Диастола

Он чувствовал, как взгляд Веры держит его, не отпуская. Не обвиняя. Это было почти невыносимо.

– Вы чините, – сказала она. – Но вы не слышите.

– Я слышу мониторы, – отрезал Артём. – Я слышу ритм. Давление. Сатурацию. Это и есть жизнь.

– Это и есть выживание, – спокойно ответила Вера. – Жизнь начинается чуть дальше.

Гордеев поднял ладонь, призывая к паузе.

– Давайте остановимся, – сказал он. – Очевидно, что у нас разные подходы. Но мы можем найти компромисс. Артём Сергеевич, никто не предлагает вам отказаться от стандартов. Речь идёт о том, чтобы впустить в пространство… – он поискал слово, – человечность.

Впустить. Это слово отозвалось у Артёма где-то глубоко, почти болезненно. Он вспомнил вчерашний разговор у интенсивной терапии. Стеклянную дверь. Ожидание. Он сжал пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в кожу.

– Впускать нужно воздух, – сказал он. – А не посторонние элементы.

– Я не посторонний элемент, – сказала Вера.

Она сказала это не громко. Не резко. Просто как факт.

Артём посмотрел на неё так, словно видел впервые. Нет, он знал, что она не элемент. Именно это и было проблемой.

– Проект будет адаптирован, – вмешалась женщина из администрации. – Мы можем ограничить зоны, снизить интенсивность света, исключить интерактивность в часы пик…

– Вы уже обсуждаете реализацию, – сказал Артём. – Хотя вопрос о целесообразности не решён.

– Решён, – спокойно сказал Гордеев. – На уровне совета. Это стратегическое решение.

Вот и всё. Диагноз поставлен. Возражения приняты к сведению и отклонены.

Артём медленно сел обратно. Он почувствовал усталость – не физическую, а ту, что накапливается, когда тебя заставляют участвовать в спектакле, от которого зависит слишком многое.

– Тогда зачем я здесь? – спросил он.

Гордеев улыбнулся.

– Чтобы вы помогли сделать это безопасно, – сказал он. – И чтобы вы были лицом проекта. Нам нужен ваш авторитет.

Артём коротко выдохнул. Он посмотрел на стол, на свои руки, лежащие на тёмной поверхности. Они были спокойны. Они всегда были спокойны. Он вспомнил, как Вера смотрела на них в холле – как на что-то опасное.

– Я не буду лицом, – сказал он. – Я буду контролировать медицинскую часть. Всё.

– Вы будете присутствовать на открытии, – сказал Гордеев. – И на нескольких встречах с прессой. Это не обсуждается.

– Обсуждается, – сказал Артём. – Но не здесь.

Он встал снова, на этот раз медленно. Движения были выверены. Он чувствовал каждую мышцу, каждое сухожилие. Контроль возвращался.

– Я дал свои аргументы, – сказал он. – Они основаны на опыте и ответственности. Если проект пойдёт дальше, я ожидаю, что мои требования будут соблюдены.

– Конечно, – кивнул Гордеев. – Мы ценим вашу принципиальность.

Принципиальность. Снова это слово.

Артём повернулся к выходу, но остановился. Не потому, что хотел что-то добавить. Потому что почувствовал на себе взгляд Веры. Он не мог уйти, не обозначив границу.

– И ещё, – сказал он, глядя прямо на неё. – Вы не имеете права использовать пациентов как материал.

– Я не использую, – ответила Вера. – Я слушаю.

– Слушать – не значит понимать, – сказал Артём.

– А оперировать – не значит спасать, – ответила она.

Это было сказано без злости. Именно поэтому это ударило сильнее всего.

Артём задержал дыхание на секунду. Сердце отозвалось тяжёлым, глубоким ударом. Он почувствовал его – слишком ясно. Это было недопустимо.

– Вы переходите границу, – сказал он тихо.

– Вы её охраняете, – ответила Вера. – Потому что если впустить – придётся чувствовать.

Он посмотрел на неё долго. В этот момент он видел не художницу, не угрозу проекту. Он видел женщину, которая почему-то знала, куда бить. И это знание было опаснее любых аргументов.

– Совещание окончено, – сказал он и вышел из комнаты.

Коридор встретил его знакомой стерильной прохладой. Он шёл быстро, не оглядываясь, чувствуя, как внутри всё ещё отзывается её голос. «Сердце – не механизм». Он ненавидел эту фразу. Потому что она была слишком близка к правде.

