Серебро твоих кошмаров

Северное сияние, застывшее в рамках из чёрного базальта, былоединственной дерзостью. Единственной неподконтрольной силой. Ононе вписывалось в эту геометрию из стекла, стали и улыбок.Оно жило. Дышало. Пульсировало и каждый чувствовал всеобъемлющую силуприроды.

На снимке «Дыхание Ночи» малахитовые сполохи клубились, какядовитый туман над фьордом, затягивая взгляд в глубину.На другом «Танец Хель» кроваво-багровые струи рвалисиреневый небесный шёлк, напоминая о какой-то древней, нечеловеческойярости.

Разговоры текли вокруг, как вода.

— Поразительная игра света, дорогой. Чувствуется почти… физически.Как будто от снимков исходит холод, — произнесла дамав платье цвета платины, едва касаясь локтем своего спутника. Её голос былсладок, но в глазах застыл острый, аналитический блеск коллекционера,оценивающего новый актив.

— Скандально дорого, — небрежно обмолвился другой мужчина,делая глоток шампанского, пузырьки которого взлетели, как микроскопическиезвёзды. — Но в этом и заключён гений. Они продаютне снимок, а саму идею того, что у природы есть душа. И для каждогоона открывается по-своему.

Его собеседница, хрупкая блондинка с лицом фарфоровой куклы, задумчивопровела пальцем по контуру стекла, не касаясь снимка.

— Мне кажется, или вот здесь угадывается силуэт? — её шёпотбыл еле слышен, но полон настоящего трепета.

Именно такие нотки в голосах и были главной музыкой вечера. Подслоем гламура и коммерческих расчётов пробивалось смутное узнавание. Люди,привыкшие покупать всё, инстинктивно чувствовали, что это купить нельзя. Можноприобрести бумагу и краску, но не ту первобытную тишину,тот ледяной ужас и восторг, что струился из каждой фотографии. Снимкибыли не украшением. Они были окном. И сквозь них в этотстерильный рай медленно просачивался иной, дикий воздух, пахнущий озоном послебури, ледяным воем метели и холодом.

Ко мне подошёл пожилой коллекционер. Его глаза, будто отшлифованныегодами оценок, пристально изучали не полотно, а меня.

— Арвид, приятно познакомится, — протянув руку, я открыла рот,чтобы представиться, но он перебил. — Вы Аврора.Я знаю.

Не понимаю, польстило ли мне подобное отношение или разозлило,но я не позволила сумбуру негодования разрастись смертельнымвихрем внутри.

— Вы ведь там были. Я имею ввиду не просто снимали.Вы стояли внутри этого смертельного холода. Скажитечестно… — он наклонился ближе, и его дорогой парфюмне смог перебить запах снега, гонимого ветром с вершин. — Оносмотрело на вас в ответ?

В тот миг на другом конце зала кто-то тихозасмеялся. Тот пронизывающий звук рассыпался хрустальной россыпью веселья.Но в моих ушах на мгновение отозвалось иное видение: далёкий,ледяной шепот, которого не могло здесь быть. И я поняла,выставка удалась не тогда, когда пришёл первый чек, а сейчас. Когдасамое циничное общество в мире замерло, заворожённое видением той бездны,где правили иные законы. Где холод — это объятие, а тишина самыйгромкий из голосов.

— Именно это вы чувствуете, когда смотрите на снимкисеверного сияния? — любопытство распирало меня с неистовойсилой. Хотелось понять, что испытывает человек, который не охотился несколькочасов во льдах за шедеврами природы. — Будто северноесияние наблюдает за вами?

Он обернулся к снимкам и внимательно осмотрел каждуюфотографию. Если бы не я распечатывала в проявочной все этикартины, то подумала, что их нарисовал художник. Краски идеальнолегли на полотно. Каждый снимок, словно взломал эту реальность, став чёрнойдырой в ткани мироздания, затягивая взгляд в бездонную геометриюиного мира. Словно не камера запечатлела те моменты, а тот, ктопонимал язык линий и цвета, недоступный обычным смертным.

