Читать книгу Хижина у Совиного ручья (Рина Манова) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Хижина у Совиного ручья
Хижина у Совиного ручья
Оценить:

4

Полная версия:

Хижина у Совиного ручья

С тех пор она держала спички в жестяной банке, туго закрытой, а кремень - всегда при себе, в кармане.

В ту же зиму к хижине пришли волки. Трое. Худые, серые, со светящимися в темноте глазами. Ходили вокруг дома три ночи подряд, выли, нюхали дверь. Еся сидела с двустволкой у окна, не смыкая глаз, и на третью ночь, когда один из них подошёл совсем близко к крыльцу, выстрелила - в воздух, над головой. Грохот был такой, что посыпалась сажа из печи. Волки ушли и больше не возвращались. Но после этого Еся долго не могла спать по ночам, вздрагивала от каждого шороха, и до весны так и спала сидя, у окна, с ружьём на коленях.

Весной - в мае, когда сошёл снег и подсохли тропы, - она пошла в Камышовку. Впервые одна. Шла полтора дня, ночевала в старой охотничьей избушке у Гнилого болота, которую показал ей когда-то отец. Вышла к селу на рассвете - грязная, худая, в отцовской телогрейке и материных сапогах, на два размера больше, - и долго стояла на опушке, глядя на крыши, на дымки из труб, на собак, на людей, которые ходили по улице и не знали, что она здесь. Ей было так страшно, как не было даже в ту ночь с волками.

Баба Нюра узнала её сразу. Она стояла у своей лавки - маленькая, круглая, в пуховом платке, - и, когда Еся подошла, долго смотрела на неё, а потом всплеснула руками и закричала:

- Батюшки! Варькина дочка! Есенька! А мать-то где? А Тихон?

И Еся, которая полгода не плакала - ни разу, ни одной слезинки, с того самого дня, как закопала мать, - вдруг упала ей на грудь и разревелась так, как ревут только маленькие дети.

Баба Нюра продержала её у себя неделю. Отмыла в бане, отпоила молоком, накормила так, что Есю два дня мутило с непривычки. Расспрашивала, качала головой, плакала, крестилась. Показала свёрток - тот самый, материн: свидетельство о рождении, справку из фельдшерского пункта, материн студенческий билет, фотографию, на которой родители стояли молодые, смеющиеся, обнявшись, на фоне какой-то реки. Еся смотрела на эту фотографию весь вечер и не могла насмотреться: она никогда не видела, чтобы отец так смеялся.

- Оставайся, - уговаривала баба Нюра. - Куда ты одна? В лес? Девка молодая, пропадёшь! Оставайся, я тебя к себе пропишу, в школу пойдёшь, хоть в вечернюю, работу найдём…

Еся слушала её и смотрела в окно - на улицу, по которой с рёвом проезжал грузовик с брёвнами, на мужиков, которые курили у сельсовета и хохотали громко, грубо, на мальчишек, которые бросали камнями в собаку. Смотрела - и чувствовала, как внутри всё сжимается и просится назад, туда, где тихо, где шумит ручей и ухает филин.

В сельсовете висела доска почёта. Баба Нюра водила её туда за какой-то справкой, и Еся случайно увидела на доске фотографию: грузный седой мужчина с тяжёлым подбородком, а под ним подпись - «Рогов Геннадий Петрович, директор ЛПХ "Камышовский", почётный гражданин района».

Она ушла на восьмой день. Рано утром, пока баба Нюра спала. Оставила на столе записку: «Спасибо. Я вернусь. Не ищите меня». Взяла только свёрток с документами - и то, подумав, вернула его обратно в комод: в лесу бумаги отсыреют, а здесь будут целы.

С тех пор прошло шесть лет.