В лифте он наконец позволил себе опереться на стену. Закрыл глаза. Вдох. Выдох. Ритм.

Он знал одно: проект состоится. И Вера Снегирёва будет рядом – нравится ему это или нет.

И знал другое, куда более тревожное: впервые за долгое время он боялся не за пациентов.

Он боялся, что кто-то увидит в нём больше, чем он готов был вынести.

Артём не сразу понял, куда идёт.

Ноги несли его по знакомым коридорам автоматически, как будто тело знало маршрут лучше головы. Белые стены, мягкий свет, ровный пол – всё это было частью системы, в которой он существовал много лет. Здесь не нужно было думать о направлении. Здесь думали за тебя.

Он остановился только у двери ординаторской.

Провёл ладонью по лицу, медленно, будто проверяя, осталось ли оно на месте. Кожа была тёплой. Слишком тёплой. Внутри всё ещё отзывалась сцена в переговорной – не словами, не фразами, а ощущением вскрытой поверхности. Он чувствовал себя так, словно кто-то коснулся рубца, о котором он предпочитал не помнить.

Он вошёл внутрь и закрыл дверь.

Тишина здесь была другой – не публичной, не демонстративной. Рабочей. В ней было место для выдоха. Артём сел на край стола, опустив голову. Его руки лежали на коленях, расслабленные, и это злило. Он сжал пальцы в кулак, чувствуя, как сухожилия натягиваются. Так было лучше. Так было правильно.

«Сердце – не механизм».

Фраза крутилась в голове, как инородное тело. Он пытался разобрать её на составляющие, как делал с любым сложным случаем. Смысл. Контекст. Намерение. Но она не поддавалась анализу. Она работала не логикой – телом.

Он вспомнил, как Вера смотрела на него. Не с вызовом. Не с восхищением. С чем-то более редким – с вниманием. Так смотрят, когда не боятся увидеть.

Артём резко встал.

Он подошёл к раковине, включил воду. Холодную. Подставил под струю запястья, задержал дыхание. Контраст должен был вернуть ясность. Он всегда возвращал.

В этот момент дверь приоткрылась.

– Можно?

Савва.

Артём не обернулся.

– Если коротко, – сказал он.

Савва вошёл, закрыл дверь за собой, прислонился к столу. Он выглядел напряжённым, но старался это скрыть – привычка людей, которые долго работают рядом с сильными фигурами.

– Ты был жёсток, – сказал Савва.

– Я был честен, – ответил Артём.

Он выключил воду и вытер руки о бумажное полотенце. Движения были резкими, неэкономными. Это не укрылось от Саввы.

– Ты всегда такой, – продолжил тот. – Когда что-то задевает.

Артём наконец повернулся.

– Что именно? – спросил он.

Савва пожал плечами.

– Не знаю. Может, потому что она не пыталась тебя убедить.

– Она пыталась, – сказал Артём.

– Нет, – возразил Савва. – Она просто говорила.

Артём посмотрел на него внимательно. Савва редко позволял себе подобные замечания. Это означало, что он чувствует почву – или хочет её проверить.

– Ты на чьей стороне? – спросил Артём.

– Я на стороне пациентов, – сказал Савва. – Как и ты.

– Тогда ты понимаешь, почему я против, – ответил Артём.

Савва помолчал.

– Я понимаю, почему ты боишься, – сказал он.

Слово «боишься» повисло между ними. Артём сделал шаг вперёд – не агрессивно, но ощутимо.

– Я не боюсь, – сказал он. – Я отвечаю.

– Иногда это одно и то же, – тихо сказал Савва.

Артём отвернулся. Разговор начал идти туда, куда он не собирался его пускать.

– Проект всё равно состоится, – сказал Савва. – Ты это знаешь.

– Знаю, – ответил Артём.

– Тогда зачем сопротивляться так, будто от этого зависит чья-то жизнь?

Артём замер.

Он не ответил сразу. Потому что знал: от этого действительно зависела чья-то жизнь. Просто не та, о которой говорил Савва.

– Потому что здесь нет права на ошибку, – сказал он наконец. – Ни у кого.

Савва посмотрел на него долго, словно хотел сказать что-то ещё. Потом вздохнул.

– Ты знаешь, что про неё уже копают? – спросил он.

Артём насторожился.

– Про кого?

