. Потом сказал, глядя в точку над её плечом:

- Потому что очень скоро я не смогу видеть сам.

В кафе тихо играл джаз. Студенты у окна засмеялись. Бармен звякнул стаканом.

- Я теряю зрение, - сказал Марк Левин. Голос у него был совершенно ровный, деловой, будто он сообщал погоду. - Год. Может, полтора. Потом - свет и тени, больше ничего. Я композитор. Моя музыка всегда начиналась с того, что я видел. Сейчас я не могу написать ни одной ноты. А той ночью, с вашим голосом, я услышал три. Первые за полгода.

Он повернул к ней лицо. Его глаза, светлые, как зимнее небо, смотрели мимо, и Вера вдруг поняла: он не видит её. Совсем. Перед ним сидит размытое пятно в полутьме, тёмное с тёмным. Он не видит шарфа, не видит шрама, не видит, как она вцепилась пальцами в край стола.

Это её не успокоило. Это её почему-то испугало ещё сильнее.

- Я хочу, - сказал он тише, - запомнить мир. Пока он ещё есть. Вашими словами. Чтобы потом, когда станет темно, у меня осталось что-то, кроме темноты.

Вера встала. Резко, так что стул скрипнул.

- Простите, - сказала она. - Я не могу.

- Почему?

- Я не… Я не умею работать с людьми. Я работаю в студии. Одна. Это… Вам нужен кто-то другой. Экскурсовод. Писатель. Кто угодно.

- Мне не нужен кто угодно, - сказал он, и в его голосе впервые прорезалось что-то острое, злое. - Я слушал сто дикторов за эти девять ночей, Вера. Сто. Все читают слова. Вы одна читаете то, что за ними.

- Простите, - повторила она, наматывая шарф выше, хотя он и так был намотан до глаз. - Мне правда очень жаль. Это… это ужасно, то, что с вами происходит. Но я не могу.

Она положила на стол тысячу за кофе, которого не заказывала, и пошла к выходу, не оглядываясь, почти бегом. На лестнице она услышала, как он позвал её - не громко, просто сказал её имя, будто пробуя его на вкус:

- Вера.

Она не обернулась.

На улице шёл снег. Он падал так, будто небо пробовало, можно ли. Вера шла домой пешком сорок минут и всю дорогу думала только об одном.

Он её не видел. Он смотрел прямо на её щёку, на свет, и не видел ничего.

В жизни Веры Соколовой это случилось впервые за девятнадцать лет.

Глава 5. Он не видит

- Подожди. Подожди-подожди-подожди. - Лена поставила кружку на стол так резко, что какао плеснуло на клеёнку. - Тебе Марк Левин предложил деньги за то, чтобы ты с ним гуляла и разговаривала. И ты сбежала?

- Я не сбежала. Я ушла.

- Ты оставила тысячу рублей за кофе, которого не пила, и ушла пешком в метель. Вер, это называется «сбежала». У нас на психиатрии это называют «реакция избегания».

- Не надо меня диагностировать.

Была суббота. Лена приехала с утра, как приезжала каждую вторую субботу: с пакетом мандаринов, конспектами и неистребимой уверенностью, что старшую сестру надо спасать. Ей было двадцать шесть. Она училась на шестом курсе меда, носила короткую стрижку, кольцо в носу и свитера размера на три больше, и у неё было лицо, при взгляде на которое люди улыбались: круглое, веснушчатое, совершенно чистое.

Вера иногда ловила себя на том, что смотрит на это лицо слишком долго. Как смотрят на свою лучшую работу.

- Ладно, - сказала Лена, сдвигая конспекты. - Давай по порядку. Что тебя напугало? Он?

- Нет. - Вера подумала. - Нет, не он. Он был… резкий. Немного грубый. Пижон в тёмных очках. Но не страшный.

- Тогда что?

Вера молчала. Бах запрыгнул на подоконник и уставился на воробьёв.

- Ты боишься, что он тебя увидит, - сказала Лена. Без вопроса.

- Он не видит, - тихо сказала Вера. - В том и дело. Лен, я сидела прямо под лампой. Левой стороной. Я специально… я повернулась. Я убрала волосы. Он смотрел прямо на меня. И ничего. Ни-че-го.

Лена медленно откинулась на спинку стула.

- О, - сказала она.

