Его сильная слабая женщина

– Привет, родная.

Переступаю порог и без раздумий ныряю в горячие объятия по-настоящему близкого человека. И пусть мы не сестры по крови, зато сестры по всему остальному. А еще я – крестная Егорки.

– Ух, какая ты холодная. Давай скорее раздевайся, будем тебя согревать.

Подруга берется мне помогать. Ловкими пальцами в отличие от моих все еще задубевших от мороза – прогретый воздух в салоне такси не особо помог им отойти и согреться – разматывает с моей шеи бесконечно длинный шарф, расстегивает пуговицы на пальто и стаскивает его с плеч.

Пока определяет вещи на вешалку, я наклоняюсь и снимаю обувь.

– Иди, еще раз тебя потискаю.

Не сопротивляюсь. Да и не хочу.

Татьяна снова прижимает меня к себе.

Обнимаю ее в ответ. Расслабляюсь, как только можно расслабиться с человеком, которому по-настоящему доверяешь. И с удовольствием втягиваю в себя легкий цветочный запах Танюшкиных любимых духов.

Ими она, сколько я себя помню, пользуется и не изменяет. А я никогда не мучаюсь с выбором подарка на восьмое марта, зная, что обязательно угадаю.

Так и стоим не меньше минуты.

Маленькая тощая я. И высокая с прекрасными формами, как модель ХХL, Танюшка.

– Похудела же, Юлька! – вдруг ворчливо замечает она. Обхватывает меня за плечи и чуть отстраняет, явно желая получше разглядеть. – Ну так и есть. Посмотри, совсем скелетом стала. Странно, что еще сиськи на месте… – и следом. – Эх, везучая!

Не сдержавшись, прыскаю. А затем и вовсе, немного отстранившись и прикрыв ладонью рот, хохочу в голос. Аж до слез.

Травкина не отстает.

И ведь ладно бы шутка была новой. Так нет, она старая. Еще со времен о-го-го какого дальнего прошлого, когда мы еще девчонками были, и Танюшка все жаловалась, что пусть мы едим одну и ту же морковь, только у нее почему-то от нее неизменно растет нижняя часть тела, а у меня верхняя.

– Да брось, такая же, – немного придя в себя, качаю головой.

Поглаживает по плечу.

– Просто давно не виделись.

А вот это точно.

Я не особо люблю сюда приезжать, мне комфортно в доме Дорохова. И пусть тут трешка, а там всего одна комната, там я расслабляюсь и живу. А эту жилплощадь с удовольствием бы продала… но пока такой возможности не имею.

– Ладно, чего стоим? – спохватывается Таня. – Давай топай в ванную, мой руки и приходи ко мне на кухню. Я салат пока заправлю и стейки по тарелкам разложу. Все горячее и вкусное.

– Слушаюсь, госпожа учителка, – шутливо взмахиваю рукой, прикладывая ее к голове, а затем разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и иду в хорошо известном направлении.

Квартиры у нас с Татьяной зеркальные по планировке. Да и столько лет мы вместе, что все знакомо до мелочей.

– Ого, какой богатый стол, – признаю спустя десять минут, разглядывая всевозможные закуски и салатики, выставленные на красивой скатерти. – Когда ты только успела?

– А вот успела, – подмигивает и кивает на высокий стул. – Садись.

Сажусь.

Не спрашивая, буду ли я, Таня наливает вино по бокалам. Молча пододвигает один ко мне.

– Вкусное. Давай за встречу.

Соприкасаемся с мелодичным «дзинь», отпиваем.

– И правда вкусное.

Терпко-сладкий вкус будоражит рецепторы. Теплой волной скатывается вниз по пищеводу. Согревает. Расслабляет.

Порываюсь было начать разговор, но подруга строго командует.

– Юль, сначала хоть немного подкрепись.

Сама тянется к моей тарелке и разворачивает бумажную лодочку. Аромат сочного стейка, запеченного в духовке под сыром, проникает в легкие и заставляет сглотнуть голодную слюну.

Вот ведь. А думала, что есть не хочу.

Некоторое время отдаем должное прекрасному ужину. И только когда я съедаю половину, Травкина дает «добро» на поговорить:

– Как на кладбище? Все в порядке.

– Угу, – киваю, делая еще один небольшой глоток вина. – Лежат, улыбаются. Я Аленке неваляшку купила.

Рассказываю про поход в магазин.

Таня внимательно слушает, не перебивает. Только под конец уже прищуривается:

– Плакала? Много?

