Эра Бивня

– А тебя уже загрузили?

– Шутишь? В «Банк сознаний» загружают только гениев и героев. Экспертов в своих областях – таких как ты. «Национальное интеллектуальное достояние» – вроде так это называют. Те, кто просиживает штаны в лабораториях, заставляя дрозофил светиться в темноте, достоянием не считаются. Нас воскрешать из мертвых никто не захочет.

– А предусмотрен какой-нибудь… наркоз?

– Нет, – ответила женщина в белом халате. – Вы должны быть в сознании. Но это не больно. И от вас совершенно ничего не требуется. Не пытайтесь сосредоточиться, просто успокойтесь и расслабьтесь. Скорее всего, вы вообще ничего не почувствуете, как и большинство. Кто-то потом рассказывает, что ощущал легкое приятное покалывание или щекотание…

– Или видел прошлое.

– Да. Но воспоминания у таких людей были по большей части приятные. Кстати, я смотрела ваш эфир – ужас, бедные слоны. Вы правы, что пытаетесь открыть людям глаза. Вы невероятно смелая! Так отважно бросаете вызов международным картелям…

Вот только люди не желали смотреть и слушать. И Дамире иногда казалось, что пора заканчивать. Но ею двигала не смелость, а любовь. Отчаянная любовь, не позволявшая ей сидеть сложа руки.

– Когда начнете?

– Уже. Чувствуете что-нибудь?

Нет, Дамира ничего не чувствовала. И вдруг увидела – со всей ясностью, почти воочию – плюшевого слона. Он лежал на боку, будто его уронили на стол. Поверхность стола превратилась в потертый линолеум.

Ее первый в жизни слон.

Подарок дяди Тимура, который работал вахтовым методом на нефтяном месторождении Тимано-Печорского бассейна.

Тимур был старшим братом ее матери. Любимый дядюшка, из-за постоянных отлучек окруженный ореолом таинственности. Весь месяц Дамира терпеливо ждала его возвращения. Вскакивала каждый раз, когда кто-нибудь стучал в дверь их маленького бревенчатого домика в Татарской слободе Томска: дядя Тимур приехал! Увидев, что это не он, она разочарованно вздыхала и убегала от гостя в свою комнату.

С каждой вахты он привозил ей подарки и однажды привез этого слона. Увидев, как Дамира обрадовалась плюшевому слоненку, дядя Тимур стал всякий раз дарить ей что-нибудь связанное с этими животными: сначала мягкие игрушки, потом детские книжки, например «Приключения Бабара» в русском переводе. А позже, когда Дамира подросла, книги о настоящих слонах.

Удивительно, как жизнь человека формируется из таких вот незначительных событий. Как один-единственный взрослый может случайно определить судьбу маленькой девочки, подарив ей сущую безделицу, даже не догадываясь, какие двери и возможности та перед ней откроет. Допустим, первого плюшевого слона Дамира получила по чистой случайности – дядя просто купил последнюю игрушку с полки или первое, что попалось на глаза. Позже это стало для него своего рода игрой: находить что-нибудь на слоновью тему для малышки, которая всегда с нетерпением дожидалась его приезда.

Своих детей у Тимура не было. Полжизни он работал на месторождении и жил в бараках на Севере вместе с такими же рабочими, как он. Другую половину проводил в своей квартире, где за все эти годы Дамира с мамой побывали лишь однажды – в тот день, когда Тимура убили.

Дамире было двенадцать. Они приехали со слесарем, получив пачку проштампованных разрешений на вскрытие замка, и минут пять стояли в холодном подъезде, пока слесарь, многоэтажно матерясь, возился с дверью. Наконец открыли.

Внутри не оказалось ничего. Нет, не совсем так: вещи-то были – мебель, одежда, банка соленых огурцов в холодильнике. Сувенирный магнит с Камчатки, картина с изображением гор на стене, потрепанный кожаный портфель со всеми документами, какие нужны человеку, чтобы существовать на свете.

Но Дамире запомнилось, что там не было ничего. Стояла духота, как в пустующих квартирах с центральным отоплением, где некому время от времени открывать форточку, чтобы регулировать температуру. Квартира ждала возвращения хозяина, однако в ее обстановке не было ничего, что отражало бы характер Тимура или могло принадлежать именно ему – тому, кто раз в месяц исправно покупал «слоновьи» подарки любимой племяннице. Получалось, что в этом нехитром повторяющемся действии – ежемесячном подношении маленьких подарков – и был весь Тимур.