- Девятнадцать лет, - сказала Вера. - Девятнадцать лет каждый человек, который смотрит мне в лицо, делает вот это. - Она изобразила: быстрый взгляд вниз, в сторону, натянутое спокойствие. - Даже ты иногда.

- Вера…

- Это не упрёк. Ты не виновата. Никто не виноват. Это просто… рефлекс. Люди не могут иначе. А он смотрел на меня так, будто я обычная. Будто у меня просто лицо. И я испугалась так, как не пугалась никогда.

- Почему?

Вера подняла на сестру глаза.

- Потому что мне понравилось.

Лена ничего не сказала. Она протянула руку через стол и положила её поверх Вериной ладони, маленькую, тёплую, с обкусанными ногтями. Вера не отдёрнула руку. С Леной она никогда не отдёргивала.

За окном воробьи устроили драку из-за хлебной корки. Бах наблюдал за ними с профессиональным интересом.

***

До четырёх часов они не возвращались к этой теме. Потом Лена, сидя на полу среди конспектов по фармакологии, сказала, не поднимая головы:

- Мне в феврале платить за последний семестр.

- Я знаю. Я заплачу.

- Ты заплатишь из того, что откладываешь на свою операцию.

Вера замерла с чашкой в руке.

- Откуда ты…

- Я твоя сестра. И я видела выписку из клиники в Питере у тебя на холодильнике под магнитом с котиком. Лазерная шлифовка, три этапа, без гарантий. - Лена наконец посмотрела на неё. - Ты копишь третий год. И каждый раз, когда мне нужны деньги, твоя копилка худеет.

- Это моё дело.

- Нет, - сказала Лена. - Не только твоё.

Она встала, подошла к сестре и встала перед ней, в огромном свитере, с кольцом в носу, маленькая и упрямая.

- Ты вынесла меня из огня, когда мне было семь, - сказала она. - Я этого почти не помню, но я помню, что ты пахла дымом и держала мою голову под своей курткой, чтобы мне не опалило лицо. Вот этим лицом. - Она ткнула себя пальцем в щёку. - Каждый день, Вер. Каждый день я смотрю в зеркало и знаю, чьё оно на самом деле.

- Лена, не надо.

- Надо. Я не прошу тебя ради денег. Хотя деньги тоже, да, давай будем честными: мы обе нищие. Я прошу тебя, потому что за девятнадцать лет ты впервые сказала, что тебе что-то понравилось. Не книга. Не кот. А то, как на тебя посмотрел живой мужчина.

- Он на меня не посмотрел. В этом всё и дело.

- Ну вот и отлично, - сказала Лена с безупречной логикой младшей сестры. - Он не смотрит, ты не прячешься. Идеальная пара.

Вера засмеялась, против воли, и почувствовала, как у неё защипало в глазах.

- Это ужасно, - сказала она. - Ты понимаешь, что это ужасно? Человек слепнет. У него горе. А я радуюсь, что он меня не видит. Это мерзко, Лена.

Лена подумала.

- Это не мерзко, - сказала она наконец, очень серьёзно. - Это по-человечески. Он хочет того, что ты можешь дать. А ты хочешь того, что можешь получить только от него. Это называется - сделка. Или… - Она пожала плечами. - Или начало чего-то. Посмотрим.

***

Вечером, когда Лена уехала, Вера долго сидела в кресле, глядя на телефон.

В голове всё ещё звучало, как он сказал её имя на лестнице: тихо, будто пробуя на вкус.

И то, что он сказал до этого. «Чтобы потом, когда станет темно, у меня осталось что-то, кроме темноты».

Вера знала, что такое темнота. После пожара она полгода пролежала в ожоговом центре с забинтованным лицом, и мир состоял только из звуков: шагов медсестёр, звона капельницы, маминого плача за дверью. Именно тогда она начала разговаривать сама с собой. Тихо, под бинтами, описывала себе то, чего не видела: вот за окном сейчас, наверное, тополь, и на нём ворона, а вон там, наверное, солнце. Так было не страшно.

Так, наверное, и родился её голос.

Она написала Ирине Павловне в 23:40: «Испытательная неделя. Мои условия: не больше четырёх часов в день, только на улице или в местах, которые выберу я. Никаких фотографий. Никаких интервью. Никто не должен знать».

Ответ пришёл через шесть минут, будто Ирина Павловна сидела у телефона: «Он согласен на всё. Он спрашивает, когда».

Вера посмотрела в окно. Снег перестал. Над крышами висела луна, бледная и неровная, как надкушенное яблоко.