Еся научилась всему. Научилась рассчитывать запасы на зиму так, что к весне ещё оставалось. Научилась заготавливать дрова с лета, чинить печь, перекладывать дранку на крыше, ставить силки - не на зверя, на рыбу и на ягоды, на зверей она силков не ставила никогда. Научилась лечить - себя и других: однажды сама зашила себе рану на бедре, когда напоролась на сук, - суровой ниткой, прокипячённой в котелке, глядя в зеркальце и закусив кожаный ремень. Научилась разговаривать вслух - с вороном, с лисой, с филином, с берёзами на пригорке, - чтобы не забыть, как звучит человеческая речь.

Каждый год, в мае, в свой день рождения, она открывала одно материно письмо. Их было семь. Осталось одно - последнее, на двадцать третий год. Еся берегла его, как берегут последнюю спичку.

И каждый год она ходила в Камышовку - раз, иногда два, - сдавала бабе Нюре ягоды, грибы, сушёные травы, брала в обмен муку, соль, спички, керосин, иголки, нитки, лекарства из фельдшерского пункта. Баба Нюра каждый раз уговаривала её остаться. И каждый раз Еся уходила.

Она не знала, чего ждала. Может быть, того, о чём говорила мать: что когда-нибудь люди придут к ней сами. Но люди не приходили. За шесть лет к хижине у Совиного ручья не вышел ни один человек - ни охотник, ни грибник, ни геолог. Слишком далеко. Слишком глухо. Даже браконьеры, ставившие капканы у Сухого лога, ни разу не дошли до ручья.

Лес был честный. Лес не обижал. Но лес и не отвечал - только эхом.

…И вот теперь Тимофей кружил над Чёрным логом и кричал тем самым криком, каким кричал семь лет назад над чёрной водой Лумбы.

Еся стояла на краю оврага, вцепившись рукой в ствол молодой сосны, и смотрела вниз.

Склон в этом месте был свежим, рваным: глина съехала широким языком, обнажив корни, увлекая за собой камни, ветки, вывороченную с корнем ольху. Внизу, на самом дне лога, у мутного, вздувшегося после ночного дождя ручейка, лежала ольха - поперёк потока. А под ней, наполовину в воде, наполовину на берегу, лицом вниз, раскинув руки, лежал человек.

Яркая куртка - оранжевая, такая яркая, какой в лесу не бывает ни у одного зверя, ни у одной птицы, ни у одного листа. Тёмные волосы, слипшиеся от грязи и крови. Одна нога неестественно вывернута. Рядом, на камнях, - разбитый рюкзак, из которого высыпалось что-то блестящее, металлическое.

Человек не шевелился.

Тимофей сел на ольху прямо над ним, сложил крылья и замолчал.

И в наступившей тишине Еся услышала собственное сердце - оно стучало так громко, будто хотело выскочить и первым скатиться по склону вниз.

Глава 3. Находка

Она спустилась, не помня как.

Потом, много позже, Еся не могла вспомнить ни одного шага этого спуска. Помнила только, что в какой-то момент поехала по мокрой глине на спине, цепляясь руками за корни, а двустволка больно колотила её по рёбрам. Что ободрала ладонь о камень. Что корзина с клюквой осталась наверху, и клюква, наверное, рассыпалась. Что ручей на дне оказался ледяным - таким, что ноги в валенках сразу онемели до колен.

Она упала рядом с человеком на колени, прямо в воду, и замерла, боясь дотронуться.

Вблизи он был огромным. Или ей так показалось, потому что она никогда не видела так близко чужого мужчину - только отца. Широкие плечи под оранжевой курткой, мокрой насквозь, тяжёлой от воды и глины. Длинные ноги в каких-то странных штанах - плотных, гладких, с множеством карманов на застёжках. Ботинки - высокие, на толстой рифлёной подошве, со шнурками, продетыми в металлические крючки. Одна нога, левая, лежала так, как не может лежать нога живого человека: вывернута ниже колена вбок, под углом.

Лицо было в воде. Наполовину. Ручей перекатывался через щёку, через приоткрытый рот.

- Господи, - прошептала Еся, точно как мать когда-то. И сама не заметила.

Она схватила его за плечи и потянула. Он был тяжёлым, как мокрое бревно. Она потянула снова, упираясь ногами в скользкие камни, и сумела перевернуть его на спину, вытащить голову и плечи из воды на берег, на мокрую гальку.