– О нем некому было позаботиться, – сказала мама Дамиры, проведя пальцем по слою пыли на холодильнике. – Всем нужен такой человек.

Она вспомнила, как Тимур сидел на краю ее кровати. Мама ушла по магазинам, оставив ее на пару часов с Тимуром. В окно спальни лился вечерний свет – розовый, с лососевым отливом. Дядя перевернул страницу, откашлялся и начал читать: «Это только теперь, милый мой мальчик, у Слона есть хобот. А прежде, давным-давно, никакого хобота не было у Слона. Был только нос, вроде как лепешка, черненький и величиною с башмак. Этот нос болтался во все стороны, но все же никуда не годился: разве можно таким носом поднять что-нибудь с земли? Но вот в то самое время, давным-давно, жил один такой Слон, или, лучше сказать, малышка Слоненок, которая была страшно любопытна и кого, бывало, ни увидит, ко всем пристает с расспросами…»[1]

Лишь много лет спустя Дамира узнала, что в рассказе речь идет о слоненке-мальчике, которого дядя нарочно поменял на девочку. Для нее.

Потому что я и есть та малышка Слоненок.

Дамира в темноте грузно переступила с ноги на ногу. Она обернулась и обвела взглядом остальных, выстроившихся в ряд за ее громадной спиной. Ближе всех стояла, понуро опустив голову, Кара. Она то и дело прикасалась хоботом к нёбу. Вспоминала Койона. Запах своего сына. Дамира не раз видела этот жест, да и ей самой – ее новому «я» в теле мамонта – он был хорошо знаком. Если на кончике хобота сохранялся хотя бы намек на какой-то запах, одно прикосновение им к органу Якобсона на нёбе будило ярчайшие воспоминания. Орган был порталом в лабиринты ассоциаций. Перед глазами возникали образы прошлого – примерно так же запахи воздействуют и на человеческую память, только у мамонтов образы получались в сотни раз ярче и подробнее. Они казались почти материальными, имели вес. По этим дорогам, ведшим в другие времена, можно было забрести в далекое прошлое – такое же подлинное и материальное, как настоящее, – стоило лишь прикоснуться кончиком хобота к нёбу. Запах горячей травы – лето – солнце – солнечные ожоги – койка в летнем лагере – пальцы в пятнах черничного сока – юные пальцы запутались в волосах у нее на затылке. Вода, подернутая ряской, – мостки на деревенском озере – глухие удары одной моторки о другую – весла в руках – выход на глиссер – волдыри на перепонке между большим и указательным пальцами.

Руки, которых нет. Тело, которого нет. Воспоминания из другой жизни. Из жизни Дамиры, которой больше нет.

Последнее воспоминание из той жизни, что оборвалась больше полувека назад: она сидит в удобном кресле, в стенах белой лаборатории, по всему телу – приятный дремотный гул. Впервые за очень долгое время она не думает о войне. Она просто здесь, среди своих воспоминаний о прошлом. О детстве, о студенческих годах. Ванилин старых библиотек, хранящих книги, которые никто никогда не сканировал и не переносил на цифровые носители. Древесный дым и морозные зимы в Томске.

– Как самочувствие? – спросила женщина в белом халате.

– Все хорошо.

– Отлично. Осталось совсем чуть-чуть.

Дамира взглянула на свой терминал, лежавший на столе. На экране блокировки маячило сообщение:

Возвращайся скорей. Вагамунду убили.

Дамира погладила хоботом свои ноги: там, на шерсти, еще держался запах кровавого следа и предсмертных мук Койона и Йекената. Затем пошла вдоль выстроившихся в ряд матриархов, прикасаясь хоботом к их губам. Они начали уставать. Это плохо. Сейчас нельзя терять бдительность. Когда она поднесла запах смерти к мордам и мягким податливым губам мамонтов, те сразу вскинулись, забыв об усталости, и гневно захлопали ушами. Замотали головами в ужасе.

Вот и хорошо.

Дойдя до конца ряда, она развернулась и побежала, набирая скорость. Она не трубила, как обычно в таких случаях. Она бежала бесшумно, насколько это возможно для зверя ее размеров, слегка покачивая бивнями из стороны в сторону в такт своим убыстряющимся шагам, подаваясь вперед, чтобы их вес тянул ее вниз по склону, к цели.

Остальные последовали ее примеру и теперь тоже бежали, стараясь не отставать от нее – старшего матриарха племени.

