Дар крови

Reven Black

Дар крови

Часть I. Сделка

Глава 1

Свеча догорает. Воск капает на пол тяжёлыми тёмными слезами. Я сижу у постели Майи и считаю вдохи. Сто двенадцать. Сто тринадцать. Сто четырнадцать. Каждый даётся ей труднее. Каждый — с хрипом, с хлюпаньем в лёгких, с влажной нотой, от которой у меня сводит челюсти.

Проклятие забрало её голос три недели назад. Сначала пропал смех — звонкий, как колокольчик, от которого соседские куры разбегались по двору. Потом шёпот. Теперь Майя только смотрит. Глаза огромные, лихорадочно блестящие, в них плещется страх. Она молчит. Ей девять. Она не должна умирать.

— Тише, — говорю я, хотя она и так не издаёт ни звука. — Я здесь.

Я кладу пальцы на её лоб. Кожа горячая, сухая, как пергамент. Под ней — что-то чужое. Оно шевелится. Медленно, лениво, как кот, свернувшийся клубком в её крови. Я чувствую проклятие каждой косточкой, каждой жилкой. Оно пустило корни. Оно пьёт её. Ни один смертный лекарь не знает, как его вынуть.

Я знаю. Но это знание — не из тех, что приносят пользу.

За окном темно. Наша хижина стоит на краю деревни, у самого леса. Старые тропы здесь давно заросли, а камни помнят то, о чём люди предпочитают забыть. В углу — сундук с травами. На полках — банки с настоями. Под потолком — пучки сушёной полыни. Всё это бесполезно. Я перепробовала всё: отвары, припарки, кровопускание, даже мерзкое снадобье из толчёных костей, что принёс старик Мортен за три серебряных. Майя не умерла — но и не жила. Она таяла, как свеча, что догорает на подоконнике.

— Лиора, — беззвучно шевелит она губами. Я читаю: — Больно.

Я сжимаю её руку. Рука тонкая, как птичья лапка, и ледяная, хотя лоб горит.

— Я знаю, — говорю я. — Потерпи. Ещё немного.

Ещё немного. Я повторяю это как молитву, хотя не верю ни в богов, ни в святых. Верю в сделки. У всего есть цена. Если готов заплатить, получишь желаемое. Так учил меня отец, лекарь. Он умер от лихорадки, подхваченной у чужого одра. Он говорил: «Мир — это рынок, Лиора. Только не все товары лежат на прилавке».

Сейчас я собираюсь заглянуть под прилавок.

В подполе, под половицей, лежит книга. Она досталась мне от бабки. В деревне её звали ведьмой и старались не произносить её имя вслух. Я достаю книгу, сдуваю пыль, раскрываю на странице, заложенной лоскутом чёрной ткани. Страница пахнет железом и землёй. На ней рисунок: алтарь, круг, руны по краю. И текст: «Для тех, кто готов отдать больше, чем имеет».

Я знаю, что делаю. И всё равно делаю.

Свеча гаснет. В темноте я слышу, как Майя хрипит, и этот звук решает всё. Я беру нож, встаю и выхожу из дома. На пороге оборачиваюсь:

— Мортен! — зову я в темноту соседского двора. — Мортен, я ухожу. Побудь с ней. Прошу.

Старик появляется на крыльце. Сгорбленный, в тулупе поверх рубахи, с фонарём в руке. Он не спрашивает, куда и зачем я иду. Кивает и идёт к моей двери. Мы оба знаем: если я не вернусь, он останется с ней до конца.

Лес ночью — не тишина. Это шёпот. Ветки цепляют за рукава, корни подставляют подножки. Между стволов кто-то ходит — невидимый, но внимательный. Я иду по памяти и считаю шаги: сорок семь до поваленного дуба, потом налево, через овраг, мимо трёх берёз, что растут слишком близко друг к другу, словно сговорились. Алтарь стоит на поляне, которую даже звери обходят стороной. Я видела его однажды в детстве. Бабка водила меня за грибами и вдруг свернула не туда.

— Не смотри, — сказала она тогда. — Это дверь. А двери не любят, когда на них пялятся.

Я смотрю. Сейчас — во все глаза.

Алтарь — не храм и не святилище. Просто камень, серый, поросший мхом, с выщербленной чашей наверху. Вокруг на траве — тёмные пятна. Будто землю здесь когда-то щедро сдобрили кровью. Я достаю нож и режу ладонь. Боль резкая, отрезвляющая. Кровь капает в чашу — тяжёлая, тёмная, как разлитое вино.