– Про художницу. Снегирёву. PR-шники всегда так делают. Проверяют фон. Связи. Истории.

Артём почувствовал лёгкое раздражение. Не потому, что это было неожиданно. А потому, что это происходило слишком быстро.

– И? – спросил он.

– Пока ничего, – ответил Савва. – Но… – он замялся. – У неё был запрос в архив. Несколько месяцев назад. По одному старому делу.

Артём почувствовал, как внутри что-то сжалось. Негромко. Без паники. Как мышца, готовящаяся к нагрузке.

– Какому делу? – спросил он.

Савва покачал головой.

– Я не знаю деталей. Просто слышал. Фамилия клиники всплывала.

Артём отвернулся. В голове вспыхнули образы – фрагменты, которые он предпочитал держать глубоко, под слоями протоколов и ночных дежурств. Старые операционные. Другие люди. Ошибка, о которой не принято говорить вслух.

– Это не имеет отношения к проекту, – сказал он.

– Может, – согласился Савва. – А может, имеет.

Он помолчал, потом добавил:

– Ты ведь заметил, как она на тебя смотрит?

Артём резко повернулся.

– Не начинай, – сказал он.

– Я не о флирте, – спокойно ответил Савва. – Я о том, что она видит. Таких людей немного. И они опасны.

Опасны. Снова это слово. Артём вспомнил свои мысли о её взгляде, о том, как она словно снимала с него кожу.

– Её проект опасен, – сказал он. – Вот и всё.

– Возможно, – сказал Савва. – Но не так, как ты думаешь.

Он ушёл, оставив за собой ощущение незавершённости. Артём остался один.

Он сел за стол, открыл ноутбук, но не включил его. Просто смотрел на чёрную поверхность экрана, в которой отражалось его лицо – собранное, спокойное, чужое. Он видел в этом отражении человека, который привык спасать других, но не умел отвечать на вопросы о себе.

Он вспомнил операцию – ту самую, из прошлого. Сердце, которое не выдержало. Момент, когда всё пошло не так, и он понял это раньше, чем кто-либо. В тот день он научился быть идеальным. Потому что иначе было нельзя.

И теперь кто-то пришёл и сказал ему, что идеальности недостаточно.

Он закрыл глаза.

«Сердце – не механизм».

Он знал это. Всегда знал. Именно поэтому делал вид, что не знает.

Телефон завибрировал.

Сообщение от Гордеева. Короткое. Деловое.

«Артём Сергеевич, прошу вас быть готовым к первой совместной встрече с художницей завтра. Формат – рабочий. Без прессы».

Артём медленно выдохнул.

Завтра. Значит, она снова будет рядом. Значит, придётся смотреть в эти внимательные, опасные глаза. Значит, протокол снова окажется под угрозой.

Он убрал телефон и встал.

В этот раз он точно знал, куда идёт – в операционную. Там, где всё ещё подчинялось ему. Там, где сердце можно было открыть, изучить, починить и закрыть, не задавая лишних вопросов.

Но где-то глубоко внутри он уже понимал: некоторые сердца не лечатся по протоколу.

И одно из них – его собственное.

Операционная встретила Артёма привычной, почти утешительной ясностью.

Здесь всё было на своих местах. Свет – холодный, направленный. Инструменты – выложенные в строгом порядке, словно ноты на партитуре, где не допускается фальшь. Запах – стерильный, резкий, очищающий. Он надел халат, перчатки, маску, и с каждым слоем ткани между кожей и миром возвращалось ощущение правильной дистанции.

Пациент уже был подготовлен. Мужчина лет пятидесяти пяти, тяжёлая ишемическая болезнь, плановое вмешательство. Ничего экстренного. Ничего, что могло бы пойти не так – если всё сделать идеально.

Артём встал у стола. Его руки сразу вспомнили ритм. Это было похоже на возвращение домой. Здесь не задавали вопросов о смысле. Здесь спрашивали только о точности.

– Начинаем, – сказал он.

Голос прозвучал спокойно, ровно. Команда ответила привычным движением – каждый знал своё место. Мониторы загорелись, цифры побежали, выстраиваясь в понятную, предсказуемую картину. Сердце на экране билось неуверенно, с перебоями, но это было рабочее состояние. Это можно было исправить.

Артём сделал первый разрез.