— Сияние на ваших снимках не струится, а строится.Резкие, почти архитектурные линии ультрамарина и фиалки, рассекаютнебосвод, будто лезвия, — задумчиво ответил Арвид. — Онипересекаются под невозможными углами, образуя замысловатые решетки из хрусталяи фрактальные лабиринты.

— Хотите сказать мои снимки способны загипнотизировать? — удивленноспросила я.

Цвета имели чёткие грани, как у драгоценных камней. Там, где синийсталкивался с зелёным, рождалась безжалостная трещина света. Природапредставала не мягкой и текучей колыбелью жизни. Она являла безупречный,холодный интеллект.

— Определённо да. Ведь в каждом снимке виднеется уникальнаяприрода. «Хорал теней», — вскинул он руку указываяна северную стену. — Похож на застывшую музыку. Я будтовижу те длинные тягучие мазки, которые тянутся через камеру, застываютв кадре, как струны невидимой арфы. Каждая из них имеет объём,бархатистую глубину и сквозь ту толщу угадывается прозрачный силуэтгорного массива.

Его глубокое объяснение тронуло ту маленькую часть моей души, котораяещё теплилась светом. Всё остальное уже давно покрыла холодная, безжалостнаявьюга. И я привыкла ко льду, что царил внутри. Иногда, казалось,я и была тем самым неуловимым сиянием, спрятанным в вечных зимнихльдах.

— Мой ответ да, — выдохнула еле слышно. Арвид повернулсяи приподнял брови, явно потеряв нить нашего разговора. — Ваш вопрос.Ответ да. Я ощущала туманный взгляд сквозь всполохи сияния.

В самый разгар вечера, когда гости, уже одурманенные шампанскими восторгом, погрузились в более оживлённые дискуссии, ко мнеподошёл мужчина.

Одет он был безукоризненно, впрочем, как и все присутствующие,но с каким-то налётом небрежности. В руках держал блокнотс ручкой, но был без камеры. «Том Ларсен, Nordic Arts Review», — былонаписано на прикреплённом к карману бейджике. Встретив его взгляд,я заметила обычную профессиональную улыбку, но в уголках глазскользили острые вопросы, которые он намеревался задать.

— Ваши работы, не просто фиксация явления. В них есть личныйнарратив, — начал он, делая паузу, чтобы оценить моюреакцию. — Почти исповедальный. Особенно в контексте вашейистории.

В тот миг, когда он подошёл, я поняла, это не светскаябеседа, как было с Арвидом. Это экзекуция, к которой Том Ларсенотлично подготовился. Под моим идеальным чёрным платьем, по спинепробежала холодная дрожь.

— Истории? — голос прозвучал ровно, как лёд на озере,но я уловила в нём микроскопическую трещину.

— Ваши работы полны одиночества. Это осознанный выбор?

— Нет, — остро уколола я. — Это диагноз.

— А что вдохновляет вас?

Понимая, что он не оценит и доли тех чувств, которыея испытываю, выходя на охоту за северным сиянием, ответилаиначе.

— Я снимаю природу, Том Ларсен. А природа безлика.

— Возможно.Но фотограф — нет, — он подошёл ближе, понизивголос до конфиденциального тона, который был хуже любогокрика. — Мои коллеги из архива проделали большую работу. Вашотец, тоже был фотографом-натуралистом, а мать геологом.Вы потеряли сразу обоих родителей в ужасной лавине снегав Мурманске. Это вдохновило вас стать охотницей за северным сиянием?

Воздух вокруг нас сгустился. Напряжение витало вокруг, но я не показываласвоих эмоций. Я глыба льда та, что может треснуть,но не сломаться. Звон бокалов, смех людей, всё отступилона второй план. Я смотрела на блокнот Тома Ларсена,он сжимал его в нетерпении записать все откровенные ответы.И как правило исказить большинство из них.