А я даже ответа не знаю.

– Слушай, не помню, – пожимаю плечом, нисколько не лукавя.

Действительно не помню, что там было и как. Время как один миг промелькнуло – это да. А детали…

Мысленно отмахиваюсь и решаю сменить тему:

– Танюш, я жду твоих новостей. Что такое суперское приключилось, что надо через левое плечо плевать и по дереву стучать?

– Санька с Егоркой через две недели возвращаются.

Дрогнувшей рукой откладываю вилку и, сцепив пальцы в замок, чтобы особо не тряслись, уточняю:

– Значит, все действительно хорошо? Без отторжения?

Голос от накатывающий эмоций проседает до сипа.

Травкина смотрит на меня сквозь пелену слез и только, как китайский болванчик, кивает.

– Да, Юлька. Да! Врач говорит, положительная динамика на лицо.

На лицо! Боже, какие чудесные вести!

На месте усидеть невозможно. Подскакиваю на ноги и несусь обнимать подругу. Да и та сама тоже уже спешит навстречу.

Говорят, только у дураков мысли сходятся. Врут. У подруг тоже такое зачастую случается. И глупости всё, что женской дружбы не бывает.

Бывает.

Я точно знаю.

Стискиваем друг друга в объятиях. Ревем, но не от плохих новостей, а от прекрасных. Затем успокаиваем друг друга, поглаживая по плечам и приободряя.

– Рассказывай подробно! – велю, вновь занимая место за столом.

– Да что говорить, Юленька, я ж туплю в этих их заумных фразах. Но суть в том, что сами врачи довольны. Отторжения точно не случилось. И рубцы подправили. Прогноз у них очень хороший. Тьфу-тьфу-тьфу… Нет, конечно, это еще не конец, наблюдать будут. И придется ни раз ездить, но главное, что самое страшное теперь точно за спиной.

– Господи, я очень рада! Очень-очень!

Перехватываю над столом ее ладонь и сжимаю, стараясь передать поддержку.

– Спасибо тебе, Юлёк. Если б не ты… – со всхлипом втягивает воздух.

– Так! Отставить слезы! – обрываю намечающуюся порцию дифирамбов. – Поднимай бокал, будем отмечать замечательное событие.

А оно реально охрененное.

Примерно два с половиной года назад Егорка, мой крестник, будучи четырехлетним веселым сорванцом случайно опрокинул на себя ведро с кипящей водой. Мать Тани по старинке крахмалила белье на газу и не уследила. Ожоги больше семидесяти процентов тела.

Дальше был полный пи..дец. Две недели в реанимации. Каждый прожитый день словно личный подвиг не уйти за грань. Таня с матерью в неадеквате. Сашка в растерянности.

Кое-какая стабилизация. Операция по пересадке вроде бы прошла нормально, выдохнули. И спустя пару недель – новый шок. Отторжение. Заражение.

Халатность врачей, или чертова судьба – уже похрен. Требовались деньги и срочно. Клиника в Израиле готова была принять. Дорохов дал мне все нужные бумаги по зарплате, большущей зарплате, что требовал банк для оформления нужной суммы кредита. Плюс оформила квартиру в залог.

В общем, все получилось. Кредит дали. Такой, как нужно.

Не удивлюсь, если Дорохов все же где-то подсуетился. Захар Тимурович тогда предлагал вложить свои собственные средства, но я отказалась. Фактически мы с ним – посторонние друг другу люди, я только-только выбиралась из собственной жопы, с которой он мне тоже помог, и едва приступила работать после продолжительного перерыва в его доме.

Но все это была сущая ерунда. Главное, Сашку и Егорку мы на лечение отправили… И дело сдвинулось. Медленно, но в правильную сторону. Только быстро закончиться не могло. Ведь мальчик растет, а из-за рубцов и прочего кожа не столь эластична…

Это действительно сложно понять обычному человеку, поэтому я цепляюсь за суть – четвертая операция позади, а результат, как Таня, говорит, отличный.

И это прекрасные новости! Господи боже мой, какие прекрасные!

ГЛАВА 8

Юля

– Кудряш, оставайся. Смотри сколько у меня свободного места. Можешь выбрать любую кровать в любой комнате.

– Спасибо, Танюш. Но все же откажусь.

– А если я тебе свою обожаемую анатомическую подушку отдам? – приподнимает бровь.

Любимая подруга в привычной манере жжет, не теряя надежды оставить меня у себя с ночевкой.

