
Полная версия:
Хижина у Совиного ручья
Он открыл глаза.
Над ним был потолок - деревянный, из широких тёмных плах, потрескавшихся от времени. С потолка свисали пучки трав, связанные бечёвкой, - десятки пучков, сотни, - сухие, серо-зелёные, лиловые, жёлтые. Справа - бревенчатая стена с конопаткой из мха, на стене - полка, на полке - какие-то книги, глиняные кувшины, туески. Икона в углу - тёмная, старая, почти неразличимая. Окно - небольшое, в деревянной раме, за окном - белое. Снег.
Снег?
Он попытался приподняться - и тело взорвалось болью. Всё сразу: голова, рёбра, бок, и особенно левая нога, которая была тяжёлой, неподвижной и чужой. Он застонал - и сам удивился, как хрипло, слабо, жалко прозвучал его голос.
И тут же рядом что-то шевельнулось.
Матвей скосил глаза.
На полу у кровати сидела девушка. Сидела, прислонившись к деревянной раме, обхватив колени руками, и смотрела на него - проснувшаяся мгновенно, как просыпаются звери. Большие серые глаза, настороженные, широко распахнутые. Русая коса - толстая, растрёпанная, - перекинута через плечо и лежит на полу, как свёрнутая верёвка. Лицо загорелое, скуластое, усталое - с тёмными кругами под глазами. Грубый серый свитер с растянутым воротом. Длинная шерстяная юбка. Босые ноги.
Они смотрели друг на друга долго.
Потом Матвей облизал пересохшие губы и выдавил:
- Я умер?
Девушка моргнула. Потом нахмурилась - очень серьёзно, сосредоточенно, будто вопрос был сложный и требовал размышления.
- Нет, - сказала она наконец. Голос у неё был низкий, чуть хрипловатый, словно отвыкший от разговоров. - Почти. Но нет.
- А… где я?
- В хижине. У Совиного ручья.
Он попытался вспомнить, где это - Совиный ручей. Карта всплыла в голове - квадраты, линии, номера кварталов. Лумба, протока, Камышовка, Гнилое болото… Никакого Совиного ручья на карте не было.
- Это… далеко от Камышовки?
- Сорок вёрст.
Вёрст. Она сказала «вёрст».
Матвей закрыл глаза. Может быть, всё-таки умер. Или бредит. Или… Он снова открыл глаза. Девушка всё ещё сидела на полу и смотрела на него, не мигая.
- Как я сюда попал?
- Я тебя притащила.
- Притащила?.. Откуда?
- Из Чёрного лога. Ты лежал на дне, в ручье. Вниз головой. Склон под тобой съехал. Ночью была буря.
И тогда он вспомнил.
Вспомнил всё - сразу, рывком, как будто кто-то сдёрнул покрывало. Вечер. Ветер. Дождь со снегом, который начался внезапно, хотя прогноз обещал ясно. Он шёл по краю оврага, торопился к лагерю, светил фонариком под ноги, ругал себя последними словами за то, что ушёл один, хотя по инструкции нельзя, - ушёл, потому что после разговора с отцом по спутниковому телефону хотелось побыть одному, проораться, остыть. Потом под ногой - пустота. Хруст. Глина, которая поехала вниз вместе с ним. Удар. Ещё удар. Боль в ноге - такая, что потемнело в глазах. Вода, холодная, ледяная. И темнота.
- Какое сегодня число? - спросил он хрипло.
Девушка подумала.
- Я тебя нашла восемь дней назад. Тринадцатого октября. Значит, сегодня двадцать первое.
Восемь дней.
Матвей застонал снова - уже не от боли.
- Меня ищут. Наверняка ищут. Мне надо… Надо позвонить, сообщить… - Он заворочался, пытаясь сесть. - Где мой рюкзак? Там спутниковый… нет, спутниковый остался в лагере… Телефон. Где мой телефон?
Девушка поднялась с пола - легко, одним движением, - подошла к лавке у печи и вернулась с его рюкзаком, вернее, с тем, что от него осталось. Положила на кровать рядом с ним.
Матвей вытащил телефон. Экран был разбит вдребезги, корпус погнут. Он нажал кнопку. Ещё раз. Подержал. Ничего. Мёртвый.
Достал навигатор - жёлтый, тяжёлый, профессиональный «Гармин», который стоил, как подержанная машина. Разбит. Мёртв.
- Чёрт, - сказал он. - Чёрт, чёрт, чёрт.
Девушка смотрела на него с интересом.
- Это твой отец так ругался, - сказала она. - Тот, которого ты звал. «Чёрт». Ты кричал на него. Во сне.
- Я кричал во сне?
- Три ночи. У тебя был жар. Ты звал отца, и Лиду, и какого-то Глеба. Ты говорил Глебу, что он врёт. И что ты не подпишешь.
Матвей молчал. Потом спросил:
- А телефон у тебя есть? Любой. Хоть какой-нибудь.
Она покачала головой.
- Рация? Радио?
- Нет.
- А… кто здесь ещё живёт? Твои родители? Муж? Кто-нибудь, кто может дойти до Камышовки?
Девушка опустила глаза.
