Серебро твоих кошмаров

Нура Рид

Серебро твоих кошмаров

Глава первая. Норвегия

Если ты фотограф твоя первая камера – это глаза.

Ночь в Норвегии, застывшая между бескрайней темнотой и призрачным свечением на горизонте, производила впечатление жуткой страницы из сказки. Воздух был кристально чист. Каждый выдох превращался в густое облако пара, оседающее инеем на ресницах. Вокруг безмолвие, нарушаемое лишь редким потрескиванием снега под собственным весом и далёким воем ветра в горах.

Минус тридцать градусов по Цельсию – это не просто цифра. Это острое, пронизывающее ощущение, которое заползает под одежду, сковывает пальцы, делает металл камеры обжигающе-ледяным. Даже через толстые перчатки я чувствовала его укус. Штатив стоял неподвижно, но казалось, что и он дрожит от мороза. Лицо немело, кожа стягивалась. Каждое движение требовало усилий, будто тело превращалось в хрустальную статую, которая вот-вот треснет.

Я стояла по колено в снегу. Пальцы в перчатках онемели от холода. Я не двигалась уже час. Ждала, когда сияние разорвёт небо. Ветер завывал как волчица, потерявшая своих детей. Ледяные иглы снега резали лицо, пока в ушах у меня звучал шум радиостанции. Я записала его на старом телескопе в Мурманске. В термосе уже остывший кофе, я всегда забывала пить его во время сьемки.

Полночь. Небо чёрное, как смоль, но уже начинает подёргиваться бледно-зелёными прожилками. Северное сияние ещё робкое, но оно здесь, пульсирует, как живое. Разливается по небосводу жидким светом.

Камера на заиндевевшем штативе трещит от холода. Я не чувствую пальцев, лишь жгучую боль в лёгких при каждом вдохе. Северное сияние сегодня неестественно зелёное, как разлагающийся фосфор.

– Ещё три минуты выдержки… – прошептала я, прилипнув губами к металлическому видоискателю.

Ветер принёс запах больничного антисептика, хотя вокруг меня царила безмолвная, ледяная тундра. Приходилось терпеть жгучий холод, осознавая, что вскоре в моих руках окажется очередное чудо природы. Плёнка дорогая, время ограничено, а сияние неуловимое и капризное, как дитя.

– Ещё немного, ещё кадр, ещё секунда, – повторяю про себя, стискивая зубы, чтобы не стучали.

Глаза слезятся от ветра, но я не моргаю, боюсь пропустить момент, когда небо вспыхнет по-настоящему. В голове мелькают обрывки мыслей: «А что, если сегодня не будет сильнее? А если плёнка замёрзнет? А если я сама замёрзну?»

Но тут же звучит упрямое: «Нет, я должна это заснять. Это важно. Это… последний шанс».

Пока камера тихо щёлкает, а сияние медленно разгорается, я думаю о том, что где-то там, в тепле, люди пьют горячий чай у камина и даже не подозревают, какое чудо творится над их головами. А я здесь, на краю мира, одна со своим упрямством и камерой, ловлю свет, который, может быть, уже давно погас где-то в глубине космоса.

И это того стоит. Даже если пальцы потом отогревать целый час. Даже если плёнка окажется пустой. Даже если… Небо внезапно вспыхнуло изумрудным пожаром, и я задержала дыхание. Вот оно.

Над чёрными зубцами гор, где тьма срастается с небом, разверзлись врата иного мира. Холодный ветер шепчет древние заклятья, а в вышине, будто призрачная паутина, заколеблется северное сияние. Мертвенно-зелёные сполохи извиваются, как духи забытых грешников, просачиваясь сквозь бархат ночи. Лиловые отсветы, словно синяки на теле небес, пульсируют в такт незримого сердца. Порой вспыхивают кроваво-алые прожилки, будто сама вечность истекает кровью. Тени двигались неестественно, будто не люди, а что-то другое подняло головы к этому мерцающему безумию. Воздух звенел ледяным гулом, наполненным шепотом: «Они близко…»

И тогда я понял это не просто свет. Это взгляд. Чьи-то бездонные, холодные очи, взирающие на меня из глубин космоса, где нет ни времени, ни милосердия. Затвор непрестанно щёлкает. Я пытаюсь уловить каждый всполох, каждую новую прожилку сияния, зная, что в проявочной буду сходить с ума от нетерпения. А после часами изучать каждый цвет, что красивой ломанной полосой, появлялся на тёмном небе.

А потом тьма сомкнулась вновь. Я уже не чувствовала своего тела. Руки онемели настолько, что собрать камеру и сложить штатив казалось невыполнимой задачей. Кажется, я провозилась несколько часов, пытаясь заставить замёрзшие руки аккуратно, чтобы не повредить камеру и снимки, сложить всё в сумку и направиться к дому.

Мысленно, я вновь и вновь прокручивала каждое мгновение в голове, пока пробиралась через толщу снега. Дорожки давно замело, потому приходилось прилагать максимальные усилия, чтобы идти вперёд. Кровь в моём теле, кажется, заменили на лёд и теперь не тепло текло по венам, а холодная жидкость северных айсбергов.

Дверь скрипнула, когда я её толкнула, петли слегка подмёрзли. Тёплый воздух домика укутал моё продрогшее тело, словно одеяло, но я ещё долго буду помнить колючий холод. Сбив снег с ботинок, склонилась, с трудом развязывая шнурки, окоченевшими пальцами.

Хозяин домика, в котором я сняла комнату на эти выходные, пожилой норвежец с седыми усами и спокойными глазами, выглянул из кухни.

– Поймала своё сияние? – спросил он без насмешки, понимая мою отчаянную жажду охоты.

Я только кивнула, всё ещё не в силах разжать зубы.

– Сейчас принесу чай, – коротко сказал он и исчез.

Присев на старый стул, мысленно, я заставляла своё тело отогреться. Желала почувствовать, как горячая кровь, что застыла в венах, побежит к сердцу и обратно, согревая конечности. Лейф сунул мне в руки дымящуюся чашку с чаем. Сверху плавали какие-то ягоды и травы. Глубокий землистый аромат напомнил мне хвойный лес высоко в горах. Подув, разогнала облачка пара и немного пригубила. Терпкий, с лёгкой горчинкой вкус, удивил. Казалось, я глотнула жидкое олово.

– Что это за ягоды?

Лейф усмехнулся, вокруг глаз собралась паутина из морщин.

– Можжевельник, цветы таволги, шиповник. Здесь нет заварки, как привыкли многие, только сбор трав и ягод, которые мы заготавливаем на зиму.

– Очень вкусно.

Он усмехнулся и покачал головой, как это часто делали люди его возраста. Они знали о жизни настолько много, что порой казалось, я ещё дитя. Жить в таком отдалении от города, не иметь рядом магазинов и помощи, казалось сумасшествием, но именно этим мне и нравились подобные деревушки. Численность не более двухсот человек. Несколько десятков домов, расположенных рядом друг с другом и тишина. Здесь не было городских огней, которые мешали увидеть северное сияние и звёзды. Здесь всё казалось другим, будто я переносилась в прошлое, где приходилось выживать. Просидела я с чаем долго, пока не почувствовала, как щёки раскраснелись. Скинув тёплую парку, я прошла на кухню, где пахло корицей и тушёной бараниной.

– Садись, – скомандовал Лейф, сунув мне новую кружку.

Та смесь с обжигающим глеггом в этот раз с ромом, не для согрева предназначалась, а для отогрева. Пальцы постепенно розовели, и боль от возвращающегося кровотока была почти приятной.

Хозяин молча поставил передо мной тарелку с фориколем, традиционным норвежским рагу. Лейф говорил мало, но в его молчании не было неловкости. Он понимал, я пришла не за разговорами. Сейчас я была охотницей, жаждущей заполучить новую порцию кадров с северным сиянием.

– Плёнка не треснула? – спросил Лейф.

Его вопрос заставил меня встать. Вернувшись в прихожую достала камеру и проверила.

– Хорошо, – оценив, произнёс Лейф. – Значит, сможешь проявить.

Выдохнув напряжение, на секунду сковавшее тело, я вернулась на стул возле камина и вдохнула тёплый аромат специй, витавший в комнате. Сделала несколько осторожных глотков глегга, чтобы не обжечься. Желание отогреть лёд внутри, было настолько сильным, что хотелось в тот же миг принять обжигающе горячую ванну. Но это могло подождать. На первом месте всегда фотографии. Я жаждала проявить сделанные снимки и посмотреть какой чудо-узор на этот раз нарисовала в небе природа.

– Можешь воспользоваться комнатой на чердаке.

– Там темно?

Лейф какое-то время молча наблюдал за мной, будто раздумывая говорить или нет, после чего пожал плечами.

– Я когда-то и сам занимался этим. Гонялся за северным сиянием в поисках самого невероятного снимка, который подарит людям истинную красоту природы.

В тот момент, когда он признался, мои глаза загорелись нетерпением.

– Не спрашивай, я всё равно больше ничего не расскажу. Иди, прояви свои снимки.

Столько вопросов роилось в голове, но по его взгляду было понятно, Лейф не шутит. Он отвернулся к плите давая понять, что разговор закончен. Разочарование на мгновение охватило мою душу, но я уважала его решение.

Взяв камеру, поднялась на чердак, в крошечную тёмную комнату. Лейф не лгал, здесь всё было заставлено старым оборудованием: штативы, разной высоты и размера, камеры, но ни одного снимка. Всё давно покрылось пылью, отчего я испытала толику грусти. Освободив себе достаточно места, достала баночки и принялась разводить химикаты в ванночке. Руки дрожали, не от холода, а от дикого волнения.

Свет красной лампы был таким мягким, почти мистическим, когда я погружала плёнку в проявитель. Вот где творилась настоящая магия, в реальном мире цифровых технологий. Здесь рождались образы, поначалу размытые тени, после чего появлялся контур гор и наконец… небо.

Зелёные, сиреневые, голубые волны испещрили большое полотно, словно художник рисовал кистью те ломанные линии. Они плыли по чёрному фону, как живая река. Кадр за кадром, сияние то яростно вспыхивало, то стелилось тонкой дымкой.

Я не сразу осознала, что снимки испорчены. Проявитель стекал в раковину чернильными каплями, пока я разглядывала полосы на негативах пленки. То было не сияние. Не горные силуэты. Не следы на снегу, которые должна была запечатлеть камера на автоспуске.

Вместо этого виднелись чёрные, как смоль разводы, будто кто-то провёл пальцем по сырой эмульсии. В одном месте нечёткий контур, похожий на плечо. В другом, нечто напоминающее склонённую голову. Как будто кто-то стоял за моей спиной всё то время, пока я, дрожа от холода, настраивала выдержку. Но я помнила, что на пустынном плато не было ни души.

Последний кадр оказался самым ярким. На нём, в правом нижнем углу, едва заметно, проявился силуэт. Мой собственный. Я стояла на фоне северного сияния, маленькая, почти потерянная в той бескрайней, холодной пустыне льда. Нечто вязкое и страшное прошлось по моей спине. Как такое могло произойти? Я ведь не выходила за пределы камеры, оставаясь созерцать сияние возле объектива. Как я могла попасть на снимок?

От страха, поднимающегося волнами в душе, меня спас Лейф.

– Получилось?

Обернувшись, я посмотрела на него, не зная, что ответить. После нескольких минут раздумий, пригласила его войти и показала снимки. Лейф не выглядел удивлённым, внимательно изучая каждый кадр. Я не могла прочесть выражение его лица, но казалось, он видел нечто подобное раньше.

– Теперь ты его часть, – прошептал он настолько тихо, что я не поняла, кому были адресованы те слова.

Но в голову пришла ужасающе-прекрасная мысль, я не только запечатлела сияние, а отдала ему что-то своё. Может, то был холод, что намертво въелся в мои кости. Или неутолимая жажда исследования нового. Поиски того самого сияния, которое захватит своей красотой каждого человека. А может я просто доказала, что даже в минус тридцать гарусов, можно поймать сияние.

– Возможно, пленка старая или бракованная, – ответила я, пожимая плечами, но чувство страха никуда не ушло. Оно затаилось внутри, ожидая своего часа. – Или засвеченная была.

Произнеся всю ту ложь, я осознала, что плёнка была свежая. Я купила её в Осло, в герметичной упаковке.

– Пойдём.

Развесив снимки, оставила их сохнуть и спустилась вниз.

– Зачем именно ты приехала? – спросил Лейф.

– За легендой, – посмотрев ему в глаза, ответила честно. Легенда, о полярной ночи, которую я слышала миллион раз перед сном от папы.

Он протянул мне недопитый бокал и отвёл взгляд. Голос Лейфа казался глухим, будто его глотку наполнил вязкий дым.

– Здесь, за снегом, есть другой край. Не страна, не царство, а словно отражение в ледяном зеркале. Там всегда царит ночь. Там сияние не гаснет никогда, а вместо солнца бледный глаз луны, застрявший в ветвях чёрных елей.

Лейф присел и накинул на свои колени тёплый клетчатый плед. Его узловатые, как корни пальцы, сжали подлокотники.

– Между соснами ходят олени. Не наши. У тех рога, как сплетённые кости, а копыта не оставляют следов на снегу. Они стерегут границу, чтобы никто оттуда не вышел. И чтобы никто сюда не забрел по ошибке.

Я перевела взгляд на окно, заметив, как за стеклом клубиться метель, будто кто-то огромный дул на снежное одеяло, заставляя снег кружиться по спирали.

– Иногда плёнка ловит то, что не должно быть поймано, – Лейф отхлебнул из своей чашки и внимательно посмотрел на меня. – Она помнит старые тени. Ты снимала сияние, но плёнка увидела тех, кто живёт в том мире. Они любят смотреть. Иногда звать за собой.

Лейф замолчал, когда в трубе завыл ветер. Казалось, что это вой раненного зверя в агонии, а не беспощадная природа, вопит за окном.

– Ты слышала, как они дышат за твоей спиной?