– Прости.

– Да брось, какое прости?! Оставайся, Юль, утром поедешь. А сейчас еще посидим, винцо допьем, после по чайку с пирожными вдарим, еще поболтаем.

Усмехаюсь и качаю головой.

– Куда уж больше, Тань? И так языки до мозолей начесали. Да и утром мне неудобно возвращаться.

Смешно морщит нос.

– Вот ведь вредная, а?!

Но не злится, подкалывает. Следом приобнимает за шею. Кладет голову мне на плечо и, состроив грустную моську, с надеждой заглядывает в глаза.

– Замучила я тебя болтовней, да?

– Глупости не говори… – осекаю, поглаживая ее по спине, – я действительно соскучилась по нашим разговорам. И даже в какой-то мере рада придуркам, – киваю в сторону входной двери, – что дали нам лишний повод с тобой для встречи.

– Точно?

– Абсолютно.

– Ну слава богу.

Выдыхает с явным облегчением и… только потому, что Таня – это Таня, а не кто-то другой, всё же предпринимает финальную попытку добиться своего:

– Ох, Юлёк, ты только глянь в окно, какая там темень жуткая и метель завывает. Бр-р-р… Ну куда ты на ночь глядя попрешься?

Ой, лиса.

Пусть и родная.

Хмыкаю.

– Домой, Танюш. Куда ж еще?

Смотрю на нее прямо, не стремясь спрятать взгляд.

Действительно считаю комнату в особняке своего работодателя единственным теперь домом. Последние три года так точно. Потому что только там ощущаю покой и надежность. Знаю, что те стены, в отличие от стен отчего дома, меня защитят.

Да и высота в новой жизни после гибели Алёнки играет свою роль. Пятый этаж у родителей, конечно, не двенадцатый, что был у Дёмина, но я все равно избегаю лишний раз подходить к окнам.

Иррациональный страх высоты сидит занозой на подкорке.

Не тот, что я боюсь, что когда-нибудь вдруг, поддавшись эмоциям, сигану из окна. А тот, что произошедшее с дочерью вновь и вновь всплывает в памяти. Мне страшно выглянуть в окно и увидеть жуткую картину распластанного на земле тела.

У Дорохова в этом плане красота. Частный дом. К счастью, двухэтажный. Я живу на первом, поэтому фобия как таковая меня не гложет.

– Всё-таки тебе там лучше, – негромко произносит Травкина, внимательно вглядываясь с мои глаза.

Ну а что тут еще добавить?

– Ты и сама понимаешь.

Обнимаю ее, чтобы напоследок напитаться теплом и поддержкой, звонко чмокаю в щеку, а затем отстраняюсь. Достаю телефон и в четвертый раз за день вызываю такси.

Пока машина с еще одним молчаливым водителем – в отличие от утра вечером этот факт меня наоборот радует, так как появляется возможность отдыха для ушей – мчит в сторону дома, переключаюсь на позитивные мысли.

Еще раз проматываю в голове замечательные новости по поводу Егорки, а затем мысленно посылаю Таниному мужу лучи поддержки.

Сашка – молодец. Большой молодец.

Пусть изначально, когда трагедия с Егоркой только случилась, на него напал полный ступор. Он без преувеличения запаниковал и начал жестко тупить, не зная, что делать, как делать, куда бежать, с кем разговаривать. Был мужик, и вдруг превратился в размазню. Даже работу потерял, напоминая своим поведением унылое говно.

Мне в те дни даже казалось, что они с Татьяной не вывезут произошедшего, разбегутся. Точнее, Сашка сольется, сбежит из семьи, испугавшись нарастающих, как ком, проблем. Захочет легкости и свободы.

Почему нет? Таких ветренных мачо по миру пруд пруди. На словах – все герои, на деле – пшик.

Но спустя несколько недель он удивил. Не знаю, что уж в нем щелкнуло, кто дал ему волшебный пендаль, но в один момент он будто повзрослел, взял себя в руки, а после вовсе взвалил все лечение ребенка на свои плечи.

Не фигурально.

Реально.

И это покорило.

Ну сколько, если подумать, мужиков таскается со своими детьми по больницам, а сколько лежит с ними в стационарах, общается с врачами, следит за выполнением предписаний, выхаживает?

Единицы.

И Сашка стал одним их них. Два с половиной года назад как впрягся, так и не отступает. Видит цель и идет к ней бронетанком. Четко, планомерно. Изо дня в день доказывая и окружающим, и себе, что можно одновременно быть и мужиком, и папой. И корона брутала на голове при этом нисколько не шатается.