Ткань поддалась легко, послушно. Он шёл по линии, как всегда – без спешки, но и без колебаний. В этот момент мир сужался до нескольких сантиметров пространства, до пульса под пальцами, до дыхания, синхронизированного с чужим телом. Это была форма контроля, которая не требовала усилий. Здесь он не боялся.

Но даже здесь, под ярким светом ламп, фраза продолжала жить где-то на границе сознания.

«Сердце – не механизм».

Он поймал себя на том, что смотрит на орган иначе. Не как на набор камер и сосудов, а как на нечто упрямое, живое, сопротивляющееся любым попыткам свести его к схеме. Сердце всегда немного сопротивлялось. Даже когда соглашалось биться дальше.

– Сатурация стабильна, – сказал анестезиолог.

– Вижу, – ответил Артём.

Он сделал следующий шаг, аккуратно, почти нежно. Он всегда работал так – с уважением. Но сегодня в этом движении было что-то ещё. Слишком внимательное. Слишком осознанное.

«Вы чините. Но вы не слышите».

Он сжал челюсть под маской.

– Отсос, – сказал он.

Металлический звук аппарата вернул фокус. Хорошо. Так и должно быть. Он не имел права думать о женщине с внимательным взглядом, когда перед ним было открытое сердце. Это было недопустимо. Почти преступно.

Операция шла по плану. Без осложнений. Когда всё было закончено, и сердце снова работало самостоятельно, Артём почувствовал знакомое, глухое облегчение. Не радость – подтверждение. Он снова сделал всё правильно.

Он снял перчатки, медленно, тщательно, как всегда. Вымыл руки – не слишком долго, но достаточно. В этот раз кожа не горела. Это насторожило.

В раздевалке он остался один. Сел на скамью, опустив локти на колени. Маска лежала рядом. Он провёл ладонью по лицу, чувствуя усталость – настоящую, глубокую, не связанную с физической нагрузкой.

Он подумал о завтрашней встрече.

Рабочий формат. Без прессы. Так сказал Гордеев. Это должно было его успокоить. Не успокоило.

Он представил переговорную без зрителей, без корпоративных улыбок. Только он, она, документы, схемы, пространство холла, которое они будут делить, как поле боя. И понял, что боится не конфликта.

Он боится тишины между словами.

Телефон снова завибрировал. На этот раз – сообщение от Ксении.

«Я знаю, ты против. Но прошу: просто послушай её. Не как художницу. Как человека».

Артём усмехнулся – без веселья.

Человека. Все сегодня говорили с ним о людях, словно он забыл, кто они такие. Словно не он каждый день видел, как легко человек превращается в цифру, если допустить слабость.

Он не ответил.

Он вышел из клиники поздно. Небо было низким, серым, город казался приглушённым, будто кто-то убрал насыщенность. Он шёл пешком, хотя мог поехать. Ему нужно было движение. Ритм шагов помогал думать.

Он поймал себя на том, что вспоминает детали – не свои аргументы, не слова Гордеева, а то, как Вера держала спину, как не опускала взгляд, когда он повышал голос. Как не защищалась. Это было странно. Люди обычно защищаются.

Он остановился у перехода, глядя на красный свет. Сердце билось ровно. Он чувствовал каждый удар – не как угрозу, а как напоминание.

«Вы просто боитесь это признать».

Он хотел возразить этой фразе. Найти логическую ошибку. Но чем дольше он думал, тем яснее становилось: она не обвиняла. Она констатировала.

Свет сменился на зелёный. Артём пошёл дальше.

Дома он долго не включал свет. Сидел в темноте, прислушиваясь к собственному дыханию. В этом было что-то почти интимное – позволить себе не контролировать пространство, хотя бы несколько минут.

Он подумал о том, что Вера искала в архиве. Старое дело. Фамилия клиники. Савва не знал подробностей, но сам факт задел. Совпадение? Или нет?

Мысли пошли по опасному кругу. Он остановил их так же, как останавливал кровотечение – резким, волевым усилием. Не сейчас. Не сегодня.

Он лёг, не раздеваясь, глядя в потолок. Сон не приходил. Вместо него приходили образы: холл, залитый мягким светом; лица людей, которые ждут; руки – его руки – и взгляд, который словно спрашивает, а не утверждает.

Он перевернулся на бок.

Завтра. Завтра всё снова станет чётким. Он скажет «нет» там, где нужно. Поставит границы. Защитит пространство клиники от лишнего.

