Диастола

– С ночи, – ответила девушка. – Меня зовут Лиза.

– Вера, – представилась Вера.

– Вы не врач, – сказала Лиза сразу.

Это было не вопросом. Утверждением.

– Нет, – ответила Вера. – Я здесь по другому поводу.

– По какому? – Лиза повернулась к ней, и в этом движении было слишком много напряжения для обычного любопытства.

Вера подумала секунду.

– Я работаю со светом, – сказала она. – Пытаюсь сделать так, чтобы здесь было… легче.

Лиза посмотрела на потолок, потом снова на неё.

– Светом сердце не вылечишь, – сказала она.

– Я знаю, – ответила Вера. – Но иногда можно помочь переждать.

Лиза задумалась. Она сжала стаканчик, пластик тихо хрустнул.

– Мне не нужно, чтобы было легче, – сказала она. – Мне нужно, чтобы было понятно.

Вера почувствовала, как внутри что-то сжалось. Это было знакомое. Слишком знакомое.

– Понятно – это как? – спросила она.

– Ну… – Лиза замялась. – Скажут, что со мной. Скажут, сколько времени. Скажут, можно ли строить планы. А они всё говорят: «подождите», «ещё анализы», «врач занят».

Она усмехнулась.

– Я не люблю ждать. Мне кажется, что пока я жду, жизнь идёт без меня.

Вера посмотрела на её руки. Пальцы были тонкими, ногти обгрызены. Руки человека, который привык держаться.

– Вы боитесь? – спросила Вера.

Лиза пожала плечами.

– Конечно, – сказала она. – Но больше всего я боюсь, что потом всё будет по-другому. Что я не узнаю себя.

Вера сглотнула.

– А вы кем себя знаете сейчас? – спросила она.

Лиза посмотрела на неё удивлённо, словно такого вопроса не ожидала.

– Я… – она задумалась. – Я бегаю. Раньше бегала. Долго. Я поступила на физфак. Я люблю ночные города и кофе без сахара. Я не люблю, когда меня жалеют.

Она замолчала.

– И я не хочу, чтобы меня здесь запомнили как «девочку с сердцем», – добавила она тихо.

Вера почувствовала, как внутри поднимается тепло – не утешение, а отклик. Она знала, как это – быть сведённой к диагнозу.

– Здесь вас никто не запоминает, – сказала Вера. – Здесь все слишком заняты страхом.

Лиза хмыкнула.

– Тогда зачем вы хотите добавить свет?

Вера посмотрела на потолок, на лампы, которые светили ровно и безразлично.

– Чтобы страху было сложнее, – сказала она. – Чтобы он не был единственным, что остаётся.

Лиза помолчала, потом тихо сказала:

– Звучит красиво.

– Красиво – не всегда полезно, – ответила Вера. – Я знаю.

Они сидели молча несколько минут. В этом молчании не было неловкости. Только дыхание, шаги вдалеке, редкие объявления по громкой связи. Пространство будто позволило им быть.

– Вам тоже страшно? – вдруг спросила Лиза.

Вера не ответила сразу. Она могла бы сказать «нет». Или «иногда». Или пошутить. Но Лиза смотрела так, что ложь была бы видна.

– Да, – сказала Вера.

– Тогда вы понимаете, – кивнула Лиза.

Из коридора вышла медсестра и позвала фамилию. Лиза вздрогнула, как от резкого звука.

– Это вы? – спросила Вера.

Лиза кивнула, поднялась слишком быстро, пошатнулась. Вера instinctively протянула руку, но не коснулась – просто была рядом. Этого оказалось достаточно.

– Удачи, – сказала Вера.

– Спасибо, – ответила Лиза и вдруг добавила: – Если вы правда делаете свет… сделайте его не слишком ярким. Яркий свет – он как обещание, которое могут не выполнить.

Вера кивнула.

Лиза ушла, оставив после себя ощущение хрупкости, которое не хотелось стирать.

Вера осталась сидеть, чувствуя, как внутри откликается чужой страх. Она не умела отгораживаться от такого. Не хотела.

Она достала блокнот и сделала несколько быстрых пометок. «Свет ≠ надежда». «Свет = присутствие». «Не обещать». Рука снова дрогнула. Чуть сильнее, чем раньше.

Вера остановилась, закрыла блокнот, глубоко вдохнула. Воздух был прохладным, с примесью антисептика. Она почувствовала лёгкое головокружение – не резкое, но ощутимое. Пространство будто накренилось.