Лицо у него было белым - не бледным, а именно белым, как береста, с синевой у губ и под глазами. Через лоб, от виска к темени, тянулась рваная рана, из которой всё ещё сочилась кровь, смешиваясь с водой и глиной. Тёмная щетина на щеках. Прямой нос. Ресницы - длинные, слипшиеся. Губы - синие.

Еся прижала пальцы к его шее, под челюстью, туда, где мать учила искать жизнь у зверя и у человека.

Ничего.

Она передвинула пальцы. Прижала сильнее. Задержала дыхание. Ничего, ничего, ничего…

И вдруг - толчок. Слабый, как удар крыла бабочки о стекло. Пауза - такая долгая, что Еся успела подумать: показалось. И ещё толчок.

Живой.

Она наклонилась к его губам. Дыхание было - едва заметное, поверхностное, но было. Холодное, как из погреба.

- Живой, - сказала она вслух. Голос дрожал. - Слышишь? Ты живой. Ты только не уходи. Не уходи, слышишь?

Он не слышал. Глаза оставались закрытыми.

Еся села на пятки и заставила себя думать. Мать всегда говорила: в беде сначала думай, потом делай, а бойся потом, когда всё кончится. Бояться будешь вечером, у печки, с кружкой чая.

Думай.

Он замёрз. Сильно, страшно - пролежал в ледяной воде, может, всю ночь. Мать рассказывала: у замёрзших сердце бьётся медленно, а потом останавливается. Его надо согреть, и как можно скорее. Но здесь, на дне оврага, в мокрой одежде, его не согреть - костёр не спасёт, только оттянет. Нужна печь. Нужна хижина.

До хижины шесть вёрст. По прямой - меньше, но по прямой не пройти: болото, бурелом.

Он тяжёлый - пудов пять, не меньше. Может, больше. Она его не унесёт. Значит - тащить.

Нога сломана. Если тащить так - кость прорвёт кожу, будет кровь, будет гниль. Значит, сначала нога.

Голова разбита. Значит - повязка, хоть какая-нибудь, хоть временная.

Еся сбросила с плеча двустволку, сняла отцовскую телогрейку, потом свитер, оставшись в одной холщовой рубахе. Холод сразу вцепился в плечи, но она не обратила внимания. Разорвала подол рубахи - длинной, до колен, материной, - на широкие полосы. Одной полосой туго обмотала голову незнакомца, поверх раны, закрепив узлом. Кровь сразу проступила тёмным пятном, но перестала течь по лицу.

Потом нога. Мать учила её вправлять кости зверям - Огнёвке, зайцу, однажды даже косуле. Человеку - никогда. Но кость есть кость.

Еся нашла на берегу две прямые ольховые жерди, обрубила их ножом до нужной длины. Взялась обеими руками за ботинок, упёрлась коленом ему в бедро и - на счёт «три», как отец, когда вытаскивал занозы, - потянула и повернула.

Внутри что-то хрустнуло. Глухо, мерзко.

И человек, который до этого лежал, как мёртвый, вдруг выгнулся дугой и закричал - хрипло, страшно, нечеловечески. Глаза его распахнулись - тёмные, почти чёрные, мутные, ничего не видящие, - уставились в небо над оврагом. А потом закатились, и он снова обмяк.

Еся сидела над ним и тряслась так, что стучали зубы. Но нога теперь лежала ровно. Прямо.

- Прости, - шептала она, приматывая жерди полосами от рубахи - выше колена, ниже колена, у щиколотки. - Прости, прости. Я не умею с людьми. Я только со зверями. Прости.

Когда лубок был готов, она огляделась.

Волокуша. Отец делал волокуши, когда таскал из лесу мясо или брёвна: две длинные жерди, крест-накрест перекладины, и что-нибудь сверху, чтобы положить груз. Еся срубила две молодые ольхи - длинные, гибкие, в руку толщиной, - обрубила ветки, связала верёвкой концы. Перекладины сделала из сучьев. Поверх натянула телогрейку, рукавами привязав к жердям. Получилось кривое, неуклюжее, но прочное.