— Не касайтесь моей семьи, — слова прозвучали тихо,но с такой силой, что улыбка на лице журналиста дрогнула.

— Я не пытаюсь причинить вам боль. Я хочу понять. Вашотец умер в экспедиции, когда отправился в Мурманск. Возможно личто вы тоже одержимы феноменом поймать в объектив своей камерыпульсирующее сердце Авроры Бореалис? Ваши снимки не простоискусство — это поиск. Или может дажеобещание? — он наклонился ближе. — Что вы надеетесьтам увидеть? Его призрак?

В тот миг, когда Том Ларсен произнёс свой заключительный вопрос, лёдвнутри меня взорвался.

— Думаете, вы первый, кто копается в техархивах? — голос звучал низко и опасно. Я большене пыталась его контролировать. Злость поднималась внутри, жгучаяи ясная, как спирт. — Думаете, ваши дешёвые намёки могутобъяснить хоть что-то? Видите на этих стенах «поиск»? Значит, вы ошибаетесь.

Я нагло шагнула к нему, нарушая личные границы, и заставляяжурналиста отступить к одной из фотографий той, где сияние напоминалозубчатую пасть.

— Это не крик в пустоту, Том Ларсен, а ответ. Тот, котороговы так боитесь. Ночами ворочаетесь в своих безопасных кроватях, потому чтоинстинкт подсказывает: мир не ограничивается тем, что можно потрогатьи описать в вашей газете. Вы спрашиваете про мать? Про отца?Ищите. Копайтесь в бумагах, а я буду смотретьтуда, — моя рука резко, почти яростно рванула в сторонугигантского отпечатка, где свет был похож на застывшийкрик. — Где кончаются ваши архивы и начинается правда. Поверьте,она не для блокнотов. Она сжигает душу. И память.

В его глазах промелькнул испуг. За ним появился лихорадочныйблеск. Он готов был записать каждое слово, что так легко вырвализ меня, закидав своими вопросами. Единственная тема, которуюя никогда не обсуждала и не упоминала, мои родители. Это мояахиллесова пята и я с такой лёгкостью позволила этому надутомуболвану вызвать мои эмоции.

Резко выдохнув, отступила в сторону. Злость яркаяи ослепляющая, медленно осела внутри, оставляя пустоту и горечь.Поставив бокал шампанского на поднос проходящего мимо официанта, злобнопосмотрела на Тома Ларсена.

— На этом наше общение окончено. И если в вашей статьепоявится хоть один намёк на мой ответ вы поймёте, что значит иметьдело не с той темой для репортажа. Это не угроза,а предупреждение.

Развернувшись, я ушла, оставив его созерцать мои фотографии. Я надеялась,в той атмосфере под пристальным взглядом ледяных яростных сияний он ощутитсебя ничтожно маленьким, а свои вопросы невероятно бестактными. Том Ларсенискал скандальную историю о боли, а в итоге столкнулсяс гораздо большим — с тишиной, которая только что говорилас ним голосом ледяной бури.

Мне потребовалось несколько долгих минут, чтобы прийти в себяи вернуться в зал. Каждый гость хотел поговорить о снимках.Выразить своё восхищение или же раскритиковать мои труды. Всете слова лились через меня. Я не запомнила ни одного лица.И только стоя у фотографии «Предел Холода» осознала,насколько разрушительна может быть ярость, если противник знает нужные болевыеточки.

Этот кадр получился почти целиком чёрным-белым, за исключениемнескольких штрихов. Сияние здесь было не цветом, а рельефом. Оновыглядело как гигантская ледяная стена, вздыбленная тектоническим сдвигом плит.Холодные глыбы света, выстроенные в хаотичном порядке, отбрасывалиидеально чёрные колючие тени. И лишь в самой глубине тлелединственный отблеск цвета, тусклое умирающее золото, словно последний уголёкв пепле. Этот снимок не завораживал, он подавлял. Напоминал, чтоза всей той красотой, стоит абсолютный безмолвный гнев природы.