Но где-то внутри уже шёл другой процесс – тихий, незаметный, как начало диастолы. Сердце, привыкшее к напряжению, на мгновение позволило себе расслабиться.

И в этом коротком, опасном мгновении Артём понял: самое сложное впереди.

Не проект.

Не инвесторы.

Не пресса.

А встреча с человеком, который не боится смотреть туда, где он сам привык закрывать глаза.

Глава 3. «Эскизы боли»

В мастерской Вера всегда слышала тишину иначе.

Здесь она была не пустотой, а тканью, из которой можно было вырезать форму. Она ложилась на плечи мягко, не как в клинике, где тишина похожа на запрет. Здесь тишина была разрешением. Можно было дышать. Можно было ошибаться. Можно было не держать лицо.

Она закрыла за собой дверь, повернула ключ – жест бессмысленный, но успокаивающий. Ксения называла это «ритуалом безопасности». Вера не спорила. У каждого свои способы удержать мир в ладонях.

В комнате пахло деревом, краской и пылью от старых холстов. Пахло её жизнью. На столе лежали рулоны кальки, провода, маленькие диоды, куски полупрозрачного пластика. Световые фильтры, которые она собирала годами – как кто-то собирает письма.

Она сняла пальто, повесила на спинку стула и несколько секунд стояла неподвижно. В груди всё ещё жил холод клиники, как инородное тело. Белые стены. Стерильный воздух. Руки Ланского. Его голос, обрубленный на концах, как шов, который не хотят показывать.

«Вы просто боитесь это признать».

Вера медленно выдохнула.

– Не думай о нём, – сказала она себе вслух.

Голос прозвучал странно в пустой комнате – слишком человечески. Она подошла к столу, разложила листы бумаги, достала карандаши. Всё было готово, как операционное поле. Только здесь она была и хирургом, и пациентом.

Ей нужно было начать с простого: ритм.

Она рисовала линию – не кардиограмму, нет. Скорее дыхание света: подъём, пауза, мягкое снижение. В клинике было слишком много прямых углов. Ей хотелось сгладить их, не разрушая. Свет должен был быть как ладонь – не давить, а присутствовать.

Она сделала несколько штрихов и остановилась.

Пальцы дрожали.

Не от вдохновения. Вдохновение обычно приходило как тепло – медленно, уверенно, расширяясь внутри. Это было другое. Дрожь была мелкой, неприятной, как холодная вода по нервам.

Вера посмотрела на руку, будто не узнавая её. Она сжала пальцы, разжала. Движение было послушным, но в нём было что-то лишнее – напряжение.

Она моргнула.

На секунду бумага стала не совсем чёткой. Линия, которую она только что провела, поплыла, как будто кто-то провёл по ней влажной кистью. Вера замерла, не двигаясь. Она знала этот провал. Он приходил редко, но всегда внезапно, как выключатель.

Не паниковать. Не показывать. Не давать ему имени.

Она наклонилась ближе, прищурилась – и фокус вернулся. Всё снова стало чётким. Как будто ничего не было.

Вера улыбнулась – коротко, без радости.

– Просто свет, – прошептала она. – Просто усталость.

Ложь звучала привычно. Она говорила её себе уже давно.

Она продолжила рисовать, усиливая нажим на карандаш, чтобы рука «вспомнила» уверенность. Штрихи становились резче. Линия – увереннее. Ей нужен был результат. Не потому, что проект требовал – потому что иначе внутри расползалось чувство пустоты.

Через час на столе лежали первые наброски: зоны света, маршруты движения, мягкие «острова» тишины. Она отмечала места, где люди чаще всего замирают: у стойки регистрации, у лифта, у табло вызова. Там свет должен был быть не ярче, а ближе. Как присутствие.

Она отвела взгляд от бумаги и устало потерла переносицу.

Телефон лежал рядом, экраном вниз. Вера перевернула его. Сообщение от Ксении:

«Завтра рабочая встреча. Ланской будет. Не бойся его. Он просто… сложный».

Вера хмыкнула.

«Сложный» – слово, которое обычно используют, когда боятся сказать правду.

Она не ответила.

Вместо этого поднялась, подошла к окну. На улице был серый день, такой, в котором свет кажется экономным. Машины скользили по мокрому асфальту, люди торопились, пряча лица в воротниках. Город жил своим ритмом, не подозревая, что где-то внутри частной клиники кто-то ждал результата анализов, держась за чужую ладонь.