- Никто. Я одна.
Он смотрел на неё и не понимал.
- Как - одна?
- Так. Одна. Родители умерли. Семь лет назад. Отец утонул на Лумбе. Мать - от болезни, в то же лето. Я живу одна.
- Семь лет?..
- Да.
- Здесь? В лесу? В сорока… - он запнулся, - вёрстах от ближайшего села?
- Да.
- Одна?
Она снова нахмурилась - так же серьёзно, - будто не понимала, что тут странного.
- Не совсем одна. Есть Тимофей. Есть Огнёвка. Есть Дед. Лосиха приходит иногда.
Матвей не стал спрашивать, кто такие Тимофей и Дед. Он вдруг ощутил чудовищную, сокрушительную усталость - такую, что даже думать было тяжело. Голова кружилась. Перед глазами плыли круги.
- Мне надо… сообщить, - пробормотал он. - Меня ищут… Лида с ума сойдёт…
Девушка вдруг подошла ближе и положила ладонь ему на лоб - прохладную, шершавую, жёсткую. Ладонь человека, который рубит дрова и носит воду.
- Сейчас ты ничего не можешь, - сказала она твёрдо, будто говорила с ребёнком. - Ты три дня горел. У тебя сломана нога, разбита голова, и лёгкие ещё хрипят. Ты не встанешь до зимы. А до Камышовки сейчас не дойти: болота ещё не замёрзли, снег лёг на мокрое, всё проваливается. Через Гнилое не пройти. Надо ждать, пока ляжет лёд. Тогда я схожу и скажу.
- Когда… ляжет лёд?
- В конце ноября. Может, в начале декабря.
Месяц. Полтора. Матвей закрыл глаза.
- Ты поспи, - сказала девушка. - Я сделаю тебе бульон.
И он уснул - прежде, чем успел спросить её имя.
…Когда он проснулся снова, за окном было темно, в печи гудел огонь, а на столе горела керосиновая лампа. Девушка сидела у стола и что-то шила - быстро, ловко, не глядя, как шьют те, кто делал это тысячу раз. Он присмотрелся и узнал свою куртку - оранжевую, разрезанную по швам, - которую она теперь сшивала заново толстой суровой нитью.
- Ты мою куртку резала? - спросил он.
Она вздрогнула, подняла голову.
- Резала. Она не снималась. Мокрая была, задубела. И там такие… - она поискала слово, - зубцы. Железные. Они не расцеплялись.
- Молния, - сказал Матвей. - Это называется молния.
Девушка посмотрела на куртку, потом на него. Подумала.
- Молния - это когда гроза, - сказала она с недоверием.
Он вдруг засмеялся. Смех отозвался болью в рёбрах и в голове, но он всё равно смеялся - слабо, хрипло, но по-настоящему.
- И это тоже. Слушай, а… остальное ты тоже резала?
- Всё, - спокойно подтвердила она. - Всё было мокрое и ледяное. Ты замерзал. Я всё срезала, растёрла тебя и уложила.
Матвей медленно опустил взгляд на одеяло. Под одеялом, как он только сейчас осознал, на нём не было ничего - кроме лубка на ноге и повязки на боку.
- Э-э… - сказал он. И почувствовал, как к лицу приливает кровь - впервые, кажется, с девятого класса.
Девушка смотрела на него без всякого смущения. Только чуть приподняла бровь.
- Ты думаешь, я не видела голых? Я ветеринарничаю всех зверей в округе. Лису, зайцев, косулю. Лосиху однажды. Ты не очень отличаешься.
Матвей не нашёлся, что ответить. Он вообще впервые за много лет не нашёлся, что ответить, - он, Матвей Северов, который на совещаниях в головном офисе «СеверЛеса» мог переспорить кого угодно, включая собственного отца.
- Спасибо, - сказал он наконец. Тихо. - Правда. Ты мне жизнь спасла.
Девушка опустила глаза к шитью.
- Не за что.
- Есть за что. Как тебя зовут?
Пауза.
- Есения.
- Есения… Как в той песне? - Он хотел было напеть, но вовремя осёкся: голос не слушался, да и вряд ли она знала эстраду семидесятых.
- Не знаю никакой песни, - сказала она. - Меня мать так назвала. Это от «ясень». Дерево такое. Светлое. Крепкое.
- Красиво.
Она не ответила. Но Матвею показалось - в тусклом свете лампы трудно было сказать наверняка, - что щёки у неё чуть порозовели.
- А меня Матвей зовут, - сказал он.
- Я знаю. Матвей Аркадьевич Северов. Двадцать девять лет. Родился в городе Санкт-Петербурге. Я твой паспорт видела.
- А, ну да…
- И карточку. Там написано: «СеверЛес». Ведущий инженер.
Она произнесла это ровно, без выражения. Но в голосе было что-то - Матвей не понял что. Может, просто непривычное слово. Может, нет.
- Ну да. Я инженер-изыскатель. Работаю в лесной компании. Мы… - Он заколебался. Говорить ей, что именно они делали в этих лесах, почему-то не хотелось. - Мы изучаем лес. Делаем карты. Прокладываем маршруты.