Она медленно встала, опираясь на спинку кресла.

– Соберись, – прошептала она. – Ты здесь по делу.

В этот момент её взгляд упал на табличку на двери напротив – металлическую, строгую. На ней были перечислены фамилии врачей смены.

Вера посмотрела на неё почти рассеянно. Просто как на часть фона.

И замерла.

Одна фамилия словно вышла из плоскости, ударив прямо в грудь.

Ланской.

Нет. Не эта. Ниже.

Другая.

Та, которую она знала слишком хорошо. Та, что стояла в старых документах, рядом с датой, после которой её семья перестала быть прежней. Та, что когда-то была произнесена шёпотом, а потом замолчала навсегда.

Вера почувствовала, как кровь отливает от лица. Мир на секунду стал плоским, как плохо напечатанная фотография. Она моргнула, но фамилия никуда не делась.

Она была здесь. Сейчас. На этой стене.

Связанная с этим местом.

С её прошлым.

Вера медленно выдохнула, чувствуя, как сердце пропускает удар – один, второй. Диастола растянулась, стала болезненно длинной.

– Значит, ты здесь, – прошептала она, не зная, к кому именно обращается.

И впервые за долгое время поняла: свет, который она ищет, может оказаться слишком близко к боли, от которой она бежала.

Вера не сразу отошла от таблички.

Она стояла напротив двери, будто перед зеркалом, которое внезапно показало не отражение, а прошлое. Металлическая поверхность была холодной, равнодушной. Фамилии выстроились в аккуратную колонку – чёткие буквы, одинаковый шрифт, никакого контекста. Так клиника обращалась с людьми: приводила их к одному масштабу, стирала различия, оставляя только функцию.

Но одна фамилия не поддавалась этому выравниванию.

Она будто пульсировала. Не светом – тяжестью.

Вера медленно вдохнула, чувствуя, как воздух застревает где-то под ключицами. Сердце билось неровно, словно не могло решить, ускориться или замереть. Она знала этот ритм. Так билось сердце в тот день, когда всё раскололось на «до» и «после».

Не здесь. Не сейчас. Не вслух.

Она сделала шаг назад, потом ещё один, пока табличка не превратилась просто в часть стены. Мир начал возвращать глубину, как будто кто-то осторожно подкрутил резкость. Но внутри оставалось ощущение, что она задела шов, который никогда по-настоящему не зажил.

Вера пошла по коридору, не разбирая направления. Люди проходили мимо – врачи, медсёстры, пациенты, – но их лица сливались, как тени. Она шла быстро, слишком быстро, чувствуя, как напряжение поднимается от ступней к спине, к шее, к затылку.

– Вера?

Голос прозвучал сбоку. Ксения.

Вера остановилась, не сразу обернувшись. Ей нужно было несколько секунд, чтобы собрать лицо. Когда она повернулась, Ксения уже была рядом – внимательная, настороженная, слишком хорошо знающая её.

– Ты в порядке? – спросила она.

– Да, – ответила Вера слишком быстро.

Ксения прищурилась.

– Ты всегда так говоришь, когда не в порядке.

Вера попыталась улыбнуться, но улыбка не сложилась.

– Просто… – она запнулась, – пространство. Оно сложнее, чем я думала.

Это была правда. Просто не вся.

Ксения кивнула, принимая ответ – пока. Она умела ждать. Это было её сильной стороной.

– Я договорилась, – сказала она. – Тебе разрешили походить по отделению днём, без пациентов, конечно. Посмотреть маршруты, свет, переходы.

– Хорошо, – сказала Вера. – Спасибо.

– И ещё, – добавила Ксения, понизив голос. – Ланской будет позже. У него операция.

Имя отозвалось внутри глухо, как удар о закрытую дверь.

– Я знаю, – сказала Вера.

Ксения посмотрела на неё внимательно.

– Ты сегодня какая-то… – она поискала слово, – слишком внутрь.

– Просто думаю, – ответила Вера.

– О проекте? – уточнила Ксения.

Вера не ответила сразу. Она посмотрела на стеклянную стену, за которой шёл коридор, наполненный движением. Люди там шли быстро, уверенно, словно знали, куда идут. Она знала, что это иллюзия.

– О последствиях, – сказала она наконец.

Ксения не стала спрашивать. Это тоже было частью её умения быть рядом.

Они прошли в боковое крыло, где свет был приглушённее. Здесь стены были не идеально белыми, а с лёгким тёплым оттенком. Здесь не кричали объявления. Здесь было… человечнее.