Вера положила ладонь на стекло. Холод пробрался в кожу, но это было честно.

В памяти всплыл холл кардиоцентра: лица, застёгнутые на молнию страха. Девочка в очереди, которая держала в руках плюшевого зайца так крепко, будто он мог спасти. Мужчина, который смотрел в потолок, словно там можно было найти ответ. Женщина, которая гладила пальцами край стула, как молитву.

Свет там был неправильным. Он не согревал. Он только подчёркивал.

Вера вернулась к столу и снова взяла карандаш.

На этот раз она рисовала не пространство, а чувство. Точку в холле, где свет должен был «дышать» вместе с людьми. Медленно. Почти незаметно. Диастола – пауза, когда сердце впускает. Не действие. Принятие.

Пальцы снова дрогнули.

Вера остановилась, сжала карандаш так сильно, что дерево скрипнуло. Она почувствовала боль в подушечке пальца. Хорошо. Боль была якорем. Она возвращала в тело.

– Не сейчас, – сказала она тихо. – Не здесь.

Она заставила себя продолжить.

Через несколько минут рисунок снова стал плавным. Но внутри оставалось чувство, что что-то треснуло – тонко, почти незаметно.

Вера закрыла блокнот и впервые за день позволила себе подумать о другом.

О том, что завтра ей снова придётся быть в клинике. Среди белых стен. Среди протоколов. Рядом с человеком, который смотрит на мир так, будто чувства – это риск инфаркта.

И почему-то больше всего её пугало не то, что он будет против проекта.

Её пугало, что он начнёт понимать.

Она взяла сумку, достала папку с документами. Внутри, между листами с договором и техническими требованиями, лежал другой пакет – тонкий, с копиями старых бумаг. Она держала их отдельно, как держат яд отдельно от лекарства.

Вера провела пальцем по краю бумаги, не открывая.

Ей не нужно было сейчас читать. Она и так помнила. Фразы. Даты. Фамилии. То, что когда-то разорвало её семью, а потом было аккуратно зашито чужими протоколами.

Нить вела в клинику. Она всегда вела туда.

Она спрятала бумаги обратно и закрыла папку.

– Сначала свет, – сказала она себе. – Потом правда.

Но даже произнося это, она понимала: свет и правда в её жизни давно уже были одним и тем же.

И где-то в глубине, под слоями привычного контроля, сердце тихо делало паузу – готовясь впустить то, чего она боялась больше всего.

В клинику Вера вернулась на следующий день раньше, чем было нужно.

Это было осознанное решение – прийти до того, как пространство наполнится голосами, шагами, ожиданием. Утро всегда честнее. Оно ещё не притворяется, что всё под контролем. Свет падает неровно, охранники зевают, администраторы говорят тише. В такие часы боль не успевает спрятаться.

Она прошла через вход, отметив, как тело автоматически напряглось. Вчерашний холод не ушёл – он просто сменил форму. Теперь это было сосредоточение. Как перед началом работы, когда знаешь: сейчас будет важно.

Вера держала в руках планшет и блокнот – не как пропуск, а как опору. Документы успокаивали. Бумага не задаёт вопросов.

В холле было почти пусто. Несколько человек сидели у стены, кутаясь в куртки, словно ещё не проснулись. Свет здесь был мягче, чем вчера. Или ей хотелось так думать. Она остановилась у того места, которое отметила на эскизе как «пауза». Здесь пространство словно замедлялось. Даже шаги звучали тише.

– Красиво, да?

Голос был тихим и чуть охрипшим, как после долгого молчания.

Вера обернулась.

На одном из кресел сидела девушка лет девятнадцати, не больше. Тонкая, с тёмными кругами под глазами, в слишком большом свитере. Она держала в руках пластиковый стаканчик с водой и смотрела на свет над собой так, будто пыталась запомнить его.

– Здесь странный свет, – сказала девушка. – Он как будто не решается.

Вера медленно кивнула.

– А вы хорошо чувствуете пространство, – сказала она.

Девушка усмехнулась – криво, почти без юмора.

– Когда долго сидишь и ждёшь, начинаешь чувствовать всё подряд, – ответила она. – Даже то, чего не хочешь.

Вера села рядом, оставив между ними расстояние – не из вежливости, а из уважения. Люди, которым страшно, плохо переносят вторжение.

– Вы давно здесь? – спросила она.