- Маршруты куда?
- Туда, где… ну, где будут работать.
Есения посмотрела на него долгим, внимательным взглядом. Таким, каким, наверное, смотрит лиса на незнакомое существо у своей норы: опасное или нет? Потом вернулась к шитью.
- Ты кричал Глебу, что не подпишешь, - сказала она, не поднимая головы. - Что не подпишешь?
Матвей помолчал.
- Заключение. Мне нужно было подписать заключение по маршруту. Что всё в порядке, что всё по закону. А там было не всё по закону. Совсем не всё. Там старый лес, понимаешь? Такой, которого почти не осталось. Ему по двести, по триста лет. Там нельзя рубить. А Глеб… это заместитель моего отца… он хотел, чтобы я написал, что можно. И отец тоже хотел. Мы поругались. Я ушёл в маршрут один, чтобы остыть. Вот и остыл.
Он невесело усмехнулся.
Есения долго молчала. Игла в её руках двигалась всё медленнее, потом остановилась совсем.
- А где этот старый лес? - спросила она тихо.
Матвей хотел ответить - и вдруг понял. Огляделся: бревенчатые стены, травы, икона, белое окно. Сорок вёрст от Камышовки. Совиный ручей, которого нет на карте. Лумба - она упоминала Лумбу.
- Здесь, - сказал он. - Он здесь. Вокруг тебя.
Есения ничего не сказала. Она отложила куртку, встала, подошла к печи и долго стояла спиной к нему, глядя на огонь сквозь щель заслонки.
Потом налила в глиняную миску бульон - густой, золотистый, с травами, - принесла, села на край кровати и стала поить его с ложки, как маленького. Матвей хотел возразить, что может сам, - и не смог даже поднять руку.
Бульон был горячим, пах лесом и жизнью. Он пил, а она держала ложку и смотрела, как он пьёт, и молчала, и в этом молчании было что-то такое, от чего Матвею вдруг стало стыдно - за отца, за Глеба, за «СеверЛес», за себя.
- Я не подписал, - сказал он, когда миска опустела. - Слышишь? Я не подписал. И не подпишу.
Есения кивнула. Поставила миску на табурет. Поправила ему подушку, подтянула одеяло к самому подбородку - по-хозяйски, по-матерински.
- Спи, Матвей Аркадьевич, - сказала она. - Утро вечера мудренее.
- Просто Матвей.
- Спи, просто Матвей.
Он уснул почти сразу. А Есения ещё долго сидела у стола, перед лампой, сжимая в руках недошитую оранжевую куртку, и смотрела в тёмное окно.
За окном падал снег - тихий, густой, бесконечный. Он засыпал тропы, засыпал Чёрный лог, засыпал Совиный ручей и могилы под берёзами. Засыпал следы её волокуши - так, будто никакой волокуши не было, и никто никогда не приходил к хижине из большого, далёкого, чужого мира.
А на крыше, нахохлившись, сидел Тимофей и смотрел вниз, на светящееся окно, одним глазом.
Как будто знал, что теперь всё будет по-другому.
Глава 5. Первый снег
Ноябрь выдался снежным и тихим.
Снег шёл почти каждый день - не метелью, а густо, медленно, крупными хлопьями, которые падали отвесно, как пух из распоротой подушки. К середине месяца сугробы поднялись до подоконников, и Есе каждое утро приходилось откапывать дверь деревянной лопатой, чтобы выйти на крыльцо. Совиный ручей замёрз у берегов, но на стремнине ещё бежал - чёрный, дымящийся, - и по ночам слышно было, как он бормочет подо льдом.
Матвей поправлялся.
Медленно - гораздо медленнее, чем ему хотелось, - но поправлялся. Сначала он смог сам держать ложку. Потом - сидеть, опираясь спиной о подушки. Потом, на десятый день после того, как спал жар, - сесть на край кровати, свесив здоровую ногу, и просидеть так целых пять минут, пока голова не закружилась так, что пришлось лечь обратно.
Хрипы в лёгких ушли к концу ноября. Рана на голове затянулась - Еся сняла швы, аккуратно, по одному, срезая узелки маленькими ножницами, и Матвей, разглядывая себя в зеркальце, долго водил пальцем по розовому шраму.
- Ровно как, - удивился он. - У нас в больнице хирург так не зашил бы. Где ты научилась?
- Мать научила. Это шов лесничихи. Узелок, перехлёст и ещё узелок. Так шьют, чтобы не разошлось даже на морозе.
- Шов лесничихи, - повторил он. - Красиво звучит.
Он вообще часто так говорил - «красиво звучит». Его удивляли слова, которые для Еси были обычными: «верша», «волокуша», «туесок», «подызбица», «зажор». Он переспрашивал, повторял, иногда записывал огрызком карандаша на полях своей карты, которую Еся высушила у печи. А её удивляли его слова - «навигатор», «трафик», «дедлайн», «маркетплейс», - и она тоже переспрашивала, и он объяснял, и иногда, объясняя, сам начинал смеяться, потому что вдруг понимал, какие это нелепые, пустые, ненужные слова здесь, в бревенчатой избе, среди трав и снега.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