4

Занавески были из красного бархата. Мягкие, туго набитые сиденья обтянуты тканью того же цвета. На стенах панели из отполированной древесины грецкого ореха, в которых отражался теплый свет латунных светильников. Паркет на полу, устланном азербайджанскими, туркменскими и персидскими коврами. Под настольной лампой лежал круг теплого света, а в нем, на белой ажурной салфетке, – книга в зеленом кожаном переплете. На свету поблескивало оттиснутое золотом название: «Путешествие в страну мамонтов. Ваш путеводитель по миру ледникового периода».

Предполагалось, что обстановка должна напоминать пассажирам старинные железнодорожные купе класса люкс – Транссибирского экспресса, быть может. Воображение охотно подсовывало картинку: сидишь у окна, а мимо плывут бесконечные российские леса, и стук колес навевает дремоту…

Но нет. Салон трясло и качало, как корабль в бурю. Из-за деревянных панелей доносились странные стоны и громыхание. Под бухарскими коврами и паркетом ревел двигатель. Салон кренился из стороны в сторону, пол вздымался и опадал, и у пассажиров возникало ощущение, что они скорее пережидали шторм в открытом море, нежели ехали на поезде.

Владимир вышел из уборной, цепляясь за дверные косяки, и выждал немного, прежде чем плюхнуться на свое сиденье. Дверь в уборную за его спиной распахнулась и тут же с грохотом захлопнулась, отчего задрожало янтарное стекло в ее окошке.

В уборной Владимир помыл руки и ополоснул лицо, и теперь от него разило старомодным цветочным мылом и блевотиной. Запах такой, словно его только что вырвало в чей-то розарий.

– Какое отношение девятнадцатый век имеет к ледниковому периоду, мать вашу?

Энтони, друг Владимира, взглянул на него через столик.

– Не надо так на меня смотреть, Энт.

– Да никак я на тебя не смотрю. Я просто смотрю.

– Честное слово, я стараюсь. Ей-богу…

– У тебя морская болезнь, – сказал Энтони.

– Да ладно?! – переспросил Владимир. – Вот уж не думал, что меня укачает посреди тайги!

– Строго говоря, это не тайга. Мы некоторое время поднимались в гору и теперь вот-вот выедем на плато.

– Куда-куда?

– На плато, – повторил Энтони, – где находится арктическая степь, или тундростепь. Поросшая травой равнина в самом сердце заказника. Смотрю, ты не учил матчасть, Вова.

Энтони раздернул красные занавески. В салоне горел свет, а за окном стояла безлунная ночь, поэтому он ничего не увидел, кроме собственного отражения в стекле да двух пар болтающихся чуть в стороне огней таких же «Бурлаков».

– Что ж, – сказал Владимир, – дороги в этом твоем заказнике просто ужасные.

– Здесь нет дорог, – отозвался Энтони. – Поэтому нам и нужны эти махины с колесами в рост человека и шинами низкого давления. Больше здесь ни на чем не проехать.

– А ты, конечно, перед поездкой успел посмотреть про них с десяток видосов.

– Около сотни, пожалуй. К твоему сведению, это еще и амфибии.

– Сразу чувствуется. Я сам вот-вот отращу себе жабры.

Энтони опять смерил его взглядом.

– Знаю я этот твой взгляд. Знаю, о чем ты сейчас думаешь, – сказал Владимир. – Это же земля моих предков. Я должен слышать ее зов, ощущать связь с родными местами. Сердце должно щемить от чувств, ведь я возвращаюсь к истокам!.. Слушай, мне правда стыдно, что я ничего подобного не испытываю. Мне бы хотелось, честно! Когда мы гуляли по Красной площади, я прямо заставлял себя почувствовать эту связь… Этот фриссон, чтоб мурашки по коже! Увы. Да и с какой стати я должен был расчувствоваться? Блажь это все. Магическое мышление. Я никогда здесь не бывал, Энт, я родился в Лондоне. А мои бабушка с дедушкой бежали из Москвы. Их вынудили. Кем, бишь, их заклеймили… Иноагентами. За что? За работу в западном благотворительном фонде, который помогал детям проводить операции по исправлению заячьей губы! Серьезно? Они заячью губу лечили! Хороши мятежники! Дурдом какой-то. У Великобритании здесь даже посольства нет – сколько уже лет? Двадцать?

– Двадцать пять.

– Четверть века! Это больше половины моей жизни, Энт.