Вера остановилась у окна, выходящего во внутренний двор. Она прислонилась лбом к стеклу, чувствуя холод. В голове всё ещё стояла та фамилия – как имя болезни, которое невозможно выговорить.

– Хочешь кофе? – спросила Ксения.

– Нет, – ответила Вера. – Мне нужно… – она запнулась, – немного тишины.

– Тогда я буду рядом, – сказала Ксения. – Но не слишком близко.

Вера благодарно кивнула.

Она осталась у окна, позволяя мыслям течь медленно, без попытки их упорядочить. В памяти всплывали фрагменты: кухня в старой квартире, запах чая, приглушённые голоса взрослых, слово «осложнение», сказанное так, будто оно могло всё объяснить. Потом – тишина. Долгая. Липкая.

Она помнила, как тогда смотрела на свет – слишком яркий, слишком равнодушный. Свет всегда оставался, даже когда люди уходили.

– Ты здесь.

Голос был низким, спокойным. Артём.

Вера не вздрогнула. Она ожидала его – не логикой, телом. Она медленно обернулась.

Он стоял в нескольких шагах, без халата, в тёмной рубашке. Рукава закатаны, как и в первый день. Его лицо было спокойным, но в глазах читалась усталость – не физическая, а та, что копится от постоянного напряжения.

– Да, – сказала она.

– Ксения сказала, ты осматриваешь крыло, – продолжил он. – Это не основная зона проекта.

– Я знаю, – ответила Вера. – Но свет не заканчивается холлом.

Он кивнул, принимая ответ без спора. Это удивило.

– Ты рано пришла, – сказал он.

– Ты тоже, – ответила она.

Между ними повисла пауза. Не неловкая – плотная. Вера чувствовала, как внутри снова поднимается то самое напряжение, которое она пыталась удержать под контролем. С ним это всегда происходило быстрее.

– Ты выглядишь… – он замолчал, словно подбирая слово.

– Как? – спросила Вера.

– Как будто увидела что-то, чего не хотела, – сказал он.

Она посмотрела на него внимательно. В его тоне не было обвинения. Только наблюдение. Точное, почти хирургическое.

– Иногда так и бывает, – ответила она.

– Здесь много такого, – сказал он. – Клиника вытаскивает наружу то, что люди привыкли держать внутри.

Вера усмехнулась.

– Ты говоришь это так, будто сам не часть этого места.

Он посмотрел на неё долго. Потом отвёл взгляд.

– Я – часть протокола, – сказал он. – Не больше.

– Ты правда в это веришь? – спросила Вера.

Он не ответил сразу. Вместо этого посмотрел на свои руки – жест, который она уже знала. Он делал это, когда разговор приближался к опасной зоне.

– Я верю в то, что работает, – сказал он. – Остальное – риск.

– Без риска нет жизни, – сказала Вера.

Он поднял глаза.

– Есть выживание, – ответил он.

– Выживание – это не цель, – сказала она. – Это состояние.

Он сделал шаг ближе. Теперь расстояние между ними сократилось до того уровня, где каждое движение начинало иметь значение. Вера почувствовала тепло его тела – сдержанное, контролируемое, но реальное.

– Ты не знаешь, о чём говоришь, – сказал он тихо.

– Знаю, – ответила Вера так же тихо. – Я просто не делаю вид, что не знаю.

Он сжал челюсть. В этом было что-то почти болезненное.

– Ты видела фамилию, – сказал он вдруг.

Это было не вопросом.

Вера замерла.

– Какую фамилию? – спросила она, хотя понимала, что лгать бессмысленно.

– На табличке, – продолжил он. – У интенсивной терапии.

Её сердце пропустило удар. Потом ещё один. Она почувствовала, как диастола растягивается, становится тяжёлой.

– Да, – сказала она.

Он смотрел на неё внимательно, слишком внимательно. Как на пациента, у которого появились первые тревожные симптомы.

– И? – спросил он.

– И я поняла, что это место – не случайность, – ответила Вера.

Он выдохнул медленно. Почти незаметно.

– Некоторые совпадения лучше не трогать, – сказал он.

– Некоторые – требуют внимания, – возразила она.

– Ты ищешь что-то конкретное? – спросил он.

Вера посмотрела ему прямо в глаза.

– Я ищу правду, – сказала она. – И если она здесь, я не уйду.