В голове что-то щёлкнуло. Я вспомнила момент, когда работал затвор. Ветер на мгновение умолк. Стало тихо так, будто весь мир затаился, а где-то за спиной в кромешной тьме, раздался тихий печальный вздох. То был не ветер. Не скрип снега под ботинками. А чей-то вздох. Теперь, глядя на снимки, я понимала, что бы это ни было, оно действительно там.

Покачав головой, я пыталась сопоставить легенду, за которой охотились сотни фотографов с тем, что произошло, и не могла найти разумное объяснение. В голове всё путалось. Мысли плыли слишком быстро, против течения, образуя кромешный хаос, в который я погружалась всё глубже, с каждой минутой, проведённой в этом доме.

Тяжело вздохнув, Лейф поднялся и тихо промолвил:

– Ложись спать. Утром решим, что делать.

Кивнув, я поднялась на второй этаж, заняв маленькую комнату слева. Односпальная кровать, застеленная толстым одеялом, тумба и старый комод. Больше в неё ничего бы не поместилось. Моя походная сумка лежала на комоде. Открыв её, переоделась и залезла под одеяло. Отодвинув в сторону шторы, наблюдала за тёмным небом, на котором всё ещё играли лёгкие всполохи сияния. Вот почему важно присутствовать с самого начала, чтобы поймать тот момент, когда радуга максимально ярко разукрасит небо.

Медленно, глаза начали закрываться, а мысли затягиваться тугим клубком. Казалось, утро может не настать. За окном густела метель, набирая силу и в ней присутствовал не только снег. Нечто двигалось там внутри, медленно, в такт моему дыханию.

Не знаю, спала ли я или просто прикрыла глаза, чувствуя себя на грани разлома с реальностью. Уже очень долгое время меня не отпускала тревога. Осознанные сны, я знала о них очень многое, но не понимала, как снова вернуться в нормальное состояние и выспаться ночью. Видела размытые образы, чувствовала холод, который неизменно преследовал меня, но не могла отогреться.

На утро заметила, что метель забила окна плотной белоснежной пеленой. Теперь вся деревня свелась к четырем стенам, треску дров в печи и гулу ветра, в котором слышался чуждый шёпот.

Одевшись, спустилась и заметила на кухне нетронутый завтрак: ржаной хлеб, масло и варенье из морошки. Кофе в кружке остыл, будто его налили много часов назад.

– Лейф? – позвала я, зябко поежившись.

Никакого ответа. Поднявшись на чердак обнаружила пропажу, снимков не было. Остался только один, с моим силуэтом. На дне ванночки с химикатами, помутневшими за ночь, я обнаружила отпечаток пальца, но не человеческого. Он был слишком длинным, с острыми, как шипы ногтями.

Спустившись, обследовала весь дом, но так и не нашла следы пребывания Лейфа. Он будто ушёл, но куда? И зачем?

Толкнув дверь в подвал, заметила узкие ступени, ведущие вниз, в сырую тьму. Взяв фонарик, включила его и когда сделала первый шаг, заметила на дереве следы не сапог, и не босых ног, а копыт. Широкие, раздвоенные, они уходили вглубь подвала.

Держась рукой за шершавую стену, медленно спускалась, слушая скрип половиц. Тьма рассеялась, когда я направила фонарь вдоль правой стены. Свет выхватил из мрака полки с банками, на которых стояло солёное мясо, коренья, травы и варенье. А потом я увидела их. Десятки фотографий, приколотых к стене. Все были сняты зимой. На одной виднелся лес, но между деревьями не снег был, там зияла чернота. На другой, замёрзшее озеро. Подо льдом ни вода синяя застыла, а нечто пугающее. Силуэт похожий на оленя, с огромными рогами и ледяными глазами.

Последний снимок оказался свежим, ведь на нём стояла я. На ледяном заснеженном плато виднелась дверь. Высокая, из чёрного дерева, с узором из сплетённых оленьих рогов. Присмотревшись, заметила, что дверь приоткрыта и сквозь ту щель виднеется протянутая рука.

Открепив снимок от стены, я взяла его с собой и вернулась наверх. Ветер снаружи стих. Из трубы больше не раздавался заунывный свист. Поставив фонарик на место, услышала скрип наверху. На чердаке. Кто-то медленно шагал по полу в такт моему сердцу.

– Лейф? – снова окликнула, но никто не отозвался.

Шаги затихали, потому я быстрее побежала по ступеням. Лейф стоял посреди маленькой комнаты и на миг мне показалось, его глаза наполнились сиянием. Моргнув, я поняла, что это лишь моё воображение.

– Что случилось? Где вы были?

– Тебе нужно уезжать, – это всё, что он сказал. После чего развернулся и ушёл, оставив меня одну.

В тот вечер над плато снова вспыхнуло северное сияние. Оно было ядовитым и живым. Те