– Я только хотел…

– Слушай. – Владимир потянулся через стол и хлопнул Энтони по предплечью. – Все нормально. Я понимаю, как это для тебя важно. Интересный опыт. Приключение. Я уж молчу о том, сколько ты вбухал…

– Дело не в деньгах.

– Да, но все же глупо тратить такую уйму денег, чтобы потом всю поездку хандрить и обниматься с унитазом. И я хочу, чтобы ты знал: я не хандрю. Просто мне здесь странно. В Москве, особенно на экскурсиях, на нас все как на инопланетян смотрели. Одна половина с ненавистью, другая – с ужасом. Будто мы какой-то ядовитый газ испускаем. И я действительно вспоминал бабушку с дедушкой! Почувствовал связь… Готов поручиться, именно так они и выглядели, пока не уехали. Как эти люди. Дед даже вспоминать о России отказывался. Стоило кому-то поднять эту тему, он вставал и выходил за дверь.

– Приезд сюда наверняка разбудил немало воспоминаний.

– Да, но не моих. Такое чувство, что это их воспоминания. В Москве мне казалось, что я тревожу чужую могилу. Здесь получше.

– Почему?

– Потому что они были горожанами. Москвичами. Они никогда не бывали в такой глуши. В детстве, когда голова у меня еще была забита всякими глупыми фантазиями про купола, колокола и катание в санях на буланых конях, я однажды спросил деда, видел ли он когда-нибудь живого медведя. Знаешь, что он ответил? «Единственные медведи, которых я видел, носили дорогие, шитые на заказ костюмы с Сэвил-роу, где один галстук стоит больше, чем твоя жизнь. И те медведи, поверь, куда опасней любого лесного зверя».

– Вот это человек! Жаль, я не успел с ним познакомиться.

– А я рад, что его уже нет, Энт. Он пришел бы в бешенство, если бы узнал, что ты потащил меня сюда.

«Бурлак» резко остановился. Они выехали на равнину.

– Я слышал, дела скоро пойдут на лад, – сказал Энтони. – Новый президент затеял большие реформы.

Во тьме за раздернутыми занавесками мигали фары «Бурлаков». Сквозь толстое закаленное стекло доносилась русская речь. В лужах света от фар степная трава казалась серой и металлической, словно ее нацарапали на поверхности земли гравировальной иглой.

Где-то рядом должны быть мамонты. Настоящие, дикие, вновь ставшие частью этой природы.

– Да ты что? – переспросил Владимир. – Реформы, говоришь? А я слышал, что никакой он не новый, а очень даже старый президент. Мол, пока старика еще не хватил маразм, его сознание успели оцифровать, а потом поместили в новое тело. Выращенное правительством в… пробирке или вроде того.

– Ну и ересь, Вова. Где ты набрался этой чуши?

– Нет, ты скажи, откуда этот президент взялся? Раньше никто о нем ничего не знал. Народ глазом моргнуть не успел, а он уже сидит у руля и заправляет одной из самых могущественных держав мира.

Снаружи два других «Бурлака» встали напротив их вездехода, образовав подобие греческой «дельты». Заняли круговую оборону. Энтони представил, как темноту расчертят дуги горящих стрел, и засмеялся.

– Смешно тебе! – сказал Владимир. – А ты как-нибудь присмотрись, он же вылитая восковая фигура из Музея мадам Тюссо! Только ходить и говорить умеет.

– В наше время они, кстати, и так это умеют. Да и старый президент тоже на восковую фигуру смахивал.

– Вот именно!

– Вова, да все политики мира так выглядят. У тебя паранойя. С кем ты общаешься, пока я езжу по командировкам?

– Энт… Тут за окнами мамонты гуляют. Живые, настоящие! И бог его знает кто еще. Мы живем в мире, где возможно все!

Они замолчали, услышав, что по лестнице их «Бурлака» кто-то поднимается. Затем дверь в салон открылась.

На человеке, стоявшем в двери, была норвежская охотничья куртка. Шапку он не надел, хотя ночной воздух, ворвавшийся вместе с ним в салон, был лишь на пару градусов выше нуля.

– Добрый вечер, господа! Я – доктор Алмаз Асланов, владелец этого заказника. Очень рад, что вы решили побывать у меня в гостях.