Перетащить его на волокушу было труднее всего. Он был тяжёлым, мокрым, безвольным. Она тянула за плечи, за ремень, за куртку. Плакала от бессилия. Ругалась отцовскими словами - теми самыми, которых когда-то никогда не слышала мать. И в конце концов перетянула.

Привязала его к волокуше верёвкой - через грудь, через пояс, через колени. Накрыла сверху своим свитером, хоть и понимала, что толку от свитера мало. Взвалила на себя двустволку. Подобрала с камней разбитый рюкзак - зачем-то; потом не могла объяснить зачем, просто рука сама потянулась. Рюкзак был тяжёлым, в нём что-то перекатывалось и звякало.

Потом встала между жердями, взялась за концы - и потянула.

Волокуша сдвинулась. На вершок.

Еся упёрлась ногами в гальку, наклонилась вперёд всем телом, почти легла на воздух - и потянула снова. Сдвинулась ещё. Ещё.

Так она и пошла.

Выбраться по склону оврага было невозможно - слишком круто. Она повела волокушу вниз по течению ручья, по дну лога, туда, где - она знала - склоны становились пологими и Чёрный лог открывался в низину у болота. Это было лишних две версты. Но других путей не было.

Шла по воде, по камням, по скользким корням, через завалы бурелома, которые приходилось обходить или разбирать руками. Через каждые сто шагов останавливалась, опускала жерди, падала на колени рядом с ним и проверяла: дышит? Дышит. Сердце? Бьётся. Еле-еле, но бьётся.

Тимофей летел над ней, перелетая с дерева на дерево, и молчал. Только иногда, когда она останавливалась слишком надолго, хрипло каркал, будто подгонял: давай, давай, иди.

На выходе из лога, у края болота, она увидела Огнёвку. Лиса сидела на кочке и смотрела на неё. Не убежала, когда Еся подошла. Только встала, вильнула хвостом и пошла вперёд - по краю болота, мелкой рысью, оглядываясь. И Еся вдруг поняла, что лиса ведёт её коротким путём - по твёрдым кочкам, по звериной тропе, где мох держит, где не проваливаешься по колено.

Она не знала, правда ли это или ей только кажется. Но пошла за лисой.

К середине пути солнце ушло за лес, и стало быстро темнеть. Октябрьские сумерки коротки: только что был день - и уже синие тени, и уже холод, который пробирает до костей, и мокрая рубаха на спине леденеет и становится твёрдой, как кора. Руки Еся давно не чувствовала. Плечи горели так, будто на них положили раскалённые угли. Ноги подкашивались.

В какой-то момент она упала. Просто упала лицом в мох - ноги отказали - и лежала, слушая, как колотится сердце, и думала, что больше не встанет. Что сейчас полежит немного, совсем чуть-чуть, а потом…

Сзади, с волокуши, донёсся звук.

Еся подняла голову.

Человек шевелил губами. Глаза закрыты, лицо по-прежнему белое, но губы шевелились, и с них срывались слова - бессвязные, хриплые, едва слышные.

Она подползла к нему на четвереньках, наклонилась к самому лицу.

- …Лида… - шептал он. - Лида… не говори отцу… я сам… сам…

Лида.

Еся не знала, почему у неё вдруг сжалось сердце. Она ведь видела его впервые в жизни. Он был для неё никем - просто человеком, которого надо спасти, как надо было спасти Огнёвку, или лосиху, или Тимофея. Но имя ударило - неожиданно, больно. Лида. Наверное, жена. У такого, наверное, есть жена. И, наверное, она красивая, как те женщины на картинках в материных журналах, которые Еся рассматривала в детстве до дыр, - с короткими стрижками, в узких платьях, с губами, накрашенными красным.

И эта Лида сейчас где-то ждёт его. Не знает, что он лежит здесь, на волокуше, посреди тёмного болота, за сотни вёрст от неё.