Усталость навалилась на меня внезапно, как лавина. Я ощущала себябезмолвным снеговиком, закутанным плотным коконом снега.

— Это не красота заката, которую можно приручить взглядом, — тихосказал Леон, мой неизменный спутник в погонеза сиянием. — Это красота формулы, столь же совершеннаяи бездушная, как уравнение.

Я улыбнулась измученная и предельно уставшая. Леон прижал меняк себе и повёл через зал. Так он делал всегда, когдазаканчивалась выставка. Именно это шествие, когда гостей уже не осталосьи нас окружала тишина, а со стен взирали пугающе-завораживающиеснимки, была для него апогеем всей выставки.

— Каждый, кто сегодня присутствовал здесь, почувствовал себяне зрителем, а исследуемым объектом.

Я была с ним согласна. Казалось, каждая фотография наблюдалаза залом холодным, аналитическим взглядом, фиксируя мельчайшие оттенкинашего восхищения, страха и непонимания. Они словно ждали,когда кто-нибудь осмелится сделать шаг вглубь той ледяной геометрии,откуда невозможно вернуться.

— Ты как всегда весьма красноречив, — прошептала я.

— Прости, что не успел.

— Ты не должен, — понимая, что Леон имеет ввиду бестактныйдопрос журналиста, ответила я.

— Но я чувствую свою вину, Ари. Вижу отголоски болив твоих глазах и не могу никак повлиять на это. Повернутьвремя вспять и спасти тебя от этого монстра.

Тихо рассмеявшись, я позволила Леону толкнуть дверь и вывести насна свежий ночной воздух.

— Ты ведь знаешь, что не мой рыцарь, правда?

— Я знаю, ты ищешь ледяного принца, который будет недоступен,как крепость. И даже твоя очаровательная улыбка не сможет разбитьту холодную броню, — шутливо ответил Леон. — А воти наше такси.

***

Мёртвые девушки не дрожат. Это первое, что я поняла, когдаоказалась в кромешной тьме.

— Ты проснёшься, когда он захочет, — в тот жемиг мягко шепнул ветер.

Я открыла глаза и сразу поняла, что сплю, ведь в реальностине бывает такого холода. Ледяные иглы впивались в кожу. Тело былоскованно настолько всепоглощающим холодом, что даже лёгкие кристаллизовалисьпри каждом вдохе. Я лежала на чём-то твёрдом и гладкомне снег, не земля. Лёд. Гробовой лёд.

Снег кружил в бешеном танце, а где-то в чёрной вышинепереливалось северное сияние, будто кто-то разорвал небои сквозь ту рану сочился свет.Кровь в моих жилах застыла, но сердце… сердце билось. Медленно.Тяжело. Как будто кто-то сжимал его в ледяном кулаке. Надо мнойплясали мёртвые огни. Северное сияние, но не то, что я снималана камеру. Это казалось больным: фиолетовые прожилки пульсировалив чёрном небе, как вены в глазах умирающего.

— Где я? — потрескавшимися от холода губами шепнула,но в ответ услышала только вой метели.

Всполохи сияли ярко, но в них будто не хватало красок.Из снежной пелены вышли олени, но не те, которых я привыклавидеть в ледяной пустоши городов. Эти были большими, с рогами,напоминающими ледяные кинжалы, а в глазах горели чужие звёзды.

— Аврора, — голос пришёл изнутрименя. — Ты проснулась.

Я попыталась подняться, когда осознала, что ладони прилиплико льду. Дёрнув руками, услышала влажный хруст. Поднявшись, посмотрела наземлю заметив на ней кровавые следы своих ладоней. Боли не было, только странное оцепенение,медленно поднимающееся по рукам.