5

Дамира никогда не забудет свое пробуждение. Ужас тех минут. Она пришла в себя, но была не в силах ни пошевелиться, ни заговорить, ни открыть глаза. Чем-то это напоминало сонный паралич, который она испытывала всего дважды в жизни – один раз у себя дома, в Томске, когда была еще маленькой, а другой уже в студенческие годы, когда училась в Санкт-Петербурге, – но это было гораздо хуже. Она не могла даже определить, где у нее глаза, руки, прочие части тела. Где она? Когда она? Что произошло? Почему здесь так темно?

– Доктор Дамира Хисматуллина?

Голос был незнакомый. Она попыталась ответить, но так и не смогла взять под контроль мышцы, отвечающие за говорение. Даже обнаружить их не смогла. Мышц просто не было.

– Ваш коннектом уже включен, но функционирует всего несколько секунд. Первое время будет много неразберихи.

Другой голос. Вот только никаких голосов она не слышала, – казалось, слова фиксировались ее разумом, словно кто-то их там писал. А слуховых ощущений не было. Слова просто возникали сами собой в ее сознании, в пустоте, что ее окружала. Нет, «окружала» – плохое слово. В этой пустоте, которой она теперь была.

Я здесь, подумала она.

– Отлично, – сказал второй голос. – Уже реагирует на речь.

– Слава богу, – отозвался первый голос. – Дамира, меня зовут доктор Алмаз Асланов. Вас хорошо слышно, значит, мы уже можем общаться. От вас требуется только сформулировать мысль, облечь ее в слова. Подумать ее.

– Так? – На этот раз ей показалось, что она услышала собственный голос, похожий на доносящееся сквозь помехи эхо в динамике терминала.

– Да. Так. Знаю, что вы сейчас в замешательстве. И от того, что я вам сейчас скажу, легче не станет. Но времени у нас мало, и мне нужно, чтобы вы приняли решение. Сразу скажу, что это будет одно из самых важных и непростых решений в вашей жизни. Принимать его придется быстро. Я постараюсь предоставить вам как можно больше информации, а затем на некоторое время оставлю вас, чтобы вы могли все обдумать. Мы согласимся с любым вашим решением. Мы ни к чему не будем вас принуждать и можем только просить. Но имейте в виду: от того, какой выбор вы сделаете здесь и сейчас, зависит много жизней. Все ли вам понятно?

– «Здесь и сейчас» – это где и когда?

– Хороший вопрос. Пожалуй, начну издалека, с самого начала.

– Стоит ли? – вмешался второй голос. – Мы выяснили, что иногда такие разговоры приводят к… нежелательным последствиям.

– Я не хочу строить наши отношения на лжи. Да, ей будет трудно все принять, но впереди трудностей и невзгод еще больше.

– Я должна знать, – сказала Дамира. Опять этот голос – роботизированный, цифровой, лишенный эмоций. – Если со мной что-то случилось, если я парализована или… Не важно, я хочу знать!

– Понимаю, – отозвался доктор Асланов. – Я много о вас читал и убежден, что иначе и не могло быть. Вы прожили невероятную жизнь, столько сделали для спасения диких слонов в Африке, так храбро бросали вызов браконьерам, международным картелям и властям. Никто не боролся за их спасение с такой самоотдачей и отвагой, как вы.

– Очень многие боролись за их спасение с такой же самоотдачей и отвагой, как я. Тысячи людей. – Муса, Вагамунда…

– Что это за слова? – спросил доктор Асланов.

– Похоже на имена.

Значит, все мысли здесь на виду. Не важно, говоришь ты их или думаешь.

Дамира услышала, как роботизированный голос – ее голос – произнес:

– Значит, все мысли здесь на виду. Нет разницы, говоришь ты их или думаешь. – Она продолжала: – Муса. Вагамунда. Это только два имени, два человека. Мои ближайшие друзья в Кении. Но борцов было гораздо больше. Просто я оказалась единственной из «ваших». Из тех, кто был похож на вас и говорил по-русски.

Возвращайся скорей. Вагамунду убили.

Ее захлестнула паника. Странно: никаких телесных ощущений, связанных с паникой, она не испытывала, но мысли вдруг разлетелись вдребезги, словно на них обрушилась мощная волна.

– Расскажите, что со мной произошло.

– Доктор Дамира Хисматуллина, вас убили.

– То есть ранили? Я в больнице?

– Нет. Вас убили. Браконьеры напали на ваш лагерь и перебили всех, кто там был, – семь человек. Остальных просто застрелили, а вашу смерть превратили в показательную казнь. Тело изрубили на куски, а голову отправили президенту, чтобы его припугнуть. Чтобы он перестал бороться с браконьерством. Но не тут-то было. Он выступил в ООН с пылкой речью, сделав из вас святую мученицу, символ непримиримой борьбы. Однако он ненадолго вас пережил. Спустя полгода его тоже убили.