«Понедельник, - написала она. - Восемь утра. Пусть ждёт у памятника Грибоедову».

Она отправила, положила телефон экраном вниз и почувствовала то, что было хуже страха и лучше надежды. Стыд от облегчения.

Он не видит.

Какое страшное, какое чудесное «не».

Глава 6. «Синее - это не описание»

Она опоздала на семь минут.

Марк знал это точно, потому что пришёл к памятнику Грибоедову без пятнадцати восемь и каждую минуту спрашивал время у голосового помощника в наушнике. «Семь часов пятьдесят две минуты». «Семь часов пятьдесят девять минут». «Восемь часов четыре минуты». На шестой минуте он решил, что она не придёт. На седьмой услышал за спиной шаги - быстрые, лёгкие, по мокрой плитке - и голос, чуть запыхавшийся:

- Простите. Троллейбус.

Он обернулся. Перед ним стояло тёмное пятно, высокое, узкое, с бледным мазком там, где было лицо. Он не мог сказать, какого цвета у неё глаза. Не мог сказать, красива ли она. Было утро, серое и низкое, и мир вокруг напоминал плохую фотографию, снятую через запотевшее стекло.

Но голос. Голос был тот самый.

- Вы опоздали, - сказал он.

- Я извинилась.

- Я слышал. Я просто констатирую. Я плачу за время.

Пауза.

- Хорошо, - сказала она, и в голосе появилось что-то колючее. - Тогда вычтите семь минут. Начнём?

Он не ожидал. Он ожидал, что она смутится, начнёт оправдываться, она ведь была тихой, она ведь сбежала из кафе. А она стояла перед ним и ждала, и он почти физически почувствовал, как она подняла подбородок.

- Начнём, - сказал он. - Где мы?

- Вы же знаете, где мы. Чистые пруды. Вы здесь живёте.

- Я знаю, где мы. Я спрашиваю, где мы. Опишите.

Она помолчала.

- Ну… Утро. Пасмурно. Пруд замёрз по краям, но в середине вода ещё открытая, тёмная. На ней утки. Деревья голые. Небо серое. Справа трамвайные пути, по ним едет трамвай, красный…

- Стоп.

Она замолчала.

- Это, - сказал Марк, - опись имущества. «Небо серое, утки, трамвай красный». Это я и сам вижу. Пока. - Он сунул руки в карманы пальто. - Где та женщина, которая читала про маяк похожий на кусок сахара? Мне нужна она. Не экскурсовод.

- Та женщина читала текст, который написал писатель.

- Чушь. Я слышал текст. Я нашёл книгу, мне её прочитал голосовой помощник, так вот: там нет ни сахара, ни «снег раздумывал». В тексте было «Маяк был белым, снег падал медленно». Остальное вы придумали.

Вера молчала, и он подумал, что, может быть, перегнул. Потом она сказала:

- Я иногда… немного добавляю. От себя. Ирина Павловна ругается.

- Вот, - сказал Марк. - Вот это мне и нужно. Ещё раз. Где мы?

Долгая пауза. Мимо прогрохотал трамвай. Где-то в стороне закаркала ворона.

- Пруд похож на зеркало, которое уронили и не стали подбирать, - сказала Вера медленно. - По краям лёд, тонкий, мутный, как старое стекло в бабушкином серванте. А в середине ещё живая вода, чёрная, и в ней плавают три утки, будто три запятые, которые кто-то забыл в конце предложения.

Марк закрыл глаза.

Он увидел. Не очень чётко. Но увидел.

- Дальше, - сказал он.

***

Первая неделя была, как потом говорил Илья, «боевыми действиями».

Марк был невыносим. Он знал это и ничего не мог с собой поделать. Страх, который он держал внутри последние недели, нашёл наконец выход, и выходом стала она: единственный человек, перед которым ему не нужно было притворяться.

- Синее, - повторял он с отвращением, когда она описывала витрину. - «Синее». Синее - это не описание, Вера. Синее - это слово из детского сада. Какое синее? Как море? Как синяк? Как вены на запястье?

- Как чернила, которые пролили на промокашку, - огрызалась она. - Довольны?

- Почти.

Он гонял её по городу четыре часа в день. Рынки, переулки, мосты, метро. Он требовал описать лицо продавщицы, звук, с которым закрываются двери вагона, цвет снега у бордюра, и каждый раз, когда она сбивалась на перечисление, обрывал на полуслове.