Он молчал. В его взгляде мелькнуло что-то новое – не гнев, не раздражение. Тревога.

– Правда не всегда лечит, – сказал он.

– Зато ложь всегда калечит, – ответила Вера.

Эта фраза повисла между ними, как натянутая нить. Она почувствовала, как внутри что-то дрожит – не от страха, от предчувствия. Они подошли слишком близко к тому, что оба предпочли бы оставить в тени.

– Будь осторожна, – сказал он наконец.

Это прозвучало почти как просьба.

– Я всегда осторожна, – ответила Вера. – Просто не всегда послушна.

Он посмотрел на неё ещё секунду, потом кивнул – коротко, резко, словно принимая решение. Развернулся и ушёл, оставив после себя ощущение холода и незавершённости.

Вера осталась у окна.

Она чувствовала, как внутри всё ещё вибрирует разговор, как кровь медленно возвращается к лицу. Она знала: этот диалог не был случайным. Он был началом чего-то, что не поддаётся контролю.

Она снова посмотрела во двор, на серый свет, на мокрый асфальт.

Свет всегда показывал больше, чем хотелось.

И если она продолжит, ей придётся увидеть всё.

После разговора с Артёмом Вера долго не могла вернуться к работе.

Она пыталась – честно. Села за стол в выделенной ей небольшой комнате при клинике, разложила эскизы, включила планшет. Свет от экрана был ровным, холодным, профессиональным. Такой свет она умела приручать. Но сегодня он не подчинялся. Он словно ускользал, как вода сквозь пальцы.

Вера провела стилусом по поверхности, оставляя линию – и тут же стёрла. Потом ещё одну. И ещё. Линии получались слишком жёсткими. Или слишком осторожными. Ни те, ни другие не были правдой.

Она откинулась на спинку стула и закрыла глаза.

Перед внутренним взглядом снова возникла табличка. Металл. Чужое имя. Совпадение, которое невозможно было объяснить случайностью. Она чувствовала, как внутри поднимается старая, знакомая боль – не острая, а тянущая, как рубец, который ноет перед переменой погоды.

– Ты знала, – прошептала она себе. – Ты просто не хотела видеть.

Она открыла глаза и посмотрела на свои руки. Пальцы были спокойны. Внешне – всё под контролем. Но под кожей шёл другой процесс, тихий, почти незаметный. Она знала этот ритм. Он был опасен именно своей незаметностью.

Вера встала и вышла в коридор.

Ей нужно было движение. Пространство, в котором можно идти и не думать. Коридоры клиники подходили для этого идеально – длинные, светлые, с чёткой логикой. Здесь не задавали лишних вопросов.

Она шла, считая шаги, пока не услышала знакомый звук – колёса каталки, тихий скрип, ритмичный, почти успокаивающий. Навстречу ехала медсестра, за ней – Лиза.

Вера узнала её сразу, даже раньше, чем осознала. Та же худоба, тот же свитер, только теперь он был застёгнут небрежно, будто наспех. Лиза сидела, обхватив себя руками, и смотрела перед собой, но когда увидела Веру, взгляд её изменился.

– Привет, – сказала она тихо.

– Привет, – ответила Вера и замедлила шаг, подстраиваясь.

Медсестра вопросительно посмотрела на Веру, но Лиза кивнула, и та поехала дальше, оставив их наедине в узком коридоре.

– Как ты? – спросила Вера.

Лиза пожала плечами.

– Пока не знаю, – сказала она. – Анализы. Ещё один ЭХО. Потом будут решать.

– Это страшно, – сказала Вера.

Лиза усмехнулась.

– Страшнее – ждать, – ответила она. – Когда ничего не происходит, но всё может измениться.

Вера кивнула. Она слишком хорошо это понимала.

– Я рада, что встретила тебя, – добавила Лиза неожиданно. – Здесь все либо смотрят сквозь тебя, либо слишком внимательно. А ты… ты просто была рядом.

Вера почувствовала, как внутри что-то мягко сжалось. Не больно. Тепло.

– Иногда этого достаточно, – сказала она.

Лиза помолчала, потом тихо спросила:

– Ты ведь правда не врач?

– Правда, – улыбнулась Вера.

– Тогда почему ты здесь? – спросила Лиза.

Вера задумалась. Ответ был сложнее, чем казался.

– Потому что я умею смотреть, – сказала она. – И не всегда отворачиваюсь.

Лиза посмотрела на неё долго, серьёзно.