Я осознавала, что это сон, но почему всё казалось настолькореальным, будто это тот мир, в котором я живу? Я чувствовалаэмоции: страх бродил по крови, как будто выпила слишком много шампанского.Пытаясь проснуться, ощутила тот самый укол ледяного страха, когда из тьмывыступил высокий силуэт.

— Кто вы? — прохрипела скованно. — Где я?

Тени медленно расступились, будто после сильной бури, оседая на землю.Я вглядывалась в тот силуэт, пока не поняла, что смотрю намужское лицо. Оно было прекрасно и ужасно одновременно, будто высеченоиз чёрного льда. Глаза голубые, как самые чистые ледники в Арктике.Позади мерцал плащ, сотканный из морозного тумана.

— Аврора, — произнёс он моё имя, и его дыханиепревратилось в кристаллы, зависшие в воздухе. Голос пришёлсо всех сторон сразу. Не звук, вибрация, заставляющая зубы нытьот холода. — Ты наконец вернулась.

Я хотела спросить: «Куда? Когда? Почему?», но язык примёрзк нёбу.Мужчина подошёл ближе и протянул руку. Его пальцы сжали моё запястье, и кожаот того прикосновения, покрылась инеем.

— Семь веков я ждал. Семь веков твоя душа блуждалаво тьме, — его губы, синие от холода, почти коснулись моих. — Но теперьты снова моя.

Когда его поцелуй коснулся моих губ, я вспомнила.

Первую смерть.

Первую боль.

Первое предательство.

И поняла, чтобы выжить, мне вновь придётся умереть.

Звон будильника, такой далекий и надрывный прорвался сквозь полотнореальности. Открыв глаза, я поняла, что лежу в своей кроватинакрывшись одеялом и дрожу от холода. Ноги ледяные, зубы стучат,а на руке в том месте, где меня коснулся ледяной владыка тьмы,был ожог.

Пришлось принять долгий горячий душ, прежде чем я смогла спокойновдохнуть, не стуча зубами. Выйдя из ванной, присела за столик,на котором уже стояла дымящаяся чашка кофе и лежала утренняя газета.Конечно, вышла новая статья от Тома Ларсена.

На главной странице моя фотография и должна признаться довольноужасная. Я стояла в пол оборота и внимательно наблюдалаза людьми, которые оценивали снимки северного сияния.

«Призраки в объективе.Искусство, как невроз».

Том Ларсен, Nordic ArtsReview

«Вчера вечером в Осло состоялось событие, которое светская хроникапоспешила назвать „триумфальным возвращением“. Фотограф, Аврора Бореалис, представила серию работ „Неистовый Покой“, снимки северного сияния, которые уже окрестили „гипнотическими“ и „глубинными“. И они действительногипнотизируют. Но вопрос в том, чем именно. Искусством или откровеннойдемонстрацией незаживающей психической раны?

За каждым гением стоит его демон. За Авророй Бореалис их целых два.Её отец, талантливый фотограф Георг Бореалис,вместе с женой Элис и их дочерью Авророй отправились в экспедицию. Апатиты, весьма специфический и грозный город. Его непредсказуемая природа льда не напугала молодую семью, ведь там открывалось поистиненевероятное зрелище на северное сияние,называемое „сердцем полярной ночи“, которую ещё никому не удалось заснять на камеру. Семейная охота за северным сиянием оставила шестнадцатилетнюю Аврору сиротой.

Но что делает девочка, оставшаяся одна? Она не отворачивается от места, которое забрало её родителей. Напротив, одержимо возвращаетсяк нему. Не с цветами на могилу, а с камерой. Её биография — это маршрут по всем точкам, где можно поймать северное сияние. На её официальном сайте нет ни слова о семье, только лёд, небо и этот зловещий, пульсирующий свет.