- Я тебя донесу, - сказала Еся. - Слышишь? Донесу. И ты вернёшься к своей Лиде. Я обещаю.

Она встала. Как - не знала. Просто встала, взялась за жерди и пошла.

Последнюю версту она не помнила совсем. Помнила только, что было совсем темно, и что вела её не лиса, а Дед - филин, который вдруг заухал впереди, в темноте, низко и глухо, - «угу-у… угу-у…» - и она шла на этот звук, как на огонёк. И что над ней шумели сосны. И что под ногами наконец оказалась знакомая тропа, твёрдая, утоптанная, вдоль Совиного ручья.

И что из темноты выплыла хижина - чёрная, родная, с белым пятном берёзовой поленницы у крыльца.

Она втащила волокушу на крыльцо, потом через сени - в дом, волоком, через порог, ударив его ногой о косяк. Он застонал. Хорошо. Стонет - значит, живой.

Печь почти погасла - только угли тлели под золой. Еся набросала в топку сразу охапку дров, распахнула заслонку и, не дожидаясь, пока разгорится, зажгла керосиновую лампу. В тёплом жёлтом свете он показался ей ещё бледнее, ещё мертвее.

Одежду пришлось резать ножом - она не поддавалась, мокрая, задубевшая на холоде, с незнакомыми застёжками, которые Еся не понимала, как расстегнуть: какие-то металлические зубчики, сцепленные друг с другом, и маленький язычок, который не хотел двигаться. Она разрезала куртку, свитер под ней, какую-то тонкую чёрную рубашку, которая обтягивала тело, как вторая кожа. Штаны резала по шву - от пояса до лубка. Ботинки сняла, ослабив шнурки. Носки - толстые, шерстяные, хорошие - тоже мокрые насквозь.

Когда она закончила, он лежал на полу перед печью совсем голый, и Еся впервые в жизни видела голого мужчину.

Она не позволила себе смотреть. То есть смотрела - но не так. Смотрела, как мать учила смотреть на раненого зверя: где ещё раны, где синяки, где переломы. Синяки были везде - на рёбрах, на плечах, на бедре. На правом боку - длинная ссадина, содранная кожа. Кровь. Грязь. Но других переломов, кажется, не было. Рёбра, когда она осторожно надавливала на них, не проваливались. Руки целы.

И кожа - ледяная. Под пальцами - как камень зимой.

Еся вытерла его досуха холщовым полотенцем, растирая изо всех сил - руки, ноги, грудь, спину, - пока кожа не начала розоветь. Перетащила его на свою кровать - это было почти так же трудно, как поднять его на волокушу. Укрыла всеми одеялами, какие были в доме: лоскутным, двумя шерстяными, материной шубой из овчины, отцовским тулупом. Положила к ногам нагретые на печи камни, обёрнутые тряпками.

Он всё равно дрожал. Мелко, непрерывно, всем телом. Зубы стучали. Губы оставались синими.

И Еся вспомнила, что рассказывала мать о тех, кого спасают из снега. Об охотниках, которые замерзают в тайге. О том, что лучшая печь для замёрзшего человека - другой человек. Живое тепло. Кожа к коже.

Она стояла у кровати долго. Минуту? Две? Пять? Смотрела на его белое лицо, на мокрые тёмные волосы на подушке, на руку, бессильно лежащую поверх одеяла, - большую, с длинными пальцами, с ободранными костяшками.

Потом сказала вслух - себе, ему, родителям под берёзами, всему лесу:

- Это не стыдно. Это чтобы он жил.

И сняла с себя всё мокрое, всё до последней нитки, и скользнула к нему под одеяла.

Он был холодным, как речной валун. Прикосновение обожгло её - в первую секунду ей показалось, что она легла на лёд. Еся стиснула зубы, обняла его, прижалась всем телом - грудью к его груди, животом к животу, обвила его руками и одной ногой, осторожно, чтобы не задеть лубок. Уткнулась лицом ему в плечо. От него пахло речной водой, глиной, кровью и ещё чем-то незнакомым, резким и чистым - она потом узнает, что это называется мылом.

Так они и лежали - долго, очень долго, пока гудела печь и потрескивали дрова, пока за окном шумели сосны и ухал Дед.

Постепенно дрожь стала утихать. Его тело под её руками перестало быть камнем - сначала стало просто холодным, потом прохладным, потом… Еся почувствовала, как в нём проснулось тепло. Медленно, будто огонёк, раздуваемый на мокром труте. Дыхание стало глубже, ровнее. Сердце под её щекой стучало теперь чаще и сильнее - тук, тук, тук.

И в какой-то момент он вздохнул - глубоко, прерывисто - и во сне, не открывая глаз, обнял её в ответ. Положил тяжёлую руку ей на спину и притянул к себе, как притягивают к себе что-то давно знакомое и родное.

Еся замерла. Сердце у неё колотилось теперь так, что, наверное, было слышно на том берегу ручья.

- Лида, - прошептал он ей в волосы.

И уснул - по-настоящему, глубоко, спокойно.

Еся лежала, не шевелясь, до самого рассвета. И не спала.

…Утром, когда он всё ещё спал, а лицо его порозовело и губы перестали быть синими, она выбралась из-под одеял, оделась и занялась раной на голове.

Рана была глубокой и длинной - в палец. Края разошлись. Такую надо было шить.

Еся прокипятила в котелке иглу - самую тонкую, какая была, - и моток льняной нити. Нить была особенная: её пряла ещё мать, из льна, который они выращивали первые годы на огороде за баней, - тонкая, гладкая, крепкая, почти шёлковая. Мать вощила её пчелиным воском, чтобы не пушилась. Таких мотков осталось всего три, и Еся берегла их для самого важного.

Сейчас было - самое важное.

Она промыла рану отваром ромашки и тысячелистника. Выстригла вокруг волосы ножницами. И, закусив губу, наложила одиннадцать стежков - ровных, мелких, аккуратных, крест-накрест, тем самым особым швом, которому научила её мать: «шов лесничихи», как она его называла, - узелок, перехлёст и ещё узелок. Сверху - повязка с мазью из прополиса, живицы и барсучьего жира.

Он даже не проснулся. Только морщился во сне и шептал что-то неразборчивое.

Потом Еся села на лавку у печи и наконец-то заглянула в разбитый рюкзак.

В нём было много непонятного. Металлический треножник со сломанной ногой. Какой-то прибор с разбитым стеклом - жёлтый, тяжёлый, с кнопками и короткой антенной. Плоская чёрная пластинка, гладкая, как речной камень, с одной стороны - тоже стекло, тоже треснувшее. Еся нажала на неё - ничего не случилось. Скомканная карта в прозрачной обёртке, вся исчерченная красными линиями и квадратиками. Фляжка. Пачка каких-то сухарей в блестящей обёртке. Нож - хороший, складной. Фонарик.

И маленький непромокаемый кармашек на застёжке, в котором лежала книжечка в бордовой обложке с золотым гербом. Паспорт - Еся знала это слово, у бабы Нюры был такой же, только старый, потрёпанный. Она открыла его.

С фотографии на неё смотрел он - только живой, спокойный, с аккуратно причёсанными волосами, без щетины, в белой рубашке. Взгляд прямой и немного насмешливый.

«Северов Матвей Аркадьевич». Дата рождения - ему было двадцать девять. Место рождения - город Санкт-Петербург.

А под паспортом - маленькая пластиковая карточка на шнурке, с его фотографией поменьше и надписью синими буквами: «ООО "СеверЛес". Изыскательский отдел. Ведущий инженер».

Еся долго смотрела на это слово - «СеверЛес». Она не знала, что оно означает. Но что-то в нём было тревожное - как в крике сойки перед грозой.

Она положила паспорт и карточку обратно в кармашек, а кармашек - на полку, за икону, которая осталась ещё от бабушки, отцовой матери, и которую отец так и не снял со стены, хоть и не верил ни во что.

Потом повернулась к кровати.

- Матвей, - сказала она тихо, пробуя имя на вкус. Оно было непривычным, тяжёлым и тёплым одновременно, как камень, нагретый в печи. - Матвей Аркадьевич. Ну, здравствуй.

Он спал.

А за окном падал первый снег.


Глава 4. Чужой

Сначала был жар.

Он пришёл на второй день - как и предупреждала когда-то мать: «После холодной воды всегда приходит огонь». К вечеру лицо Матвея из белого стало красным, губы запеклись, он начал метаться по кровати, сбрасывать одеяла, бормотать что-то быстрое, бессвязное, на своём городском языке, в котором Еся понимала только каждое третье слово. Дыхание стало хриплым, свистящим, с каким-то бульканьем внутри, - и, услышав его, Еся похолодела: так дышала мать в последнюю зиму.

Лёгкие. Ледяная вода попала в лёгкие.

Она не спала трое суток.

Поила его отваром ивовой коры - от жара, по ложке, раскрывая ему губы пальцами и придерживая голову. Отваром багульника и мать-и-мачехи - от кашля. Растирала грудь и спину барсучьим жиром со скипидаром, который делала сама из сосновой живицы. Ставила на грудь горчичную лепёшку. Обтирала уксусной водой лицо, шею, руки - когда жар поднимался так, что кожа становилась сухой и горячей, как печной кирпич. Меняла повязку на голове, проверяла швы - не воспалились ли, не загноились ли. Проверяла лубок. Переворачивала его, чтобы не залёживался. Подставляла ему посудину, когда было надо, и убирала, - и не думала об этом, как не думала, когда ухаживала за матерью.

Ночами сидела рядом на табурете, держа его горячую руку в своей, и разговаривала с ним - тихо, монотонно, обо всём подряд. О том, что снег идёт уже второй день и, кажется, лёг насовсем. О том, что Тимофей ворует у неё из кладовки сушёную рыбу и думает, что она не замечает. О том, что Дед на своей сосне сегодня ухал как-то особенно задумчиво. О матери и об отце. О Лумбе и о лодке. О книгах. О Татьяне и Онегине.

Она не знала, слышит ли он. Мать говорила: даже те, кто без памяти, слышат голос. Голос держит их здесь, как верёвка держит лодку у берега.

На третью ночь жар достиг высшей точки. Матвей кричал, звал кого-то - отца, Лиду, какого-то Глеба, - спорил с ними, доказывал что-то, требовал. Один раз попытался встать, и Есе пришлось навалиться на него всем телом, чтобы удержать. Он был сильным даже в бреду - она едва справилась. А потом вдруг затих, и дыхание его стало таким редким, что она решила: всё.

Она сидела над ним, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, и шептала - не молитву, она не знала молитв, - а просто:

- Не уходи. Не смей уходить. Я тебя тащила шесть вёрст. Я тебя у ручья вытащила. Ты не имеешь права уходить. Слышишь? Не имеешь права.

Перед рассветом он вдруг весь покрылся потом - крупным, обильным, так, что промокли простыни и подушка. А когда Еся переменила их, обтёрла его тёплой водой и снова укрыла, она приложила ладонь к его лбу - и лоб был прохладным.

Жар отступил.

Еся опустилась на пол рядом с кроватью, прислонилась спиной к её деревянному боку и уснула - сразу, как будто провалилась в колодец.

…Матвей проснулся от запаха.

Запах был странный, сложный, многослойный: дым, сушёные травы, что-то горьковатое, смолистое, древесное, - и поверх всего - тёплый хлебный дух, который бывает только в деревенских домах, где пекут в печи. Он лежал с закрытыми глазами и пытался понять, где находится. Не в палатке - в палатке пахнет брезентом, газовой горелкой и мокрыми носками. Не в машине. Не в гостинице в Петрозаводске, где он жил перед заброской. И уж точно не дома, в Петербурге, где пахнет кофе, пылью от книг и выхлопом с Петроградской набережной.

bannerbanner