А еще его несомненный плюс – он не только занимается с сыном, возит его заграницу, проходит с ним реабилитацию, но и работает на удаленке. Благо, айтишники, особенно хорошие спецы, нужны всегда и везде. Вот и он рвет за свой шанс зубами.

И, что меня особо впечатляет, Сашка не жалуется и не попрекает ни Таню, ни ее родителей, что недосмотрели за Егоркой. А вот поддерживает, особенно последних – да.

Машина плавно останавливается перед хорошо знакомым высоким забором. Проверяю в приложении, что оплата прошла успешно, благодарю таксиста, прощаюсь и выбираюсь на улицу.

Действительно погодка не на шутку разгулялась. Метет так, что приходится щуриться, пряча глаза от колких ледяных игл. Опустив голову, короткой перебежкой семеню в сторону входа. Прикладываю «таблетку» к сканеру, дожидаюсь тихого сигнала и распахиваю калитку.

Естественно, охрана выходит из своего домика, чтобы меня встретить. Пусть по камерам они видели, кто подъехал, но протокол есть протокол.

Кивком здороваюсь. По расчищенной еще утром, но теперь быстро покрывающейся застывающей на ветру зеркальной наледью дорожке спешу к крыльцу. Краем глаза ловлю движение сбоку.

Не пугаюсь.

Привыкла, что Айна и Стиф, алабаи хозяина, если не заперты в вольере, всегда подлетают, чтобы поздороваться. Вот и в этот раз собаки не изменяют себе. Тем более, вечерами они всегда свободно передвигаются.

Подбегают. Ластятся.

Улыбаюсь, глажу обеих между ушами. Хвалю, что смелые и умные. Обещаю завтра принести вкусные косточки. Чуть позже провожаю их взглядом, когда они, заслышав короткий тихий свист, уносятся прочь.

Все еще улыбаясь, делаю новый шаг. До крыльца пара метров. И тут нога, как на зло, не встает ровно, а проскальзывает вперед. Взмахиваю руками в тщетной попытке зацепиться за воздух и сохранить вертикальное положение. Следом понимаю, что это я зря.

Попытка не засчитана.

Жду скорой встречи с землей и надеюсь, что повезет – отделаюсь синяком на попе, а не переломом конечности…

– Ох! – выдыхаю, когда встреча так и не происходит, а меня, как пушинку, подкидывают обратно вверх.

– Что ж ты у меня такая не аккуратная, – немного хрипло замечает Стас, прижимая меня к груди и совершенно точно не спеша отпускать.

Улавливаю легкий запах табака, исходящий от его одежды. Замечаю пальто нараспашку. Наверное, вышел на перекур, а тут я…

Дальше мысль обрывается. Нилов так внимательно и вместе с тем жадно меня разглядывает, особенно подвисая на губах, что становится резко не по себе.

А еще жарко. Слишком жарко.

Стараясь казаться спокойной и уверенной, проглатываю готовое слететь с губ: «Я не у вас, а сама по себе» и сиплю безопасное:

– Я в порядке, Станислав Антонович. Можете отпускать.

Как бы не так. Исполнять просьбу он не торопится.

Вместо этого прищуривается, будто действительно ничего не слышал, и вдруг с претензией предъявляет:

– Юля, ты что, пила?

ГЛАВА 9

Юля

– И пила, Станислав Антонович, и закусывала! – слетает с моих губ откровенная дерзость, после которой воцаряется звенящая тишина.

То, что я от самой себя в шоке, понять можно. Четырехлетние отношения с Дёминым не прошли бесследно. Абьюзер приучил, что мужчина главнее, что он всегда прав, а все, что разрешается женщине – молчать, слушать и обтекать. Но! Ни в коем случае не перечить и, не дай бог, особо не эмоционировать.

А я?

Остапа не просто понесло. Можно сказать, предохранители слетели и сгорели к чертовой бабушке. Я позволила себе откроенную непокорность, еще и голос повысила.

Да бывший муж меня за такое тонким слоем бы по асфальту раскатал. И хорошо если только морально. Ведь однажды он слетел с катушек и применил силу.

А Нилов?

А Нилов стоит себе столбом, нагло прижимая меня к своему пышущему жаром и тестостероном крепкому телу, и лыбится. Широко, открыто и так откровенно радостно, будто долгожданный подарок получил. Уже почти не ждал и не надеялся, а тот взял и свалился на него, как снег на голову.

