Дар крови

— Кто?

— Если я скажу, ты сделаешь глупость. Попытаешься защититься от одного и не увидишь другого. — Он поднимает руку и почти касается моего лица. Но не касается. Пальцы замирают в дюйме от кожи. — Ты хочешь выжить? Тогда научись играть по правилам Забвения. Не по человеческим. Здесь не прощают. Здесь не жалеют. Здесь уважают только тех, кто может откусить руку.

— Ты говоришь так, будто это не твой двор.

— Это и мой двор. И они ждут, когда я ошибусь. — Он отступает. — Жена-смертная — ошибка в их глазах. Докажи, что они неправы.

Я смотрю на дневник в руках. Потом на портреты. Пять женщин. Пять меток. Пять смертей.

— А если я не смогу? — спрашиваю я тихо.

— Тогда ты станешь шестым портретом, — говорит он. — И я найду себе седьмую.

Он уходит. Дверь за ним закрывается сама — мягко, без стука, будто замок извиняется.

Я остаюсь одна среди мёртвых жён.

Я возвращаюсь в свои покои только к вечеру. Замок ведёт меня обратно — неохотно, петляя, будто надеясь, что я заблужусь и останусь в нём навсегда. Но я запоминаю: спираль на стене, потом три поворота, потом галерея со статуями, потом дверь с черепом. Она снова здесь — череп вернулся.

Дневник я забираю с собой. Прячу под матрасом.

Вечером приходит служанка. Не демон — женщина, смертная, лет сорока, с усталым лицом и руками, которые знают работу. Она приносит еду и платье — тёмное, тяжёлое, с вышивкой по вороту.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я.

Она вздрагивает, будто её давно никто не спрашивал.

— Нель, госпожа.

— Ты давно здесь?

— Двадцать лет.

Я смотрю на неё. Двадцать лет. А жёны умирали через два-три года.

— Ты знала их? — спрашиваю я. — Тех, с портретов?

Нель опускает глаза. Пальцы у неё дрожат, когда она разглаживает платье.

— Знала, госпожа.

— Как они умерли?

Она молчит так долго, что я уже не жду ответа.

— По-разному, — говорит она наконец. — Но все — от его руки. Или от его бездействия. Это одно и то же.

Она уходит раньше, чем я успеваю спросить что-то ещё.

Ночью сон не идёт. Я сижу на кровати, дневник на коленях, и читаю уцелевшие строки снова и снова. «Якорь — это я. Моя кровь держит печать». «Цена, которую платит невеста». «Он не лгал. Он просто не говорил всей правды».

Метка ноет. Я касаюсь её и чувствую: замок рядом. Он слушает. Он ждёт, что я сделаю.

— Ты знаешь, что это за ритуал? — спрашиваю я.

Стены молчат. Но занавеска на окне шевелится, и в этом движении — что-то похожее на «да».

— Ты мне поможешь?

Долгая пауза. Потом в стене напротив кровати появляется трещина — тонкая, едва заметная. Она складывается в букву. Одну. Потом вторую. Потом третью.

«НЕТ».

Я смотрю на это слово, вырезанное в камне, и понимаю: замок не на стороне Сарэна. Замок на своей стороне. И он ещё не решил, на чьей стороне я.

— Спасибо за честность, — говорю я.

Трещина исчезает. Но я успеваю заметить, как стены вокруг меня едва уловимо сжимаются — будто замок кивнул.

Утром я надеваю платье, которое принесла Нель. Оно сидит идеально — слишком идеально, будто сшито по мерке. Я заплетаю волосы, смотрю на себя в тёмное зеркало в углу комнаты. Метка на запястье больше не выглядит чужой. Она выглядит как часть меня.

— Ладно, — говорю я отражению. — Значит, игра.

Дверь открывается без стука. Сарэн стоит на пороге — в чёрном, с высоким воротом. В его облике сегодня есть что-то, от чего у меня пересыхает во рту. Не угроза. Собранность. Он идёт на войну, и я — его оружие.

— Готова? — спрашивает он.

— Нет, — говорю я честно. — Но это ничего не меняет.

Он смотрит на меня секунду дольше, чем нужно. Потом кивает.

— Правильный ответ. Идём.

Мы идём по коридорам, и замок расступается перед нами. Двери открываются сами, стены выпрямляются, свет становится ярче. Он показывает хозяина. Или показывает меня.