– Тогда смотри на меня, – сказала она. – Не как на диагноз.

Вера почувствовала, как дыхание на секунду сбилось.

– Я смотрю, – сказала она.

Медсестра позвала Лизу по имени. Та вздрогнула, кивнула Вере и поехала дальше, обернувшись на мгновение. В этом взгляде было слишком много – страх, надежда, просьба.

Вера осталась одна в коридоре.

Она почувствовала, как внутри снова поднимается напряжение. Но теперь оно было другим. Оно требовало выхода.

Она вернулась в комнату и закрыла дверь.

Эскизы всё ещё лежали на столе, но теперь Вера смотрела на них иначе. Она взяла карандаш – не стилус. Бумага сегодня была честнее экрана. Провела линию – не ровную, не красивую. Линию с изломом. С паузой.

Диастола.

Она рисовала, забывая о времени. Свет на бумаге становился не источником, а следствием – как будто пространство само решало, где ему быть светлее. Она отмечала места, где свет должен был не усиливаться, а исчезать. Тень как разрешение. Тьма как часть дыхания.

Пальцы снова дрогнули.

На этот раз сильнее.

Вера остановилась, чувствуя, как мир на секунду теряет чёткость. Линии расплылись, лица на рисунках смешались. Сердце забилось быстрее, потом резко замедлилось, словно испугалось собственного ритма.

Она положила ладонь на стол, чувствуя холод дерева. Опора. Всегда нужна опора.

– Не сейчас, – прошептала она. – Пожалуйста, не сейчас.

Фокус вернулся постепенно, как будто кто-то медленно включал свет. Но внутри осталось знание: это не случайность. Это не усталость. Это – сигнал.

Вера закрыла глаза и позволила себе одну короткую мысль, которую обычно гнала прочь: а если однажды свет уйдёт совсем?

Мысль была острой, как нож. Она тут же вытеснила её, вдохнув глубже. Не сегодня. Сегодня ей нужно было закончить эскизы. Сегодня ей нужно было быть сильной.

Она убрала карандаш, аккуратно сложила листы. Взгляд упал на папку с документами. Ту самую. С прошлым.

Вера достала её и открыла.

Бумаги шуршали тихо, как будто знали, что их трогают неохотно. Она нашла нужную страницу быстро. Фамилия. Дата. Название клиники. Всё совпадало. Слишком точно.

– Значит, ты здесь, – прошептала она снова.

Она не знала, что именно будет делать с этой информацией. Пока – ничего. Но само знание уже меняло всё. Проект больше не был просто работой. Он стал точкой входа. Диастолой, в которой сердце впускает не только свет, но и правду.

Вера закрыла папку и прижала её к груди, чувствуя, как под ладонью бьётся сердце – неровно, живо, упрямо.

Она подумала об Артёме. О его взгляде. О том, как он сказал «будь осторожна» так, будто имел в виду не только клинику.

– Я буду, – сказала она вслух. – Но не так, как ты думаешь.

Когда она вышла из комнаты, свет в коридоре показался ей чуть мягче. Или, возможно, она просто позволила себе это заметить.

Глава была закончена.

Но настоящая боль только начинала обретать форму.

Глава 4. «Ночные дежурства»

Ночь в клинике была не темнотой, а другим видом света.

Дневной свет здесь был демонстративным – ровным, подчёркнутым, будто пространство постоянно сдаёт экзамен на стерильность. Ночной же свет был интимным, сдержанным. Он не стремился показать всё. Он оставлял тени там, где им положено быть, и именно поэтому Артём любил ночь. В ночи легче держать границы. В ночи меньше зрителей. В ночи даже боль ведёт себя тише.

Дежурство началось спокойно – и это сразу насторожило.

Спокойствие в кардиоцентре было не нормой, а затишьем перед всплеском. Как диастола, которая кажется длиннее обычного, и ты не знаешь – это просто пауза или предвестие остановки. Артём проверил списки, прошёл по отделению, коротко переговорил с анестезиологом, заглянул в реанимацию, где мониторы пищали ровно и уверенно. Он делал всё по протоколу, потому что протокол не подводит. Люди – подводят.

В два часа ночи зазвонил внутренний телефон.

– Третий блок. Экстренный. Аневризма, – сказал голос дежурной сестры.

Слова прозвучали как щелчок. Артём не почувствовал ни страха, ни волнения – только включение. Как будто где-то внутри повернули ключ, и вся лишняя часть сознания выключилась.

– Везите, – сказал он. – Сбор команды.