– Как такое возможно? Я только что была в Москве… Даже не успела вернуться в Кению…

– Ваша память – память этой версии вашего сознания – обрывается здесь, в Москве. На том дне, когда ваш коннектом загрузили в цифровое хранилище.

– Бред какой-то.

Опять паника и опять не сердцебиение и жар, а полная растерянность, мысленный разброд. Словно в воду кинули булыжник.

– Понимаю вас. Но попробуйте сосредоточиться и подумать. Вы поймете, что все обстоит именно так. Каково ваше последнее воспоминание?

Возвращайся скорей. Вагамунду убили.

– Я получила сообщение на терминал. Сообщение о смерти моего друга. А потом… помню… я попыталась встать, но лаборант попросила меня сесть обратно. Сказала, что уже почти все – осталось тридцать секунд. Я с трудом высидела эти секунды. Потом она вышла из-за стойки и… На этом все. Больше ничего не помню.

– Да. Загрузка вашего коннектома в цифровое хранилище произошла примерно за год до того, как вас убили.

– И когда же вы решили меня вернуть? Если не ошибаюсь, вы говорили, что президент был убит через полгода после моей смерти.

– Верно. Все эти события произошли больше века назад. Доктор, мы решили вернуть вас, потому что вы – необыкновенный человек. Вы не только были ведущим экспертом своего времени в области поведения слонов… Вы еще и единственная, кто помнит, как слоны жили в дикой природе. Других таких человеческих сознаний не сохранилось. Только вы обладаете этими сведениями. У нас осталось несколько слонов в зоопарках и исследовательских центрах, но все они родились в неволе и воспитаны людьми. Это совсем другое.

– Мы проиграли. Я проиграла.

– Вы сделали все, что было в ваших силах. Вы принесли себя в жертву. Но да – мы проиграли. Человечество не смогло уберечь слона от вымирания, и примерно через десять лет после вашей смерти они полностью исчезли в дикой природе. Азиатский слон пережил своего африканского собрата на несколько лет. Вскоре вооруженные браконьеры, пытаясь добраться до последних особей, начали нападать и на зоопарки. Те слоны, что уцелели, живут сейчас на режимных объектах под надежной охраной. Представляю, какой это шок для вас – узнать, что их больше нет.

– Нет. Я понимала, к чему все идет. Знала, что нам не под силу это остановить. Воочию видела это будущее. Невозможно искоренить людскую жадность, из-за которой они гибли. – Произнося эти слова, Дамира поймала себя на лжи. Нет, она все же надеялась, что им каким-то чудом удастся победить браконьеров. Она всегда в это верила. От нахлынувшего горя ее мысли начали раздваиваться, разваливаться на куски, и она с трудом складывала их в связное целое.

– Вы знали, но продолжали бороться.

– А что нам оставалось?

– Вот поэтому вы нам и нужны, доктор.

– Нужна? – Странно было это произносить, но других слов Дамира не нашла. – Что я могу для вас сделать? Я умерла!

– В ваших силах спасти моих мамонтов. Мы сделали, что могли. Сумели восстановить их генетический код, насколько это было возможно, а остальное склеили и реконструировали – все различия между их ДНК и ДНК слонов, все различия, появившиеся в генах за шесть с лишним миллионов лет с тех пор, как они отделились от эволюционной ветви азиатского слона. Мы секвенировали фрагмент за фрагментом, используя обнаруженные в мумифицированных особях образцы ДНК, и когда этот огромный пазл был собран, самки азиатского слона – суррогатные матери – произвели на свет первых детенышей. Всего этого ученым удалось добиться до того, как я присоединился к проекту, а большая часть самой сложной работы была проделана еще до моего рождения. Однако секвенирование ДНК и появление первых мамонтят оказались лишь первыми шагами на этом пути. Мы не хотели, чтобы мамонты жили в зоопарках, чтобы на них глазели зеваки. Мы хотели вернуть их в естественную среду обитания. И не просто отдельных особей, а целый вид. Мы расчистили для них территорию и создали на последней сохранившейся арктической степи природный заказник – место, где они смогут жить на воле, восстанавливаться как вид и своим присутствием восстанавливать, если получится, исчезнувшую экосистему.