— Сарэн, — говорю я тихо, не поворачивая головы. — Ты сказал, что не лжёшь в сделках. Скажи мне одну правду. Зачем тебе жена? Настоящая причина.

Он не сбавляет шага. Молчит так долго, что я думаю — не ответит.

— Печать, — говорит он наконец. — Забвение держится на печати. Печать держится на крови. Кровь должна быть живой.

— И смертной.

— И смертной. — Он поворачивает голову, и наши взгляды встречаются. — Но я не собираюсь тебя убивать, Лиора. Если бы мне нужен был труп, я бы не стал брать жену. Я бы взял жертву.

— А в чём разница?

— В том, что жертва не сопротивляется. — Он отворачивается. — А ты сопротивляешься. Мне это нужно.

Мы останавливаемся перед высокими дверями. За ними — гул голосов, низкий, тяжёлый, как рокот воды. Сарэн кладёт руку на створку и не открывает.

— Запомни, — говорит он, не глядя на меня. — Не отводи взгляд. Не показывай страх. Если кто-то тебя оскорбит — отвечай. Если кто-то тебя ударит — ударь в ответ. Я не буду вмешиваться. Пока ты стоишь.

— А если я упаду?

— Тогда я подниму тебя. — Он наконец смотрит на меня. — Но запомни: поднимать — это моя привилегия. Не их.

Двери открываются.

Зал полон. Демоны — высокие, красивые, страшные — стоят вдоль стен и за длинным столом. Свет канделябров отражается в их глазах, и эти глаза смотрят на меня. Голодно. Оценивающе. Один из них — Ллаэт, у дальней стены, с перевязанным боком и жёлтыми глазами, полными ненависти. Он улыбается мне. Медленно. Обещая.

Сарэн ведёт меня вперёд, и гул стихает.

— Моя жена, — говорит он. Голос негромкий, но его слышно в каждом углу. — Лиора. Кто тронет её — тронет меня. Кто убьёт её — умрёт медленнее, чем может вообразить.

Тишина. Потом кто-то у дальнего стола смеётся — коротко, зло.

— Смертная, — говорит тот же голос. — Как трогательно. А что она сделает, когда ты устанешь её защищать, Король?

Сарэн не отвечает. Он смотрит на меня.

И я понимаю: это мой ход.

Я делаю шаг вперёд. Взгляды всех в зале впиваются в меня, как иглы. Мне страшно. Так страшно, что колени дрожат. Но я не отвожу взгляд.

— Я сделаю то, что сделала с Ллаэтом, — говорю я, и голос не дрожит. — Порежу.

Смех обрывается. Ллаэт у стены перестаёт улыбаться. Кто-то у стола отставляет кубок.

А замок — я чувствую это под рёбрами — довольно вздыхает.

Сарэн не улыбается. Но когда он кладёт ладонь мне на спину — между лопаток, холодную, тяжёлую, — я чувствую через метку что-то, чего не чувствовала раньше. Не гордость. Не похоть. Что-то древнее и голодное. Оно тянется ко мне и не хочет отпускать.

— Хорошо, — говорит он тихо, только мне. — Теперь они знают, что ты не просто мясо.

Он убирает руку. Я стою прямо, смотрю в зал, и внутри меня бьётся одна мысль, острая, как нож:

Я не стану шестым портретом. Я стану тем, кто сорвёт их со стены.

Глава 3

Ночь после представления двору тянется, как смола.

Я сижу на кровати, поджав ноги, и перечитываю дневник. Строки расплываются перед глазами. Я знаю их наизусть, но возвращаюсь снова и снова — вдруг от повторения появится что-то новое. «Якорь — это я. Моя кровь держит печать». «Цена, которую платит невеста». «Он не лгал. Он просто не говорил всей правды».

Метка ноет. Ровно, тихо, как застарелая рана на погоду. Замок молчит — впервые за весь день. Не шепчет, не дышит, не тянется ко мне стенами. Наблюдает. Я чувствую его внимание под рёбрами — холодное, выжидающее. Словно сидит в темноте у постели и смотрит, что я буду делать.

— Ты знаешь, что случилось с теми, с портретов? — спрашиваю я, не поднимая головы от дневника.

Стены не отвечают. Но в углу, где тень гуще, что-то шевелится — медленно, неохотно. Не слово. Просто движение. Замок не хочет говорить об этом.

— Ладно, — говорю я. — Тогда я найду сама.

Закрываю дневник и прячу его под матрас. Ложусь. Смотрю в потолок, где синий свет канделябров вычерчивает круги. Сон не идёт. В голове крутятся лица демонов из зала — голодные, оценивающие, смеющиеся. Ллаэт с жёлтыми глазами. Тот, кто спросил: «Что она сделает, когда ты устанешь её защищать?» Сарэн, который не ответил. Который смотрел на меня. Ждал, что я скажу.

Я сказала. И теперь они все знают, что я не просто мясо.

Но это не делает меня своей.

Стук в дверь. Тихий, вороватый. За окном ещё темно. Я сажусь, нашариваю нож под подушкой.

— Кто?

— Это я, госпожа. Нель.

Я открываю. Служанка стоит на пороге, кутаясь в шаль. В руке — не поднос с едой, а клочок пергамента, свёрнутый в трубку. Она протягивает его, и пальцы дрожат.

— Что это?

— Не знаю, госпожа. Мне передали. Сказали: вам.

— Кто передал?

Нель опускает глаза. Боится. Плечи сжались, переступает с ноги на ногу, будто хочет убежать.

— Я не видела лица, госпожа. Он был в плаще. Оставил на кухонном столе и ушёл. Я нашла только это.

Я разворачиваю пергамент. Почерк мелкий, острый, с наклоном вправо.

«Ты не переживёшь третью луну, если будешь играть одна. Я знаю, что случилось с остальными. Встретимся в саду пепла на рассвете. Приходи одна».

Подписи нет.

Я перечитываю дважды. Смотрю на Нель.

— Ты знаешь, что здесь написано?

— Нет, госпожа. — Она качает головой. В глазах страх, настоящий, не наигранный. — Я не читаю.

Верю. Не потому, что она заслуживает доверия — не знаю, заслуживает ли. Просто у неё не тот страх. Она боится не того, что я прочитаю, а того, что спрошу, от кого это.

— Иди, — говорю я. — И никому не говори об этом.

Она уходит быстро, почти бегом. Я закрываю дверь, прислоняюсь спиной.

Сад пепла. Рассвет. Одна.

Это может быть ловушка. Ллаэт уже пробовал — через стену, с когтями. Может, он решил иначе. Может, кто-то из тех, кто смеялся в зале. Может, Вэйра — та, о которой я ещё не знаю. Может, Сарэн проверяет, послушная ли я жена.

А может, это единственный шанс узнать правду.

Смотрю на метку. Тёмная точка в центре узора пульсирует в такт моему сердцу.

— Ты слышал? — спрашиваю я замок. — Кто-то хочет со мной поговорить.

Стены молчат. Но занавеска на окне шевелится — едва заметно, будто замок пожимает плечами.

— Если это ловушка, — говорю я, — и я не вернусь, ты приведёшь его?

Долгая пауза. В стене напротив появляется трещина. Одна буква. Потом вторая.

«ДА».

Я выдыхаю. Не знаю, почему это меня успокаивает. Замок ещё не решил, на чьей он стороне. Но он не хочет, чтобы я умерла. Пока.

Готовлюсь, как к операции. Нож — за пояс, рубаха поплотнее, волосы забрать, чтобы нельзя было схватить. На подоконнике царапаю ножом крест — знак, что вернусь. Если не вернусь, замок заметит. Может, поймёт.

Сад пепла — в восточном крыле. Вчера, когда мы шли в зал, я видела в конце галереи дверь с вырезанным деревом — сухим, без листьев. Замок не путал меня вчера. Не путает и сегодня — коридоры стелются прямо, двери открываются сами. Он ведёт меня. Или позволяет себя вести.

Дверь с деревом открывается от лёгкого толчка. За ней — воздух.

Не холодный, не тёплый. Мёртвый. Выхожу и останавливаюсь.

Сад пепла — лес, который сгорел, но не упал. Деревья стоят чёрные, обугленные, без листьев. Ветви тянутся к серому небу, как скрюченные пальцы. Трава под ногами серая, сухая, хрустит, как старая бумага. Между деревьями — статуи. Женщина с поднятой рукой. Мужчина с мечом. Ребёнок с птицей на ладони. Все покрыты копотью, у всех стёрты лица.

Иду по тропе, что вьётся между стволами. Нож в руке, пальцы на рукояти. Считаю шаги, чтобы запомнить дорогу назад.

На поляне в центре сада стоит она.

Высокая. Серебряные волосы заплетены в сложную косу. Тёмно-зелёное платье кажется почти чёрным в сером свете. Она стоит неподвижно, сложив руки перед собой, и смотрит на меня. Глаза светло-серые, как пепел под ногами. Спокойные.

— Лиора, — говорит она. Голос низкий, ровный, без насмешки. — Ты пришла. Я думала, ты не придёшь.

— Кто ты?

— Вэйра. — Она склоняет голову — чуть-чуть, ровно настолько, чтобы это сочли вежливостью. — Советница Короля. Одна из немногих, кто пережил смену власти.

— Смену власти?

— Долгая история. — Она делает шаг вперёд, я — назад. Она останавливается. — Не бойся. Если бы я хотела тебя убить, не стала бы писать записки.

— Ллаэт тоже не писал.

— Ллаэт — дурак. — В голосе появляется что-то острое. — Он думает, что месть — это когти в темноте. Не понимает, что настоящая месть требует терпения.

— И ты пришла предложить мне месть?

— Я пришла предложить тебе союз.

Она садится на каменную скамью — единственную вещь в саду, не покрытую копотью. Я не сажусь. Стою.

— Я слушаю.

— Ты не переживёшь третью луну, — говорит Вэйра. — Не потому, что Сарэн тебя убьёт. Потому что печать тебя высосет. Ты знаешь, что такое печать?

— Знаю, что она держится на крови.

— На живой крови. — Вэйра смотрит на меня. В глазах — что-то похожее на жалость. Я не люблю жалость. — Забвение — не просто мир. Это рана. Рана в ткани бытия, которую нельзя зашить. Можно только запечатать. Сарэн — не правитель. Он замок на этой ране. А печать — то, что держит замок.

— И я — якорь.

— Ты — якорь. — Она кивает. — Каждая жена впитывала часть тьмы, которую Сарэн не может удержать в себе. Тьма разрушает смертное тело. Ирма продержалась три года. Мирра — два. Ты лекарь. Умеешь выдерживать чужую боль. Может, продержишься дольше. Но не навсегда.

— Сколько у меня времени?

— Три луны. — Вэйра поднимает руку. В воздухе появляется тусклый образ — диск луны, разделённый на три части. — На третью луну печать потребует полной отдачи. Или ты умрёшь. Или тьма вырвется. И Забвение падёт.

— А если я откажусь?

— Тогда ты умрёшь раньше. Печать не спрашивает разрешения.

Смотрю на неё. Говорит спокойно, без нажима. Это хуже угрозы. Угрозе можно не верить. Спокойствию — труднее.

— Ты сказала, что хочешь союза, — говорю я. — Что ты предлагаешь?

— Другой путь. — Вэйра опускает руку, образ луны гаснет. — Разорвать печать. Передать её Совету. Забвение не падёт — но Сарэн потеряет силу. Станет одним из многих. Не Королём. Просто демоном.

— И ты хочешь, чтобы я это сделала?

— Я хочу, чтобы ты помогла убедить его отказаться от трона. Добровольно. — Она смотрит в упор. — Если не выйдет — свергнуть.

Молчу. Ветер проходит по саду, пепел поднимается с земли — серые хлопья, похожие на снег. Одна из статуй — та, что с птицей — медленно поворачивает голову. Я вздрагиваю.

— Она живая?

— Всё здесь живое, — говорит Вэйра. — Просто не так, как мы привыкли.

— Почему ты хочешь свергнуть его? Ты же его советница.

— Я была советницей его отца. — В голосе впервые появляется что-то тёплое. Потом гаснет. — Сарэн убил его. Не сразу. Сначала его жену — мою сестру. Потом его. Я осталась, потому что кто-то должен присматривать за Забвением. Но я не забыла.

Смотрю на неё. Говорит правду. Или часть правды. Достаточно, чтобы это было опасно.

— Если я соглашусь, — говорю я, — что я получу?

— Жизнь. — Вэйра встаёт. — И свободу. Настоящую. Не клетку из кожи.

— А если я откажусь?

— Тогда я найду другого союзника. — Она пожимает плечами. — Но ты умрёшь. А я не люблю, когда умирают зря.

Я смотрю на неё долго. Я убираю нож за пояс.