Он шел к операционной быстрым шагом, и коридор расступался перед ним. Ночью клиника была тише, но движения всё равно были точными – персонал знал, что экстренные случаи не терпят суеты. Суета – враг точности.

В предоперационной пахло йодом и холодным металлом. Пациента привезли уже подключённым к мониторам, бледного, с тонкими губами. Мужчина около шестидесяти, лицо с резкими чертами, как у человека, который всю жизнь держал себя в руках – и теперь терял контроль вместе с давлением.

Артём встал у края каталки.

– Сознание? – спросил он.

– Плавает, – ответил анестезиолог. – Давление скачет. Боль сильная.

Пациент открыл глаза. Взгляд был мутным, но цепким. Он попытался сфокусироваться на лице Артёма.

– Доктор… – выдохнул он.

Артём наклонился чуть ближе. В такие моменты голос должен быть спокойным, ровным. Он не должен обещать. Он должен держать.

– Мы рядом, – сказал Артём. – Сейчас всё сделаем быстро.

Он не сказал «всё будет хорошо». Он не любил эту фразу. Она слишком часто не выполнялась.

Пациента увезли в операционную. Артём надел халат, перчатки, маску. Ткань прилипла к коже. Руки – его единственная уверенность – стали центром мира. Когда перчатка натянулась на пальцы, он почувствовал знакомое, почти утешительное сжатие. Граница. Кожа отделена от чужой крови, от чужой боли, от чужой смерти.

– Время, – сказал он.

– Две сорок семь, – ответила сестра.

– Фиксация катетеров? – уточнил он.

– Да.

– Антикоагуляция?

– Введена.

Короткие команды. Короткие ответы. Ритм, который выстраивает реальность.

Операционная сцена всегда напоминала ему музыку, но без романтики. Здесь ритм был не красотой, а условием выживания. Каждый звук – значим. Каждый пауза – опасна. Лампой вырезан круг света, в котором нет места чужим эмоциям. Только движение.

– Скальпель, – сказал Артём.

Он сделал первый разрез, и мир сузился до ткани, до линии, до правильного давления. Внутри всё было тихо. Он слышал только мониторы – равномерный писк, похожий на метроном. Видел только поле. Чувствовал только сопротивление и податливость.

Кто-то сказал что-то про давление. Артём кивнул. В его голове уже была карта. Сосуды. Кровоток. Риск. Варианты. Он не думал словами. Он думал движениями.

– Держим. Не отпускаем, – сказал он.

Он не повышал голос. Не нужно. Команда понимала его по тону, по паузам между словами. Они тоже были частью протокола.

Когда сердце оказалось перед ним – не как символ, а как орган, живой, упрямый, – Артём почувствовал привычную смесь уважения и холодной сосредоточенности. Сердце всегда заставляло быть точным. Оно не терпит самоуверенности.

Он работал быстро, но без спешки. Быстро – это не скорость, это отсутствие лишних движений. Руки были спокойны. Опасны, как сказала Вера. Ему не нравилось, что эта мысль всплыла здесь, под лампами. Но она всплыла – как пузырь воздуха в сосуде, который нужно немедленно убрать.

– Фиксация. Шов, – сказал он.

Металл иглы блеснул в свете. Нить легла ровно, как линия на его собственном теле – невидимый шрам, который он носил внутри. Он чувствовал, как напряжение в команде держится на грани, но не выходит из-под контроля. Он держал его. Он всегда держал.

В какой-то момент монитор издал другой звук – чуть резче. Артём не вздрогнул. Он только сказал:

– Пауза. Проверяем.

Секунда. Две. Три.

Он видел, как жизнь колеблется, как свет на поверхности воды. И видел, как она возвращается, если не дрогнуть.

– Продолжаем, – сказал он.

И продолжили.

Когда всё закончилось, часы показывали почти пять. Ночь потеряла глубину, в окнах проступал серый свет рассвета. Пациента перевели в реанимацию. Мониторы снова пищали ровно, будто ничего не произошло. Как будто за эти два часа не пролегла тонкая граница между быть и не быть.

Артём снял перчатки. Снял маску. Вдохнул воздух без фильтра. Он ощущал вкус металла во рту – не от крови, от напряжения. Внутри было тихо, почти пусто.

Это была другая пустота, чем та, что бывает после совещаний. Там пустота – от бессмысленности. Здесь – от того, что ты выложил всё, что мог, и теперь внутри временно ничего не осталось.