— Я знаю, что ты слышишь, — говорю я в темноту. — Я знаю, что ты здесь. Я пришла заключить сделку.

Тишина. Потом ветер стихает резко, словно кто-то заткнул уши целому миру. В тишине раздаётся голос.

— Смертная. Какая скука.

Он не появляется из дыма или вспышки. Просто стоит по ту сторону алтаря — высокий, в чёрном. Лицо хочется рассматривать и хочется отвести взгляд. Красивое. Неправильно красивое, как лезвие: любуешься, пока оно не окажется у твоего горла. Глаза тёмные, без белков. В них — ничего. Ни интереса, ни презрения. Один холод.

— Я пришла с предложением, — говорю я. Голос не дрожит. Хорошо. — Моя сестра умирает. Проклятие. Ты можешь его снять.

Он склоняет голову набок. Плавно, слишком плавно, словно у него нет костей.

— Могу, — соглашается он. — А что ты дашь взамен?

— Что ты хочешь?

— Ты знаешь, кто я?

— Король Теней. Правитель Забвения.

— Тогда ты знаешь, что я не торгуюсь. Я ставлю условия.

Он обходит алтарь медленно, не сводя с меня глаз. Земля под его ногами не шумит. Трава не приминается. Он как тень. Только тень, у которой есть вес.

— Жизнь сестры в обмен на тебя, — говорит он. — Ты станешь моей женой. Будешь жить в Забвении. Здесь, — он обводит рукой лес, — ты больше не появишься.

— Навсегда?

— Навсегда.

Я сглатываю. Вот оно. Я знала, что цена будет такой. Знала, когда шла сюда. И всё равно внутри что-то обрывается. Тонкая нить, связывающая меня с миром, где остались солнце, травы, люди. Свобода.

— Я хочу право вернуться, — говорю я. — Хотя бы раз. Проведать её.

— Нет.

— Тогда право отказаться. Если я захочу уйти — ты отпустишь.

Он смеётся. Тихо, безрадостно.

— Ты не понимаешь, смертная. Брак со мной — не клетка, из которой можно выйти. Это клетка, которая становится твоей кожей. Ты получишь жизнь сестры. Всё остальное — моё.

— Тогда я не согласна.

Он замирает. Впервые за разговор в его глазах появляется что-то похожее на интерес.

— Не согласна, — повторяет он. — А сестра?

Я молчу. Он знает. Видит меня насквозь. Видит, что я блефую, что приползу на коленях, если придётся.

— Я не торгуюсь, — говорит он. — Я решаю, что дать. Но слушай внимательно, смертная: в моём доме ты будешь говорить, когда другие молчат. Сможешь просить. Я не обещаю, что услышу. Но ты не будешь вещью. Пока не докажешь, что ты и есть вещь.

— Что это значит?

— Это значит, что ты будешь моей женой. А женятся не на вещах. Даже демоны.

Он протягивает руку. Бледная ладонь, длинные пальцы. Под кожей словно текут тени — медленно, вязко.

— Решай, Лиора. У тебя мало времени. У неё — ещё меньше.

Он знает моё имя. Конечно, знает. Я смотрю на его руку и думаю о Майе. Как она смотрит на меня огромными глазами. Как беззвучно шепчет «больно». Если я откажусь, через неделю буду хоронить её на том же кладбище, где лежат отец и бабка. А через год забуду, как звучал её смех.

— Покажи мне её. Покажи, что она дышит. Иначе я не поверю.

Он поднимает свободную руку. В воздухе между нами разворачивается видение — мутное, как отражение в тёмной воде. Майя на постели. Грудь поднимается и опускается ровно, глубоко. Мортен сидит рядом на табурете, держит её за руку. Проклятие уходит. Чёрные нити под её кожей бледнеют, истончаются, рвутся.

— Довольна? — спрашивает он.

Я вкладываю ладонь в его руку.

Холод. Не просто холод — что-то глубже. Словно я сунула руку в зимнюю реку, только река течёт сквозь меня. Он сжимает пальцы. На коже вспыхивает боль — резкая, яркая, как удар хлыста. Я вскрикиваю и пытаюсь отдёрнуть руку. Он держит.

— Не дёргайся, — говорит он спокойно. — Это метка. Она свяжет тебя со мной и с замком. Теперь я буду знать, где ты. И когда тебе больно.

На запястье проступает рисунок. Тонкие линии переплетаются в узор, похожий на корни или вены. Они чёрные, но под кожей словно движется что-то живое. Боль стихает. Остаётся странное тепло — чужое, не моё.

— Готово, — говорит он и отпускает руку.

Я смотрю на метку. Потом на него.

— Майя.

— Уже.

Он делает шаг назад. Что-то меняется. Воздух становится плотнее, лес — тише. Я оборачиваюсь. Тропа, по которой я шла, исчезла. Вместо неё — стена тумана.

— Что это?

— Ты согласилась, — говорит он. — Теперь ты моя. Идём.

Замок встречает меня запахом пыли и чего-то ещё — сладковатого, тошнотворного, как от увядших цветов в закрытой комнате. Мы появляемся в огромном зале с высоким сводчатым потолком. Я не понимаю, как мы здесь оказались. Просто шаг — и мы уже не в лесу.

Стены чёрные, точно обугленные. Канделябры горят синим огнём, и этот свет не греет. Под ногами — мозаика из тёмного камня. Готова поклясться, узор под нашими шагами меняется. Двери по периметру зала — высокие, резные — закрыты. Все, кроме одной, той, что прямо перед нами.

— Это твой дом, — говорит Сарэн. — Пока.

— Пока? — переспрашиваю я.

— Пока ты жива.

Он идёт вперёд, не оглядываясь. Я иду за ним. Альтернатива — остаться одной в зале, где стены, кажется, дышат.

Коридоры петляют. Я пытаюсь запомнить дорогу: поворот направо, потом налево, потом мимо двери с вырезанным черепом. Через минуту понимаю — бесполезно. Замок не хочет, чтобы я запоминала. Он меняет коридоры за спиной. Я слышу, как затихает эхо наших шагов там, где только что была стена, и как открывается проход, которого секунду назад не было.

— Не пытайся, — говорит Сарэн, не оборачиваясь. — Он всё равно тебя запутает.

— Он живой?

— Он голодный.

Мы останавливаемся перед дверью. Она меньше остальных — обычная, деревянная, с простой ручкой. Сарэн открывает её и отступает.

— Твои покои.

Внутри — кровать с балдахином, тёмный шкаф, столик у окна. Окно забрано решёткой. Тонкой, чёрной, но решёткой. Я смотрю на неё, и внутри поднимается что-то острое, злое.

— Я думала, жёнам не положено решёток на окнах.

— Это не решётка, — говорит он. — Это защита. Замок любит пробовать гостей на вкус. Через окно он не достанет.

— А через дверь?

— Через дверь — я.

Он стоит в проёме. Свет из коридора падает на его лицо. В этом свете он кажется почти человеком — усталым, жёстким, с складкой между бровей. Потом он поворачивает голову, и тени в углах тянутся за ним, как собаки на сворке.

— Сегодня ночью не выходи, — говорит он. — Замок не убьёт тебя. Пока я не разрешил. Но он будет пугать. Это его природа.

— А ты? Ты тоже будешь пугать?

Он смотрит на меня долго. Без выражения.

— Я не пугаю, Лиора. Я предупреждаю. Ложись спать. Утром я приду.

Дверь закрывается. Я остаюсь одна.

Я не сплю. Лежу на кровати поверх одеяла, в платье, с ножом под подушкой — единственным, что успела взять из дома. Метка на запястье ноет, словно под кожей застряла заноза. Я тру её большим пальцем. Не помогает. Замок шепчет. Я слышу его тихо, на грани слуха: шорох, скрип, чей-то вдох в темноте. Стены дышат. Я чувствую, как они тянутся ко мне — медленно, настойчиво, как мох к камню.

Не знаю, сколько проходит времени. Может, час. Может, два. Я начинаю задрёмывать. В этот момент дверь открывается.

Не та, что ведёт в коридор. Другая — в стене, которую я считала глухой. Дверь исчезает. В проёме стоит фигура. Высокая, худая, с длинными пальцами, которые заканчиваются когтями. В темноте блестят глаза — жёлтые, как у хищной птицы.

— Смертная, — говорит фигура. Голос скрипучий, будто несмазанная петля. — Какой запах. Какой сладкий.

Я скатываюсь с кровати, выхватывая нож. Руки дрожат, но я держу его перед собой.

— Не подходи.

Фигура смеётся. Это звук, от которого хочется зажмуриться.

— Она думает, что нож поможет. Сарэн привёл в дом мясо. Мясо с запахом крови. Мы так давно не пробовали смертной крови.

Он делает шаг. Я отступаю. За спиной — стена. Дверь в коридор заперта. Я дёргаю ручку. Бесполезно.

— Замок, — шепчу я, и стены вокруг вздрагивают. — Замок, ты же живой. Не пускай его.

Стены молчат. Фигура приближается.

— Замок слушается хозяина. Хозяин не сказал тебя защищать. Он сказал только не убивать. Но я могу сделать больно. Очень больно.

Когти касаются плеча. Я вскрикиваю и бью ножом — вслепую, куда-то в бок. Он отшатывается и шипит. На одежде проступает тёмное пятно. В воздухе резко пахнет железом.

— Дрянь. Ты меня порезала.

И тут я чувствую. Метка на запястье вспыхивает болью — острой, обжигающей, будто в неё плеснули кипятком. Я вскрикиваю и хватаюсь за руку. Дверь в коридор распахивается с такой силой, что щеколда слетает.

Сарэн входит быстро. Слишком быстро для человека. Он оказывается в комнате, между мной и фигурой. Тьма вокруг него сгущается, становится плотной, тяжёлой. Тени в углах вытягиваются, принимают форму — острые, как лезвия.

— Кто посмел? — говорит он тихо. От этого голоса у меня стынет кровь.

Фигура отступает. Теперь она кажется меньше, съёжившейся. Жёлтые глаза уже не блестят — мечутся, ищут выход.

— Хозяин, я не знал… она смертная, она просто мясо…

— Она моя.

Слово падает, как удар. Тени вокруг Сарэна бросаются вперёд. Фигура исчезает — уходит в стену, растворяется, оставляя запах гари и что-то ещё, тошнотворное.

Сарэн оборачивается. Его глаза всё ещё черны, но в них теперь есть что-то, чего не было раньше. Что-то горячее.

— Ты цела?

Я киваю. Руки всё ещё дрожат, нож я так и не выпустила.

— Я же сказал — не выходи.

— Я не выходила! Он пришёл через стену!

— Знаю, — говорит он, глядя на стену. — Замок больше не откроет ему двери. И никому другому.

— Почему ты не защитил меня сразу? — вырывается у меня. — Ты же знал, что они придут.

Он смотрит на меня сверху вниз. В его лице нет ни вины, ни сожаления.

— Я не защищаю. Я владею. Разница в том, что владение требует доказательств. Теперь они знают, что ты — моя. И что я приду, если тебя тронут.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который ты получишь.

Он подходит ближе. Тени за его спиной шевелятся. От него веет холодом — тем самым, что был при первом прикосновении.

— Ты порезала Ллаэта, — говорит он вдруг. — Хорошо. Значит, не беспомощная.

— Ты знаешь его имя?

— Это мой двор. Я знаю всех.

Он поднимает руку и касается моего лица. Кончиками пальцев, почти нежно. Кожа под его пальцами немеет.

— Сегодня ты впервые увидела, насколько я опасен. И насколько я не собираюсь тебя отпускать. Запомни это, Лиора. Ты принадлежишь мне. Не замку. Не двору. Мне. И если кто-то снова посмеет тебя тронуть, я не буду спрашивать, кто он и зачем пришёл. Я просто сотру его в пыль. Это не защита. Это собственность.

Я смотрю в его глаза и вижу себя — маленькую, растрёпанную, с ножом в руке. И ещё что-то — тёмное, голодное. Оно тянется ко мне, как к единственному источнику тепла в этом ледяном мире.

— А если я не хочу быть собственностью?

— Тогда тебе придётся стать чем-то большим, — говорит он и уходит.

Дверь закрывается. Я стою посреди комнаты. Метка на запястье ноет всё сильнее. Замок молчит — впервые за всю ночь. Словно притаился и ждёт.

А я думаю о Майе. О том, что она жива. О том, что я спасла её — и теперь должна спасать себя.

За окном занимается рассвет. Небо над Забвением серое, без солнца. И в этом сером свете я вдруг слышу отчётливо, словно кто-то шепчет прямо в ухо:

— Госпожа.

Замок назвал меня госпожой. Впервые.

И я не знаю, радоваться мне или бояться.

Глава 2

Я просыпаюсь от того, что кто-то произносит моё имя.

Не шёпотом — вдохом. Стены втягивают воздух и выдыхают обратно. В выдохе складывается: «Ли-о-ра». Я лежу с открытыми глазами и слушаю, как затихает эхо под потолком. Нож под подушкой на месте. Метка на запястье ноет.

Только теперь она ноет иначе.

Я подношу руку к свету. Вчера линии были простыми — корни, вены, чёрная паутина под кожей. Сегодня узор разросся. От главной ветви отходят тонкие побеги. Они закручиваются спиралью вокруг запястья и уходят к ладони. В самой середине — маленькая тёмная точка, как зрачок. Я касаюсь её пальцем, и по руке проходит холод. Не боль. Другое. Словно я тронула стену в темноте и нащупала дверь.

И замок отвечает.

Не знаю, как это описать. Внутри меня — не в голове, глубже, под рёбрами — появляется ощущение чужого присутствия. Оно не давит. Оно ждёт. Как собака у порога, ждущая, когда хозяин соизволит встать.

— Ты меня чувствуешь? — говорю я вслух. — Да?

Стены молчат. Но занавеска на окне шевелится, хотя окно закрыто. И я понимаю: замок не притворяется. Он правда меня слышит.

Я сажусь на кровати. Вчерашнее платье измялось, волосы растрепались, на плече — четыре тонкие царапины от когтей Ллаэта. Я трогаю их и морщусь. Не глубокие. Но саднят.

Первая мысль — Майя. Я закрываю глаза и тянусь к метке, будто к струне. Ничего. Ни видения, ни голоса. Только холод — ровный, спокойный, далёкий. Сарэн? Или замок? Я не различаю. Может, они и не различаются.

Вторая мысль — выйти отсюда.

Я встаю, подхожу к двери, дёргаю ручку. Вчера она была заперта. Сегодня открывается. Легко, без скрипа, будто замок передумал.

— Так, — говорю я тихо. — Значит, правила меняются.

Коридор за дверью не тот, что вчера. Вчера мы шли мимо двери с черепом, и я считала повороты. Сегодня черепа нет. Вместо него — голая стена. На ней в камне вырезан узор: спираль, уходящая внутрь себя.

Я иду налево. Просто потому, что направо коридор сужается так, что в нём едва разойтись двоим. Мне это не нравится.

Пол под ногами тёплый. Не горячий — тёплый, как кожа. Я стараюсь не думать об этом.

— Ладно, — говорю я замку. — Ты меня слышишь. Тогда ответь. Где выход?

Стены молчат. Но в конце коридора открывается проход — медленно, неохотно, будто камень раздвигается с усилием. Я сворачиваю туда и оказываюсь в галерее. Свет здесь синеватый, от канделябров. От него лица статуй в нишах кажутся живыми. Я стараюсь на них не смотреть.

— Не хочешь показывать выход, — бормочу я. — Понимаю. Ты голодный. Голодные не отдают добычу.

Где-то глубоко в стенах раздаётся низкий звук. Не рычание. Скорее довольное урчание. Я замираю.

— Тебе нравится, когда тебя понимают, — говорю я. — Запомню.

Следующий поворот приводит меня в тупик. Я уже разворачиваюсь, чтобы идти назад, когда замечаю: стена передо мной не такая, как остальные. Камень темнее. В нём — дверь. Низкая, без ручки, с вырезанными по косяку именами. Я подхожу ближе и читаю, водя пальцем по буквам.

«Ирма. Аэлис. Тавия. Селена. Мирра».

Пять имён. Мелкие буквы, вырезанные торопливо, будто тот, кто это делал, боялся, что его застанут. Под каждым именем — маленькая метка. Такая же, как на моём запястье.

У меня холодеет затылок.

— Замок, — говорю я тихо. — Открой.

Дверь не двигается. Я прижимаю ладонь к камню и чувствую, как под пальцами проходит дрожь. Замок колеблется. Я почти слышу его мысли: не надо. Не сейчас. Уходи.

— Открой, — повторяю я; в голосе появляется то, чего я сама не ожидала: приказ. — Я твоя госпожа. Ты сам так сказал.

Тишина. Долгая. Потом дверь отходит внутрь — на палец, на ладонь, настежь.

Комната за дверью пахнет пылью и старой тканью. Я вхожу и останавливаюсь.

Портреты. Их пять — по стенам, в тяжёлых рамах. На каждом — женщина. Разные эпохи: у одной платье с высоким воротом и жемчуг на шее, у другой простое, крестьянское, у третьей охотничий костюм и коротко стриженные волосы. Разные лица. Одна темноволосая, другая рыжая, третья седая — но седая не от старости, а от чего-то другого, что оставило на её лице тень.

И у каждой — метка на запястье. Нарисована с такой тщательностью, что я вижу завитки линий.

Под каждым портретом — табличка. Имя и две даты.

«Ирма. 1392–1394». «Аэлис. 1401–1403». «Тавия. 1418–1420». «Селена. 1427–1430». «Мирра. 1441–1443».

Я считаю в уме. Три года. Два. Два. Три. Два.

Ни одна не прожила дольше трёх лет.

Я стою посреди комнаты, и пол под ногами кажется зыбким. Вчера ночью Сарэн сказал: «Ты не будешь вещью. Пока не докажешь, что ты и есть вещь». Он говорил о браке так, будто это сделка. Он не сказал, что сделки заканчиваются смертью.

— Что вы сделали? — спрашиваю я. — Что он с вами сделал?

Портреты молчат. Но на столике у окна лежит книга — толстая, в кожаном переплёте, наполовину обгоревшая. Я подхожу, беру её. Страницы осыпаются под пальцами, но некоторые уцелели. Почерк женский, торопливый, с наклоном.

«…он не лжёт. Никогда. В этом его жестокость: он говорит правду, и правда убивает…»

Я переворачиваю страницу. Края обуглены, строки обрываются на полуслове.

«…ритуал проводят на третью луну. Якорь — это не брак. Якорь — это я. Моя кровь держит печать, а печать держит Забвение. Он не сказал мне, что цена…»

Дальше — вырванный лист. Я листаю быстрее.

«…двор требует доказательств. Они не верят, что смертная может быть…»

«…Ллаэт приходил ночью. Он сказал, что если я умру раньше срока, то…»

«…я нашла в саду пепел. Там были кости. Маленькие. Я не стала спрашивать, чьи…»

Последняя уцелевшая страница почти чистая. Только в самом низу, у корешка, несколько слов, написанных так, будто рука дрожала:

«…он приходил ко мне сегодня. Стоял у двери и смотрел. Я спросила, зачем. Он ответил: „Ты моя“. И ушёл. Я не знаю, что страшнее — когда он рядом или когда его нет…»

Дневник обрывается. Я закрываю книгу и держу её в руках. Пальцы ледяные.

Три года. Максимум. И все они умерли.

— Ты не первая, — раздаётся голос от двери.

Я не вздрагиваю. Почему-то не вздрагиваю. Просто оборачиваюсь.

Сарэн стоит в проёме. Свет из галереи падает на него сзади, лица не видно — только силуэт. Высокий, неподвижный, руки опущены вдоль тела. Я жду, что он разозлится. Что стены содрогнутся, что тьма в углах поднимется, как вчера.

Он не двигается.

— Ты знал, что я найду эту комнату, — говорю я.

— Нет. — Он делает шаг внутрь. — Я знал, что ты попытаешься. Разница существенная.

— Ты не сказал мне о них.

— Ты не спросила.

— Я спросила, что будет со мной!

— Ты спросила, отпущу ли я тебя. Это другое.

Я сжимаю дневник так, что корешок трещит.

— Они умерли. Все. Три года, два, три — и всё. Что это за ритуал? Что за якорь?

Сарэн молчит. Он подходит к первому портрету — Ирмы, темноволосой, с жемчугом — и смотрит долго, без выражения.

— Ирма была первой, — говорит он наконец. — Она пришла ко мне сама. Не из-за сестры. Из-за власти.

— И что с ней стало?

— То, что случается со всеми, кто ищет власть, не понимая её цены.

— Это не ответ.

— Это правда. — Он поворачивается ко мне. — Ты требуешь объяснений, которых сама ещё не заслужила. Но кое-что я тебе скажу. Ты не первая. Но ты первая, кто нашёл эту комнату сам.

Я вглядываюсь в него и пытаюсь понять, что в его голосе. Гордость? Насмешка? Что-то среднее.

— Это должно меня утешить?

— Это должно тебя насторожить. — Он подходит ближе. — Двор знает, что ты здесь. Они ждут. Завтра я представлю тебя как свою жену.

— А если я не хочу быть представленной?

— Тогда тебя представят как труп. — Он говорит ровно, без угрозы, и от этого страшнее. — В Забвении слабость — приговор. Ты можешь не любить меня, Лиора. Можешь ненавидеть. Но пока ты моя, тебя не тронут. Пока ты моя и пока ты стоишь.

— Ллаэт стоял вчера в моей комнате с когтями у моего плеча.

— Ллаэт получил урок.

— Он будет там? Завтра?

— Да.

— И кто-то ещё хочет моей смерти. Ты это знаешь.

Сарэн не отвечает сразу. Он смотрит на меня, и в его тёмных глазах что-то движется — медленно, как тени под водой.

— Знаю, — говорит он.