– Ну, если «и закусывала», то, конечно, молодец, Юля, – выразительно мне хмыкает.

Поджимаю губы, чтобы на волне адреналина и остатков винных градусов, бурлящих в крови, еще чего-нибудь не выдать, вот только такое продолжение Стаса не устраивает. Его как раз таки тянет поговорить.

– Надеюсь, хоть не одна откушивала? – ведет темной бровью.

Чего-чего?

– Намекаете, что я алкоголичка, Станислав Антонович? – едва не ахаю.

От дикости предположения меня аж раздувает.

– А ты считаешь, что в одиночку пьют только алкоголики?

Шпарит вопросом на вопрос.

– А вы, значит, считаете иначе?

Нет, у меня это тоже выходит не специально, но… почему-то выходит.

– Вообще-то да, – кивает Нилов.

– Может, обоснуете?

Скрещиваю руки на груди, прожигая его хмурым взглядом.

Очень уж мне интересно его «экспертное» мнение на сей счет, да и на руках, когда тебя держит не кто-то там, а один конкретный человек, о котором как ни стараешься не думать, а все равно думается, находиться оказывается приятно и удобно.

Да что там? Просто очешуительно. Но в этих провокационных мыслях виноваты, конечно же, пара бокалов вина, а не я сама.

– Легко, Юль, – кивает все еще улыбающийся начбез, не подозревая о моих метаниях. – Первое. «В одиночку пьют только неудачники». Это я тебе цитату из романа Паланика «Бойцовский клуб» озвучиваю. К слову, я с ней полностью согласен. И второе, – продолжает, не позволяя себя перебить, хотя я абсолютно не спешу этого делать, – в одиночку пьют интровертные коммуниканты.

– Кто-кто-кто?

Не скрываю недоумения.

– Люди, не склонные и не готовые к общению и, как правило, его избегающие, – разжевывает он мне непонятный термин.

– А-а-а… – тяну, переваривая услышанное пояснение. Несколько раз киваю, компонуя всё ранее услышанное в одну кучку, и в конечном итоге резюмирую. – О-о-о… то есть вы подумали, что я могу относить себя к вот этим вот неудачникам или отшельникам?.. – взмахиваю ладонью и, прежде чем он обязательно подтвердит мой вывод, спешу обрадовать. – Не переживайте, Станислав Антонович, с подругой я была, а не одна.

– С подругой?

– Точно. Вы ее даже видели несколько лет назад, но вряд ли, конечно, помните.

Нилов прищуривается и… в очередной раз удивляет:

– Высокая бойкая брюнетка, которая три года назад была с тобой в клубе? Устроила мне мини-допрос, а после разрешила тебя похитить? Татьяна, кажется, – попадает четко в цель.

Я успеваю лишь кивнуть, а он уже продолжает дальше:

– Юль, я ничего не имею против посиделок в хорошей компании. Отдыхать и расслабляться время от времени требуется всем. Это понятно. Но давай договоримся, что в следующий раз ты обязательно позвонишь мне или на пункт охраны парням и скажешь, что тебя нужно забрать. Они не откажут, я предупрежу.

– Но…

Ведет подбородком, не позволяя перебивать.

– Такси, конечно, лучше частного извоза, да, но, поверь, – выдерживает небольшую паузу, – не панацея от зла. Кто знает, кто сидит за рулем машины? Адекват или вчерашний выпускник психдиспансера. И права у него после экзамена получены или в переходе за бутылку куплены? А еще непонятно, что у него в голове щелкнет, когда он увидит, что ночью к нему в машину садится красивая молодая девушка, немного выпившая, к тому же одна.

Сглатываю, признавая в его словах некую логику… и вместе с тем липкий страх, щекочущий спину между лопатками.

– Вы меня специально пугаете?

– Нет, Юль. Говорю, как есть, потому что знаю статистику.

А меня уже другое цепляет – его озабоченность этим вопросом и поведение такое, будто не просто для тупой блондинки ликбез проводит, а реально хочет достучаться и убедить быть осмотрительней. И я решаю идти ва-банк.

Облизываю пересохшие губы и тихо уточняю:

– Станислав Антонович, вы что же это, за меня переживаете?

Вглядываюсь в его посерьезневшие глаза. Ловлю в них своё отражение… и потому не сразу понимаю, что он немного приседает и, позволяя соскользнуть по своему телу, аккуратно ставит меня на ноги.

Только не там, где подхватил, спасая от падения, на тропинке, а на крыльце возле входной двери.

Придерживает за спину, распластав ладонь чуть ниже талии, и не торопится отступать. Впрочем, я и сама, не известно когда ухватившая его за плечи, никуда не рвусь, стою, смотрю, почти не моргая, и руки не убираю.

Жду ответа.

Ответа, который мне важен.

Кажется, ну, что такого? Переживание – обычная реакция. Распространенная и повсеместная. Но она таковая лишь для членов семьи, родственников и близких друзей.

Нормально, когда родители переживают за детей, когда дети за родителей, братья за сестер и так далее. Но за просто знакомых, коллег по работе, подчиненных мы особо не переживаем. Не рвемся, распрощавшись в конце рабочего дня, ехать и провожать их по домам. Не говорим, позвони мне, как нагуляешься ночью, я обязательно за тобой приеду в любую точку города. Мы знаем, что они где-то есть, но не бредим их защитой.

А Нилов моей?

– Да, Юля. Я переживаю. Твоя безопасность для меня не пустой звук.

Хотела, Михайлова? Получай, – мысленно комментирую его ответ. Но вместо того, чтобы отступить, вновь продавливаю на очередную откровенность.

– Сильно не пустой?

Зачем так поступаю?

Потому что хочу добраться до того предела, когда Стас наконец устанет быть со мной всем таким исключительно положительным, переживательным и надежным. Сбросит маску святого добродетеля и пошлет занудную идиотку куда подальше.

Не потому, что он по итогу плохой и легко сдается. Отнюдь. Нилов – хитрый, умный, упрямый и въедливый до мелочей мужик. К тому же красивый, интересный и обеспеченный. В общем, всем хорош.

А потому что нам обоим так будет легче.

Ну правда. Зачем я ему сломанная? И морально. И физически. Калека, которой проще людям не верить. Или верить лишь до определенного уровня.

Ему нормальная женщина нужна.

Тем более теперь, когда он стал абсолютно свободен, о чем заявил мне не просто открыто, а прямо под нос паспорт сунул, демонстрируя в графе «Семейное положение» штамп с пометкой о разводе.

ГЛАВА 10

Юля

Закрываю дверь в свою комнату, приваливаюсь к ней спиной и некоторое время так и стою. Не шевелясь и не спеша скидывать верхнюю одежду.

«Очень сильно…»

Именно такой ответ дал мне Стас на последний вопрос, после чего распахнул дверь в дом и жестом дал понять, чтобы я заходила внутрь.

Сам следом не пошел.

Так и остался стоять на улице в распахнутом настежь пальто. Но даже закрывшаяся за мной дверь не сумела отсечь того пронзительно взгляда, которым он меня одарил на прощание. Будто клеймо на спине выжег.

И сейчас оно, зудя и пульсируя, – и неважно, что фантом – все больше разрастается и, как в воронку, старательно затягивает в прошлое.

– Нет, не хочу…

Скидывая морок, резким движением отталкиваюсь от дверного полотна и отхожу к шкафу. Стаскиваю с себя пуховик, определяю его на плечики. Шарф идет следом. Дальше избавляюсь от черной водолазки с воротом под горло и теплых шерстяных брюк.

Я такая мерзлячка, что при выходе на улицу зимой выбираю вариант утепляться по максимуму.

«Форс мороза не боится», – точно не про меня.

Последними снимаю носки, бросаю их на стул и, полностью игнорируя свое отражение в зеркале, достаю футболку и спортивный костюм.

Последний – довольно старый, переживший, как говорится, пятьдесят стирок, две весны и гордо подобравшийся к третьей, но такой любимый, что нет никаких сил с ним расстаться. Даже то, что есть новый, качественный и удобный, купленный больше полугода назад, отглаженный и полностью готовый к носке, ситуации не меняет.

Старый словно ближе к телу, а новый… он точно чего-то ждет.

Хм… но чего?

Убрав собственноручно созданный беспорядок и закинув сумку на полку, обуваю балетки, разношенные до состояния любимых тапочек, и выхожу в коридор.

Вроде бы у Тани после всяких вкусностей выпила большую чашку чая, а мне мало и еще хочется. Горячего, крепкого, душистого. С ярко-зелеными листиками мяты и тоненьким, почти прозрачным, кружочком лимона.

А раз хочется, так зачем себе отказывать? Сна всё равно ни в одном глазу.

На кухне в этот час пусто.