И вот мы видим плоды той одержимости на стенах престижной галереи. Да, технически безупречно. Да, цветазавораживают. Но присмотритесьповнимательнее к этим снимкам. Разве этопейзажи? Нет. Это портреты внутреннего состояния. На снимке „Хорал Теней“ кровавые прожилкисвета, похожи на разрывы на холсте неба или на душе самой Авроры? А в „Анатомии сияния“ центральная воронка света слепа и ненасытна. Похожа на незаживающую рану, зияющую пустоту утраты.

После выставки, АврораБореалис любезно согласилась на краткую беседу. На вопрос о связи её искусства с личной трагедией, она отреагировала вспышкойнеоправданной агрессии.

„Не касайтесь моей семьи“, — прошипела АврораБореалис.

Её обычно спокойное лицоисказила гримаса настоящей ярости. Когда же я осторожно намекнул на возможный „поиск“ или даже надежду на „общение“ через эти аномалии в небе, реакция была истеричной. Аврора начала говорить о каких-то „ответах“, которые она получила, и „правде“, что сжигает душу.

Звучит романтично? Иликак симптом похожий на шизофрению?Мы привыкли, что искусство рождается из боли, но есть тонкая грань междусублимацией и фиксацией на травме. Аврора Бореалис не просто снимает природу. Она, как загипнотизированная,смотрит в ту самую бездну, что поглотила её мать, с наивной и пугающей верой в то, что бездна может ей ответить. Она проецирует свою невысказанную боль, гнев и, будемоткровенны, детскую надежду на чудо, на холодную плазмуатмосферных явлений.

Её работы покупают за десятки тысяч долларов. Их называют „провокационными“ и „глубокими“. Но давайте называть вещисвоими именами. Перед нами дорогостоящая, красиво оформленная арт-терапия. Трагедия,упакованная в багет из чёрного дерева и проданная с аукциона, какэкзистенциальное высказывание.

Талант? Несомненно. Но какой ценой? И когда эта молодая женщина наконец снимет „последний кадр“, который даст ей иллюзию ответа от призраков прошлого? Что будет с ней, если этого ответа не последует?Её искусство кричит о потере. Жаль, что его слышат только кошелькиколлекционеров, а не психотерапевты».

Дочитав ту биографию, показалось не я была её главной героиней.Будто не мою жизнь описали и выставили на всеобщее обозрение.Та ядовитая статья, построенная на полуправде, жалила куда сильнееоткровенной правды. От злости я сжала в руках газету, а послепорвала на мелкие клочки, но этого мало было. Выйдя на балкон,я сожгла бумагу и смотрела, как огонь пожирает чёрные буквы.

Глубокая, язвящая обида плескалась внутри, как нарастающая буря. Чувствопредательства и злости, обуяло меня изнутри и рвалось наружу. Моюболь вывернули наизнанку, назвав шизофренией, а искренний поиск истерикой,и выставили на всеобщее обозрение только для того, чтобы побитьтиражи и получить прибыль.

Несомненно, та спекулятивная статья оттолкнет некоторых ценителей моеготаланта. Других же привлечёт, ведь скандал всегда подогревает интереспублики. Кто-то начнёт видеть в моих работах именно то,о чём так красноречиво написал Том Ларсен — убитую горемдевушку, отчаянно желающую найти призрак своих родителей.

Глава третья. Химия тьмы

За окном моей квартиры в Осло медленно гасли огни ночного города,поглощаемые туманной дымкой. В обычные безоблачные дни в фьордевиднелась карта неба. Маленькие созвездия и луна, что сияла ярче солнца.

Внутри царил стерильный порядок, нарушаемый лишь одним островкомтворческого хаоса широким столом, заваленным снимками северного сияния. Какодна из охотников за «сердцем полярной ночи» я побывалаво многих странах, но так и не смогла поймать нужный кадр.Радовало то, что и другим это было не под силу. Я стояла передпробковой доской и прикалывала на неё фотографии. На левой руке,от запястья до локтя протянулась линия из седыхшрамов — это память о падении в ледовую трещину в Гренландии,три года назад.

Пёстрое разнообразие цветов северного сияния, будто неоновая вывеска, билипо глазам. Десять снимков и на каждом было слишком многозелёного. Зелёный — это тоска. Почему они тосковали? По теплу?По людям, которые забредали в те края крайне редко? Или жетоскую я, а эти фотографии, просто зеркало?

Я прищурилась, отступая на шаг назад. На одномиз снимков в левом нижнем углу, уловила едва заметную аномалию илито был световой блик. Открепив фотографию, подошла к столу, включилалампу с увеличительным стеклом и присмотрелась. Та теньнапоминала очертания разветвлённых рогов. Даже для самого старого самца-оленя ониказались огромными. Реальность ли это или дефект плёнки? А можетпросто галлюцинация?

После той откровенно-выдуманной статьи Тома Ларсеная не спала несколько ночей, вглядываясь в снимки северногосияния, сделанные в Норвегии. Думала о тех сказках, которые так многораз рассказывал папа и не могла найти ответ. Да, я объездиламного городов, но вот куда не могла вернуться — этоАпатиты. Место, в котором потеряла своих родителей. И каждый раз,когда слышала о местонахождении других фотографов, именно там,замирала, ведь поймать снимок «сердца полярной ночи» можно былоименно в Апатитах.

Чем больше всматривалась в то мнимое отражение, тем глубжепогружалась в транс. Будто эти снимки могли загипнотизироватьи ошеломить своей откровенно-кровавой тайной.

Зазвонил телефон, но я не сразу услышала его тихую трель.Вынырнув из омута прошлого, бросила взгляд на экран и тиховздохнула. Галерист Йёрген, устраивал для меня самые масштабные выставки.

Его приветствие грубоватое и спокойное, пробудило во мне чувствовины.

— Ари, привет. Ты посмотрела контракт от шведов? Телефонныйгигант хочет серию «Холод и технологии» для своего нового офиса.Хорошие деньги без риска для жизни.

Я провела рукой по лицу, чувствуя знакомую тяжесть в висках.Без риска для жизни? Серьёзно? Тогда в чём вся суть охоты? Йёргенпрекрасно понимал, что, отправляясь на очередную вылазкуза фотографиями, я могла не вернуться.

— Йёрген, я ещё не готова, — взгляд вновь вернулсяк тем гипнотическим снимкам, в которых было так много зелёного. — У меняпроект.

Тишина, как тонкая паутинка, протянулась между нами. Я буквальночувствовала, о чём думает Йёрген.

— Проект, который не продаётся, — мягко упрекнулон. — Я верю в тебя, но вера не оплачивает арендулаборатории. И твои поездки. Что происходит? После выставки в Осло ты, какв воду опущенная.

О том, что он, без сомнения, читал статью Тома Ларсена, не былои речи. Йёрген прекрасно понимал мои чувства, но как истинныйценитель искусства просто не обращал внимания на чужие судьбы.В общих чертах Йёрген знал мою историю, но никогда не пыталсявыведать детали.

— Я устала и у меня мигрень.

— Мигрень лечат таблетками, а не риском замёрзнутьв какой-нибудь дыре на краю света, — в его голоспримешалась нотка горечи. — Может, не надо тревожить прошлое?

В голове пронеслась шальная мысль и я была согласнас Йёргеном. Не надо. Но те духи уже давно тревожили меня.Каждую ночь. И каждый день. Зов не в Апатитах. Зов во мне.

— Это не духи, Йёрген. Это незаконченное дело.

— Семейное? — в голосе прозвучала редкая для негоосторожность.

— Да, — тихо выдохнула, крепко сжимая пальцы вокругтелефона. — В каком-то смысле.

— И всё же я настаиваю, чтобы ты ознакомиласьс предложением шведов. Это не просто слова и цифры, Ари. Этохорошее будущее, а не…

Он резко осёкся, явно понимая, что сболтнул лишнего. Сжав зубы,я тихо прорычала в трубку: