Кавказская рапсодия

– Это верно, дружба – одно из самых высоких человеческих чувств. Конечно, она тоже – особый вид любви, но самый чистый, можно сказать. А вот, кстати, наша дружба… Мне пришла в голову мысль: давайте обещаем друг другу каждое лето во время каникул встречаться здесь, на Кавказе!

– Это верно! – восторженно подхватил Микеладзе. – Очень хорошо! Приезжайте, например, ко мне оба в будущем году в Елизаветполь!

– Идея действительно прекрасная, – сочувственно произнес Хачатуров. – Только надо, чтобы не было никаких неожиданностей. А мало ли что может за это время произойти. Необходимо прежде всего списываться друг с другом, держать в курсе, знать адреса… Да и потом, Шалва, боюсь я, что ты совсем не будешь писать нам.

– Отчего не буду? Еще неизвестно, кто будет больше писать. Это не сочинения по русскому языку! А если хотите, могу клятву дать. Пожалуйста!

Он помолчал и продолжал уже в более миролюбивом тоне:

– Вот, помню я, один раз летом, кажется, перешел я тогда в пятый класс, отец мой ездил по делам в Дагестан и взял меня с собой. Так там, в одной деревне я видел, как два чеченца давали друг другу клятву быть верными кунаками всю жизнь. Жаль, что мы из-за своего дурацкого образования не можем употребить для себя такой обычай.

– А отчего не можем? – возразил Тверцов. – Образование тут ни при чем. Тут уже область не науки, а мистики. Действительно, господа! – оживленно добавил он. – Эта мысль мне нравится. Давайте мы тоже поклянемся!

– Ну что ты, Николай? – Хачатуров иронически улыбнулся. – Ведь мы же не пятиклассники, которым хочется бежать в Америку к индейцам.

– А при чем тут индейцы, когда у нас на Кавказе тоже свои обычаи? – недовольно произнес Шалва. – Мы же кавказцы!

– Конечно, – подтвердил Тверцов. – А некоторый ритуал, так сказать, сами можем придумать. Вот что! Мы сделаем это в часовне!

– В часовне? Там? – Шалва встревожился.

– Ну да. Разве не подходящее место? Наша клятва тогда примет до некоторой степени религиозный характер.

– Боюсь, что все это немного по-детски… – нерешительно проговорил Хачатуров. – Ведь мы уже взрослые люди и к таким вещам должны все-таки относиться серьезно.

– А разве взрослые люди не приносят присяги?

– Приносят, конечно. Но там кладут руку на Евангелие, на Коран… И в присутствии своего священника. А мы? Впрочем, в принципе не возражаю. Как против символа…

– Вот и отлично. А место это как-никак тоже священное. Положим наши руки на каменный аналой, возле черепа… И союз будет вполне освящен. Шалва, ты, конечно, согласен?

– Я? – Шалва смутился. – Разумеется. План мне… это самое… очень нравится. Только…

– Что?

– Только, вы думаете, голова… не закружится?

– Ах, вот что! – Тверцов улыбнулся. – Нет, брат, можешь быть совершенно спокоен. Теперь ведь ты подойдешь с благоговейным чувством. Ну, идемте, господа, внутрь!

Они все трое двинулись по направлению к часовне.

2

Неожиданный шум и крик в коридоре вагона оборвали нить воспоминаний. Тверцов отвернулся от окна и начал прислушиваться. Дремавший армянин раскрыл глаза, недовольно посмотрел в сторону двери. Грузин встал, с любопытством выглянул в проход.

– Что там такое? – спросил армянин.

– Пьяный матрос кричит, – с пренебрежительной улыбкой ответил грузин. – Подождите, пойду посмотрю.

Он медленно стал протискиваться сквозь толпу пассажиров в коридоре, отсутствовал довольно долго и вернулся только тогда, когда крики затихли.

– Ну как? – с презрительным равнодушием обратился к нему армянин. – Никого не зарезал?

Грузин с веселым видом сел на свое место.

– Слава богу, только хотел убить, но не убил. Когда махал своим револьвером, кто-то сзади схватил его руку, вытащил и выбросил револьвер за окно. Потому матрос и кричал. Драться начал, только не знал с кем.

– И что им, этим матросам, надо на железной дороге? – пробурчал армянин. – Сейчас их столько ездит, что нельзя сказать: поезд идет или пароход. А что ему нужно было? Зачем махал?

– Место себе требовал. Говорил, что он – важный комиссар из Петербурга и имеет право не только сидеть на скамейке, но лежать тоже. А вместо этого стоит, как обыкновенный человек. Он в Пойлы в наш вагон влез.

– Ну и что ж такого? – вмешалась в разговор старшая из двух русских женщин, сидевших против грузина возле двери в коридор. – Ежели он действительно начальник, он имеет полное право требовать места. Довольно при царизме буржуи, растянувшись, лежали, а простой народ, переминаясь, стоял. Можно, наконец, и пролетариату полежать тоже.

– А что? Дали ему место? – пренебрежительно покосившись в сторону защитницы матроса, спросил армянин грузина.

– Да. Один господин встал и ушел. Матрос очень к нему приставал из-за шубы с мехом. Говорил, что в Тифлисе прикажет его расстрелять.

– Так. Эх, эх! Что делается! Только – дурак этот господин. Почему ездит в шубе, когда царя нет?

– Ну, насчет царя, пожалуйста, вы здесь не говорите, – снова вмешалась в беседу русская женщина. – Мне даже очень противно видеть такую несознательность. Поучитесь вот у ученых студентов. – Она кивнула на Тверцова, внимательно смотревшего на нее. – Они вам скажут, что сейчас вся наука начисто стоит за революцию и социализм, который нас приведет в светлое будущее. Верно, товарищ студент?

– Нет, не верно, – покраснев, ответил Тверцов. – Наука не имеет никакого отношения к революции.

– Хе-хе! – радостно рассмеялся грузин, торжествующе глядя на поборницу светлого социализма. – Что скажете, а? Видите?

– Ничего не вижу. Мне только очень странно, что студент может так говорить. У нас, в Нахаловке, студенты все стоят за свободу. Раньше на нашей фабрике работники и работницы были люди насквозь темные, не понимали ни аннексий, ни контрибуций… А вот как стали ходить к нам студенты да разъяснять, что такое капитал да что такое прибавка, так сразу у всех глаза и раскрылись. Машины мы поломали, работать бросили… И теперь нам страшно даже вспомнить, сколько этот подлец хозяин у нас крови выпил.

– Ох, мадам, мадам, – снисходительно глядя на работницу, произнес армянин. – Что вы говорите – кровь, кровь. Лицо у вас, слава богу, толстое, руки жирные. Большая беда, ежели хозяин иногда у вас стакан крови брал и пил. А может быть, выпивал за ваше здоровье?

– Пожалуйста, будьте любезны надо мною насмешек не строить! – Работница надменно подняла голову. – Лицо у меня совершенно не толстое, извиняюсь, а руки так от изнеможения, от долгого рабства. И притом прошу не называть меня мадам. Теперь ни мадамов, ни господ нет, а есть только товарищи.

– Го-го! Верно! – рассмеялся грузин. – Да. Только не надо много спорить, господа. Сейчас вся Россия спорит, а что выходит? И у меня дома тоже… Сын студент – социалист. Тоже все время споры. Эх, давайте лучше покушаем что-нибудь. У меня вино есть, жареная курица, чурек. Белого хлеба, правда, нет, но что делать!

Он достал из-под сиденья цветной мешок, начал вытаскивать бутылки, свертки с едой. Затем, развернув бумагу, вынул курицу, разрезал на куски и разломал на несколько частей плоский кукурузный чурек.

– Пожалуйста! – с добродушной улыбкой обратился он к обеим русским работницам, протягивая по куску чурека с курицей. – Кушайте!

– Спасибо, не хочу, – сухо ответила старшая.

– Отчего не хочу? Ешьте, будьте любезны. Курицу сейчас трудно найти. Маленький кусочек!

– Ну, хорошо. Только половину.

– Нет, нет, не беспокойтесь, всем хватит. Это – белое мясо. А это вам, мадам. Виноват: товарищ.

– Спасибо, – благосклонно ответила вторая работница, более застенчивая и более миролюбивая, чем ее соседка. – Курицы я давно не ела. Это теперь как пирожное или бланманже.

Грузин раздал еду всем находившимся и внизу и наверху, на спальных местах. Затем раскупорил бутылки. Единственный стакан, наполняемый каждый раз вином, стал переходить из рук в руки. Завязался общий разговор.

– А вот, подождите, господа, – с хитрой улыбкой проговорил армянин, нагибаясь и вытаскивая из-под сиденья корзину. – У меня на закуску есть немножко сладкого. Это – я не скажу ананас или шоколад, но все-таки…

Он осторожно покопался в корзине, чтобы не обнаружить ее содержимого; недовольно взглянул на жену, которая предостерегающе толкнула его ногой, и извлек из глубины длинную толстую чурчхелу.

– Эриванская! – с гордостью сказал он. – Сейчас каждая штука – двенадцать рублей пятьдесят копеек. А сколько всех человек? Надо сломать на кусочки. Пожалуйста, передавайте… Вот сюда. Вот туда… Кушайте! Все получили?

– Да, да… Спасибо, – раздались голоса.

– Очень хорошая, – любезно обратился к армянину грузин. – Да. А вот, знаете, мой сын, студент, который в Москве учится, он говорит, что все на свете – товар. И хлеб, говорит, товар; и деньги, говорит, товар, и рабочие тоже товар. Раньше, когда учился в гимназии, был умный мальчик, как все. Я думал, когда кончит учиться, агроном будет. Это – ученый, который знает, где какие растения надо сажать, где пшеницу, где – кукурузу, и вообще. А вместо этого – понимаете что? Меньшевик стал! В первый год, когда приехал из Москвы, было еще ничего. Говорил только, что я буржуй, потому что купец, имею винные склады. В другое лето приехал и сказал, что я нечестно зарабатываю деньги, что я, это самое, как называется, – паразит. Вроде как клоп или блоха. Что, когда будет социализм, тогда никто не будет иметь склады или магазины, а все будет продавать правительство: и вино, и хлеб, и хурму тоже. Я слушал все это, слушал и сказал наконец: хорошо, кацо[1], пускай будет так. Только, ежели ты думаешь, что я нечестно зарабатываю, зачем ты берешь деньги от меня? Работай сам, пожалуйста! Нет, говорит, ты должен мне присылать, потому что я думаю не о себе, а о всех людях вместе. Мне, говорит, некогда самому зарабатывать. Потом, говорит, я вовсе не просил тебя и мать родиться у вас. Вы мне обязаны платить штраф за это дело. Ну а третий год приехал, когда революция, – что было! Такие слова говорит, никто понять не может.

– Ну да, они нарочно всякие слова выдумывают, чтобы уважения больше было, – поддакнул армянин.

– «Шалва, – говорю я, – продолжал грузин, – отдохни немножко от твоей головы. Пойди в Муштаид[2], погуляй. Я деньги тебе дам». – «Какой Муштаид, – отвечает, – когда мы для всего Кавказа счастье устраиваем! Вот, ты думаешь, сын с ума сошел, а увидишь – я скоро помощником министра буду. Сейчас кто знает Шалву Микеладзе? А скоро узнают все. Мы для нашей Грузии такую республику сделаем, что всем будет завидно. Французы будут приезжать из Парижа, узнавать, как это мы так устроили. И англичане тоже».

Старик продолжал говорить. Перешел со своего сына на общее положение в Закавказье, стал жаловаться на вздорожание продуктов. Армянин, в свою очередь, начал сравнивать цены этого года с прошлогодними, с теми, которые были перед войной. Оба охали, изумлялись, качали головами. Прежнее, довоенное время казалось им какой-то сказкой, которая больше никогда не осуществится.

А Тверцов, вначале рассеянно слушавший беседу соседей, при упоминании о Шалве Микеладзе насторожился. Какое странное совпадение! Конечно, фамилия Микеладзе часто встречается. Имя Шалва тоже распространенное. Но все-таки – студент, учится в Москве… Да и у старика есть что-то общее с Шалвой: высокий, широкоплечий; глаза – большие, черные; нос прямой, без горбинки…

– Простите, месье, – смущенно обратился Тверцов к грузину, когда тот вдоволь наговорился со своим собеседником о нынешнем положении вещей и, глубоко вздохнув, смолк. – Вы, кажется, говорили о вашем сыне Шалве, московском студенте… Он учится в Сельскохозяйственном институте?

Старик встрепенулся.

– Да, в этом самом… Сельскохозяйственном, – радостно ответил он.

– А учился в тифлисской первой гимназии?

– Да, в первой. А вы его знаете?

– Может быть, он – мой товарищ по классу? Ваш Шалва был пансионером?

– Ну да! Пансионером!

– Только… Насколько я понял, вы живете в Тифлисе, а родители моего товарища – в Елизаветполе.

– Так это как раз мы! – Старик от удовольствия заерзал на месте. – До прошлого года жили в Елизаветполе, а потом уехали в Тифлис. А извините, пожалуйста, можно узнать, как ваша фамилия?

– Тверцов.

– Тверцов? Так это вы – Тверцов? Как я рад! Шалва прежде столько о вас говорил! Помните, я один раз вам посылку с гузенаками прислал. Вы же его самый хороший товарищ были!

– Да, мы с ним большие друзья. Очень приятно познакомиться с вами. Завтра я намеревался как раз зайти к нему. Может быть, вы предупредите его, чтобы до обеда был дома, а то послезавтра я уже еду дальше, в Батум.

– Как? Так скоро в Батум? Один только день в Тифлисе? О, это жалко! Шалва вас не пустит… А где вы будете жить в Тифлисе, если можно спросить?

– У родственников… На Кирочной улице.

– Послушайте, господин Тверцов! – Микеладзе протянул руку. – Можно вам сказать одну просьбу? Сделайте нам с Шалвой одолжение! Не езжайте к родственникам! Езжайте к нам! Честное слово!

– То есть как? – Тверцов растерялся.

– Живите у нас! Правда! Квартира моя – большая, будет для вас своя комната, кушать есть что, я из деревни много получаю. А Шалва будет так рад, я – тоже. Пожалуйста, не надо родственников!

– Очень тронут, месье Микеладзе… Но все-таки я родственников уже известил письмом. А кроме того, мне неудобно стеснять вас…

– Стеснять! Вы будете стеснять? Так это для меня праздник! Товарищ сына! А потом – вы пользу нам сделаете: Шалве надо, чтобы с ним разговаривали не большевики и не меньшевики, а настоящие люди… Ученые. Ну, что? Хорошо? Пожалуйста! А я одно вино вам дам… Такое вы нигде не достанете: как смола. Стакан выпьешь – и прямо на кровать падаешь! А где ваши вещи? Большой багаж? Ах, как я рад!

3

Фаэтон остановился возле скромного одноэтажного дома на набережной Куры, недалеко от Верийского моста. Дверь открыла старая служанка-грузинка с черной кружевной наколкой на голове.

– Шалва дома? – спросил по-грузински хозяин, втаскивая мешки и корзины в переднюю.

– Да, батоно[3].

– Ну вот, хорошо. Идемте, дорогой, – обратился он к Тверцову. – А скажите, пожалуйста, как вас звать? Я забыл спросить.

– Николай Петрович.

– А меня… Арчил. Арчил Иванович. Маро, – снова обратился он к служанке по-грузински, – приготовь нам чай, вино, сладкое. Извините, Николай Петрович, я не говорю с ней по-русски, она – из деревни. Необразованная, знаете.

– Ради бога… Я сам тоже немного понимаю по-грузински.

– Да? Очень приятно. А теперь подождите немножко здесь, я первый пойду к Шалве. Интересно – догадается, кого я привез?

Микеладзе с хитрой улыбкой на радостном лице осторожно прошел внутрь, слегка прикрыл за собой дверь и весело крикнул по-русски:

– Шалва! Иди сюда! Это я!

В глубине коридора через некоторое время послышались медленные шаги.

– Отец? – довольно равнодушно произнес по-грузински Шалва. – Уже приехал? Здравствуй.

– Здравствуй, дорогой мой. Я только приехал не один, а с господином, которого ты очень любишь. Угадай – кто?

– С господином? Какой господин? Гогоберидзе?

– Нет, не Гогоберидзе. Русский молодой человек.

– Степанов?

– А вот пойди посмотри, какой Степанов!

Шалва, что-то ворча под нос, направился к двери, распахнул ее и обомлел.

– Николай! Коля! – восторженно воскликнул он.

– Здравствуй, брат. Не ожидал?

– Вот сюрприз! Замечательно! Дай поцелую! А откуда? Подожди… Идем внутрь… Ну и подарок! Ты просто молодец, папа!

Расцеловавшись с Тверцовым, растроганный Шалва обнял отца и тоже поцеловал. Лицо старика засияло от счастья при этой неожиданной нежности со стороны сына.

– Вот видишь… – надтреснутым от волнения голосом заговорил Арчил Иванович. – Я не напрасно уговаривал. На железной дороге познакомились. Понеси вещи Николая Петровича.

Шалва за эти три с половиной года значительно изменился. Возмужал, пополнел, стал носить усы; на голове, вместо прежних коротко стриженных волос, красовалась мохнатая черная шевелюра. Одет был довольно странно: сапоги, вдетые в них брюки военного покроя, а сверху – простая, наглухо застегнутая темно-синяя куртка. Рад он был приезду приятеля чрезвычайно: хлопал по плечу, любовно заглядывал в глаза, заботливо помогал устраиваться в комнате, сам лил ему на руки воду, когда тот мылся. А в промежутках между этими хлопотами расспрашивал друга о жизни и занятиях его в Петрограде.

– Да, жаль, что этот год у тебя пропадает, – сочувственно сказал он. – Ну а что касается меня, то после лета я в Москву вообще не возвращался. Здесь у нас очень интересная работа. Занимаюсь в комиссии по организации Закавказского сейма. А что ты будешь делать в Батуме?

– Да что… Наверно, помогать отцу на его плантации. Кроме того, немного заниматься астрономией. Взял с собой кое-какие книги.

В столовой был приготовлен чай с многочисленными закусками и кавказскими сладостями. Арчил Иванович извинился перед гостем, что еды мало, но это он сделал нарочно: скоро будет ужин, не следует портить аппетита. Выпив чаю, деликатный старик удалился к себе в спальню, чтобы не мешать друзьям беседовать. И Тверцов с любопытством стал расспрашивать Шалву о судьбе некоторых товарищей-одноклассников. Оказалось – одни стали добровольцами, ушли на фронт; другие – бросили университет, поступили на службу; один убит на войне, один умер в Киеве.

– Ну а как Хачатуров? – спросил Тверцов. – Он написал мне недавно, что служит здесь. Вы, конечно, часто встречаетесь?

Шалва смутился:

– Раньше да. Встречались часто. А теперь – не очень.

– Почему?

– Да как тебе сказать… Отношения немного испортились. Женя, оказывается, совсем не такой хороший товарищ, как мы с тобой думали.

– Ну что ты! Он такой благородный. Честный.

– Раньше и мне тоже так казалось.

– Может быть, на политической почве разошлись? Ведь ты, брат, меньшевиком стал? Верно?

– Да, я – меньшевик. А откуда ты знаешь?

– Арчил Иванович в разговоре со мной как-то вскользь упомянул. Но при чем в наших отношениях политика? Ведь я, например, монархист, правый, а от этого тебя не меньше люблю.

– Ну, конечно. И я тоже. Разве мне не все равно? Но Хачатуров – дело другое… Тут не политика. Впрочем, не стоит говорить, бог с ним!

– Жаль… Очень жаль. – Тверцов задумался. – А я обязательно хочу с ним повидаться. У меня адрес есть. Может быть, все-таки ты пойдешь к нему вместе со мной?

– Нет, Коля, я очень занят сейчас. Для тебя, разумеется, готов пропустить всякую работу. Это не в счет. Но вообще… У нас, в организационной комиссии, не дай бог что делается. Сейм нужно открыть в начале февраля, осталось две-три недели, а мы даже помещение окончательно не нашли. Думали во дворце бывшего наместника устроить, но необходимы всякие переделки. Придется собраться сначала в здании театра. А сколько возни с распределением мандатов! Нужно все рассортировать, проверить полномочия. Ведь десять партий – не шутка! Меньшевики, эсеры, кадеты, социал-федералисты, Дашнакцутюн[4], Муссават[5], другие еще…

– А может быть, тебе сейчас нужно идти на работу? – встревожился Тверцов. – Ты, пожалуйста, не стесняйся. Мне тоже следовало бы зайти к родственникам, у которых я должен был остановиться.

– Ты думаешь? Ну, хорошо. Мне – только на часочек, недалеко: на Михайловскую. А тебе – куда?

– Мне тоже близко: на Кирочную.

– Отлично. В таком случае выйдем вместе. Только возвращайся не позже восьми. Отец заказал к этому времени ужин, хочет тебя как следует угостить.

Они вышли на набережную. Кура глухо шумела внизу, под темным откосом. По ту сторону реки вырисовывался силуэт темной горы, кое-где оживленной огоньками жилищ. Слева тянулась яркая нить фонарей Верийского моста, устремляясь вверх, вдоль крутого подъема. Далее, в сторону, во мглу наступившего вечера уходил мерцавший огнями нагорный берег. И наверху, далеко, яркой звездой светилась станция фуникулера.

– Что? Вспоминаешь? – любовно глядя на Николая, остановившегося возле спуска к Куре, спросил Шалва. – Уже три года здесь не был?

– Да… С гимназии.

– Хорошо, а? Эх, нет в мире города лучше Тифлиса!

Проводив приятеля до Михайловской улицы, Тверцов отправился к Павловым и вернулся к Микеладзе около половины восьмого. Шалва еще не пришел, но в столовой уже суетился Арчил Иванович, приготавливая вместе с Маро стол к ужину.

Радостно встретив гостя, старик отдал последние распоряжения служанке и отправился с Николаем в свою спальню. Комната была богато убрана коврами.

– У меня на стенке раньше были ружья и кинжалы, – с грустью сказал Арчил Иванович, усадив в кресло Тверцова и сев на тахту против него. – Только, когда был приказ сдать оружие, я не хотел показывать себя против начальства, снял все, повез в деревню и хорошо спрятал. Есть там у меня одна шашка, знаете… Этой шашкой мой дедушка во время войны отрубил голову у двадцати персиан возле Эривани.

Он поговорил немного о различных глупых мероприятиях, которые принимают в последнее время местные власти; вспомнил попутно, как хорошо жилось раньше; а затем, помолчав, встал с места, выглянул в коридор, вернулся и смущенно произнес:

– Вы извините меня, Николай Петрович… Но пока Шалва не пришел, я хочу попросить вас об одном одолжении. Можно?

– Ну что вы, Арчил Иванович, разумеется! А что именно?

– Я вижу, как он вас любит. Больше меня… – Старик вздохнул. – Вы знаете, после смерти матери он ни разу больше меня не поцеловал. Только сегодня, потому что я привез вас! – Арчил Иванович на мгновение смолк, чтобы не выдать голосом охватившего его волнения. Затем неожиданно положил руку на плечо Тверцову и умоляющим тоном добавил: – Сделайте, чтобы он не был социалист! Пожалуйста!

Николай смутился. Подобной просьбы, да еще в такой трогательно-наивной форме, он никак не ожидал.

– Сделать так? – растерянно пробормотал он. – Но это… едва ли возможно. Я, конечно, готов всей душой… Однако из-за дружбы со мной он едва ли переменит свои взгляды.

– Из-за дружбы, может быть, нет. Но вы можете ему объяснить, что это все – ошибка! А он вас уважает. Будет слушать, что вы говорите.

– Да, конечно, мы с ним, наверно, коснемся этого вопроса. Для вас я постараюсь как следует поговорить, привести все аргументы, какие знаю. Но имейте в виду, что все социалисты обычно очень упорны. Затвердят свой катехизис, и ничто уж их не собьет: ни примеры из жизни, ни логика.

– Боже мой, боже мой! – Старик сокрушенно покачал головой. – И кто испортил моего мальчика? Это – Москва! И зачем я его посылал туда? Но вы все-таки будете спорить?

– Да, обещаю.

К восьми часам вернулся Шалва, и все сели за стол. Несмотря на продовольственные затруднения, Микеладзе устроил ужин на славу. Раздобыл всевозможные закуски – сардины, шпроты, маринованные огурцы, грибы. Была водка, какая-то сливянка, сильно отзывавшаяся сивухой, вино различных местных марок. Старая служанка суетилась, приносила одно блюдо за другим: суп из красной лобии с мелко нарубленными орехами; жареное мясо, местную рыбу – соцхали, кисель из ежевичного сиропа. Затем появились всевозможные лакомства – гозенаки, чурчхелы, пастила в виде тонких листьев, персидские сушеные фрукты, пропитанные бараньим жиром.

Шалва во время ужина был очень оживлен. Видимо, развитие событий было ему по душе, и он ждал от них много хорошего.

– Война между союзниками и Турцией для Грузии теперь не имеет значения, – авторитетно говорил он. – Если союзники хотят дальше воевать, пусть воюют, это их дело. Мы же объявим нейтралитет. Правда, армяне вместе с русскими кадетами и эсерами стоят за союзников, а азербайджанцы – за турок; но мы, грузины, не желаем ни тех ни других.

– Нейтралитет! – пренебрежительно пробурчал Арчил Иванович, который не раз, наверно, слышал это слово от сына. – Хороший нейтралитет, когда все солдаты с фронта удрали!

– Мы с турками договоримся дипломатическим путем, – назидательно ответил, не глядя на отца, Шалва. – К нам из Трапезунда от Вехиб-паши уже приезжал эмиссар нащупать почву. Ты, может быть, Коля, не согласен с такой позицией нашей партии, но что же делать закавказским народам? Когда мы запросили большевиков, не могут ли они оказать помощь против турок, те ответили, что помогут, если мы признаем их власть. А когда мы обратились к представителю Англии полковнику Пайку, он никакой гарантии обещать нам не мог.

Беседа на эту тему продолжалась довольно долго. Затем разговор перешел постепенно на внутреннюю политику, на аграрную реформу и на прочие мероприятия, которыми хотели заняться меньшевики, рассчитывавшие иметь в сейме подавляющее число голосов. Настал момент, когда, по мнению Арчила Ивановича, Тверцов мог оказать влияние на Шалву. Он незаметно подмигнул Николаю, как бы прося его начать свое выступление, и с иронической улыбкой обратился к сыну: