Повелительница Монстров

Ремезид Ильбисон

Повелительница Монстров

Глава 1. Перерождение.

Холодный, с промозглой сыростью ветер яростно трепал черные пряди, леденя кожу на висках и шее. Он забирался под воротник тонкого пальто, заставляя содрогаться. В ушах стоял его натужный свист, перемешанный с городским гулом.

Даже сгустившаяся ночь не прогнала людей. Их не убавилось – казалось, стало даже больше. Они метались, сталкивались плечами, ныряли в светящиеся люки метро и выныривали из них, мелькали под резкими лучами фар и неоновых вывесок. Словно муравьи в гигантском разоренном муравейнике – суетливые, слепые к чужой боли, несущие свои крошечные тяжести в никуда.

Я сжала периллы еще сильней, леденящий холод пробежал по рукам. Вдруг губы сами собой растянулись в улыбке, напряженной и чужой.

– Да! – голос прозвучал громче, чем хотелось фальшиво-бодро на фоне воя ветра. – Сегодня погода… очень хорошая. И ветер… – Я вдохнула полной грудью колючий воздух, будто пытаясь им отравиться. – … какой-то приятный. Видимо, он так со мной прощается.

Тишина после собственных слов показалась оглушительной. Внутри что-то сжалось в ледяной комок. За всю мою жизнь… Никто. Никто и никогда. На работе – сплошной ор: <<Бездарь!>>, <<Испортила все!>>, <<Тупица!>>. Родители… Их голоса, как наждак по душе: <<Должна была родиться мальчиком!>>, <<От тебя никакого толку!>>, <<Лучше бы ты никогда не рождалась!>>. Похвалы? Хотя бы просто молчание без укора? Пустота. Только пустота да этот вечный, гложущий вопрос: <<А не лучше ли было бы… вообще не рождаться?>> Мысль ударила привычной тяжестью. Я зажмурилась, чувствуя, как ветер смывает предательскую влагу с щек еще до того, как та успеет скатиться.

– Значит, пора… – прошептала я в свист ветра, едва слышно самой себе. – Господи… если Ты есть… Прошу… Пусть я перерожусь чем угодно… Только не человеком. Я больше не хочу… не могу… стоять рядом с этими ничтожными насекомыми.

Пальцы разжались. На миг тело зависло в пустоте, подчиняясь древнему инстинкту страха. Потом – падение.

Воздух взревел в ушах, забивая все мысли, все воспоминания. Пальто вздулось парусом, яростно дергая за плечи, пытаясь затормозить неумолимое притяжение асфальта. Город превратился в ослепительный, стремительный поток света и тени, неоновых вспышек и черных провалов между зданиям. Внизу – лишь размытые пятна движения, то самое муравьиное роение, которое ни на миг не замедлило своего бессмысленного бега. Ни одного взгляда вверх. Ни одного крика.

И тогда ветер, еще минуту назад яростно трепавший волосы, обрушился на меня с новой, отчаянной силой. Он бился в грудь, обвивал руки и ноги, тянул вверх свирепыми порывами, словно невидимые руки пытались схватить, оттащить от края вечности. Его свист стал пронзительным, умоляющим воем. Но вес тела, тяжесть решения, тяга земли были сильнее. Его попытки были тщетны, как хлопанье крыльев мотылька против урагана. Скорость только нарастала.

Я смирилась. Не с облегчением, а с ледяным, исчерпывающим спокойствием пустоты. Смотрела на мелькающую бездну города, ожидая последнего, разрушительного удара, хруста костей, вспышки невыносимой агонии, криков свидетелей… Хотя бы одного вскрика ужаса, чтобы знать, что мое существование хотя бы на миг кто-то заметил.

Но вместо асфальта, вместо боли, вместо света фар и неона – меня окутала Абсолютная Тьма. Не просто отсутствие света. Это была плотная, тяжелая субстанция, поглотившая звук, движение, само ощущение падения. Я не ударилась. Не сломалась. Не умерла в муках. Даже ветра больше не было. Только тишина, густая и бездонная, и эта непроглядная, немыслимая чернота. Мои ожидания разбились не о землю, а о полное, абсолютное ничто. Ни боли. Ни света. Ни даже смерти. Просто… Тьма.

И тогда – не звук, а сама тьма содрогнулась. Внутри моего парализованного сознания, минуя уши, прорезалось ощущение – ледяное, всепроникающее, исполненное бесконечного презрения.

– Кхм.

Это был не голос. Это был удар по душе. Осознание: Я НЕ ОДНА. Здесь есть КТО-ТО.

– Ну конечно, есть. – проникло в меня новое сообщение, сотканное из холода и бескрайнего высокомерия. – Ты думала, что находишься в пустоте. Но я тебя огорчу: ты в моем обиталище.

Паника сжала то что осталось от моего я. Кто?! Что?! Я попыталась крикнуть, издать хоть какой-то звук протеста, ужаса, вопроса – но не было ни рта ни воздуха, ни самой возможности звука. Только беззвучный вопль в пустоте.

– Не старайся! Я отняла у тебя возможность говорить, и видеть. Ты недостойна лицезреть и вещать в присутствии Богини.

Богиня?! Ирония ударила, как нож. Здесь в этом Ничто, какая-то сущность называет себя богиней?! Мне казалось, боги – это свет человечества, постоянно приглядывающие за ними или хотя бы седовласый старец в сияющем чертоге, а не… это леденящие Ничто! И как Богиня может называть свое создание – человеческий род – ничтожеством?!

– Наивное детя – прозвучала в ответ на мои немые мысли, и Тьма сжалась вокруг с унизительной силой. – Богов – несметное множество. Это как армия. Высшие, средние, низшие. А о том, кого ты упомянула это один из Первоначальных. И поверь, Он далеко не так снисходителен к самоубийцам, как в ваших человеческих книжках пишут. Что до меня… Я не создавала ваш жалкий род. Я – Богиня природы, находящаяся на среднем уровне среди богов. А ты… – В ее голосе прозвучало отвращение. – Ты сама возненавидела свое человеческое бытие. Ты умоляла не рождаться вновь человеком. Что ж… Желание исполнено.

Предвкушение сквозило в следующем посыле:

Переродишься ты… насекомым.Тараканом. Будешь ползать в грязи, которой так брезговала при жизни. Ха.

Этот мысленный <<ха>> не был смехом. Это был звук плевка.

ЯРОСТЬ. Чистая, белая испепеляющая ярость вспыхнула во мне, затмив даже ужас. Ах ты, надменная тварь! Ты, ничтожная богиня, боящаяся даже показаться мне на глаза, потому что ты знаешь, что даже тараканом я найду тебя и убью. Слышишь меня даже тараканом! Я…Я…

– Все, – ледяной приговор оборвал мою немую бурю. – Ты наскучила мне. Отправляйся в свою новую, жалкую жизнь. И постарайся не умереть в свой же день рождения.

Абсолютная Тьма не исчезла – она схлопнулась внутри себя, как коллапсирующая черная звезда. Не было ни вспышки, ни падения, ни точки опоры. Был… ЛИШЬ РЕЗКИЙ, РЕЖУЩИЙ КОНТРАСТ. ПЕРЕХОД.

Сознание, еще секунду назад парившее в ничто, грубо втолкнули в тесную сковывающую оболочку. Будто гигантской рукой запихнули в узкий каменный мешок.

Ощущения обрушились на меня со всех сторон, как сокрушительная лавина. Они накрыли с головы до пят, сметая остатки прежнего «я». Теплота, но не простая, а материнская. От этого знакомого, забытого чувства во мне шевельнулось смутное воспоминание о самом начале прошлой жизни, о младенческой колыбели.

Но пробивающая все барьеры вонь чего-то тухлого и человеческих испражнений выдернула меня из полузабытья. Я не могла управлять глазами, лишь смутно различала мутный, серый полумрак какого-то узкого, заваленного хламом переулка.

Звуки шаркающих ног, далекие крики, плач… Мой собственный плач? Он вырвался сам, хриплый и неконтролируемый, точно как у новорожденного.

Я попыталась закричать, возмутиться, спросить – но из горла выплеснулся только этот дурацкий пронзительный вопль новорожденного, разрывающий тишину переулка.

Я все еще не могла управлять глазами! И все же мой беспомощный, мутный взгляд сумел выловить их. Лица двоих людей. Держащая меня девушка была не просто обворожительна – ее красота казалась неземной. Белоснежные, словно сотканные из лунного света, волосы обрамляли лицо с чертами столь идеальными, что казалось, их высек из мрамора древний мастер. Ее улыбка… Она была не просто радостной. От нее исходило тепло, умиротворение, как от тихого очага в лютую стужу. Казалось, сам воздух вокруг нее становится светлее и мягче.

Стоявший рядом блондинистый мужчина, хоть и был красив, казался блеклым на ее фоне. Но не это бросалось в глаза – его сковал дикий, животный страх. Он смотрел не на меня, а сквозь меня, словно видел приближающуюся Смерть. Его руки тряслись так, что пальцы нервно барабанили по рукояти меча на поясе. Весь его вид кричал без слов: <<Беги! Уничтожить!>>

– О нет! – его голос сорвался на визгливый шепот, насквозь пропитанный ужасом. Он отшатнулся, будто от гадюки. – Нам срочно… нужно избавиться от нее! Сейчас же! Пока не поздно!

Эти слова взорвали меня изнутри. От нее избавиться?! Да я тебе щас, ничтожество… Но весь мой гнев, вся ярость взрослого человека превратилась лишь в новый, еще более громкий и неистовый вопль. Я бешено задергала крошечными ручками и ножками, ощущая всю глубину своего нового, унизительного бессилия. Проклятье!

– Ой, тише, тише, малышка моя! – голос девушки зазвучал, как колокольчик, прикрывая мужской страх за собой. Она наклонилась ко мне, и волна того же необъяснимого тепла окатила мое тельце, на миг притупив ярость. Ее пальцы, невероятно нежные, коснулись моей щеки. – Не слушай его, он просто перепуганный дурак. Шутит. Видишь? – Она бросила мужчине укоризненный взгляд. – Ты ее напугал до слез!

Значит, переродилась… Мысль просочилась сквозь плачь и ярость. И опять человеком… Ну или… чем-то похожим. Гадство какое! Но… Хотя бы не тараканом. И то спасибо, о великая стервозная богиня.

– Я тебе не шучу, Линми! – мужчина почти взвизгнул, его страх перерастал в истерику. Он ткнул дрожащим пальцем в мою сторону. – Она Темнорожденная! Смотри! СМОТРИ НА НЕЕ! Такая навлечет на нас всех погибель! Проклятье на наши головы!

Я инстинктивно замерла на мгновение, заинтересованная даже сквозь слезы. Темнорожденная? Впервые слышу. Звучит… мощно. И опасно.

– О чем ты? – Линми прижала меня к себе, защищая своим телом. В ее голосе впервые прозвучала твердость, смешанная с недоверием. – Темно рожденные рождаются раз в тысячу лет! И только от… от союза с эльфами! Да и вообще… как ты мог это определить? Она только что родилась!

– ГЛАЗА! – просипел мужчина, захлебываясь страхом. – Ты слепая, что ли? Посмотри на ее глаза! Они же… кроваво-красные! Как у всех Темнорожденных! – Он судорожно шагнул вперед, его взгляд прилип к моему лицу с маниакальной интенсивностью. – И эти проклятые заостренные кончики ушей! Чистокровного эльфа! Я же тебе говорил, что тот подонок в трактире был не просто бродягой – он был эльфом, скрывающим свою истинную внешность иллюзией! А ты… – Его голос сорвался в горький, полный отчаянья упрек: – …а ты повелась на его шесть проклятых золотых монет!

– Я повелась?! – голос Линми дрогнул от горечи и гнева. – Это ты привел того подонка в нашу жизнь! Ты же сам торговался, выбивая цену повыше! Так что не сваливай все на меня одну!

– Да брось ты! – отрезал мужчина, его страх постепенно вытеснял озлобленной решимостью. – Сейчас есть другая проблема – эта девчонка. Ее нужно сдать страже или свещенникам. Без вариантов.

– Нет! – Линми еще крепче прижала меня к груди, словно пытаясь вобрать меня в себя. – Я не могу так поступить со своей дочерью! Давай уйдем в глушь… спрячемся… и вырастим ее там!

– Опомнись, Линми! – мужчина резко сделал шаг вперед, его тень накрыла нас. – Пойми же! Она вырастет и начнет сеять хаос и смерть! Это не просто ребенок! Это – чистое зло во плоти! Даже детеныш орка по сравнению с ней – ангел!

– И что ты предлагаешь! Отдать ее в лапы этим «святошам»?! – Линми зашипела, оскалившись впервые с такой злобой. Ты хотя бы представляешь, что они с ней сделают?! Слыхал хотя бы щепотку об их пытках?!

– Нет, не знаю! – рявкнул он, отводя взгляд, будто сама мысль была невыносима. – И знать не хочу! Лишь бы она исчезла!

– Нет! – в ее голосе зазвенела неистовая воля. – Я не смогу! Я – ее мать! Всё-таки ее мать!

– Хорошо. – В его глазах не осталось ни колебаний, лишь ледяная практичность. – Тогда брось ее здесь. Сейчас же.

– Еще чего! – Линми инстинктивно отшатнулась, заслоняя меня плечом. – Хочешь, чтобы ее флёргисы у тащили или варагелы сожрали заживо?! Ты совсем рехнулся?

– Ох, ну ладно, – он с отвращением махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. – Тогда утопим в ближайшем канале. Быстро и «гуманно».

Эй, вы генетический мусор! Вы вообще в своем уме?! Мое сознание взревело от беспомощной ярости. Спокойно обсуждаете убийство младенца посреди переулка?! Да в моем мире вас бы уже засудили на пожизненное! Выходит, эта стерва-богиня таки добилась своего? Хотела моей смерти – и вот, получай, «заботливые» родители в деле…

– А мы точно не можем… просто спрятать ее? Где-нибудь… очень далеко? – голос Линми внезапно стал тонким, жалким, потерянным. Она вновь посмотрела на меня, и в ее взгляде заметалась беспомощная жалость. – Она же такая… маленькая… и такая красивая…

– Нет. – Его ответ прозвучал как приговор, холодный и окончательный. – Если ты прямо сейчас не решишься… я сделаю это сам. Ради нашего же спасения. – Он не просто взялся за рукоять меча – его рука судорожно сжала ее, и лезвие со зловещим металлическим шелестом выдвинулось из ножен на сантиметр. В тусклом свете оно блеснуло тускло, как глаза змеи.

Линми замерла. Ее лицо побледнело до пепельного оттенка. В огромных глазах бушевала война – материнский инстинкт, ужас перед проклятьем и смертельный страх перед человеком с мечом. Казалось, воздух в переулке застыл.

– Ладно. – выдохнула она, и это слово прозвучало тихо, сдавленно, словно последний вздох. – Я тебя… поняла.

Да вы что, серьезно? Мое сознание бешено забилось, цепляясь за последнюю соломинку. Забей, Линми, забей хрен на этого мудака! Просто сбеги от него! Я ведь тебе так понравилась… Неужели ты послушаешь этого идиота и убьешь такую… прекрасную девочку?! Мысли неслись вихрем, отчаянные молящие. Я тебе клянусь – если оставишь меня, я никогда тебя не трону! Никогда!

Тем временем Линми, медленно, словно во сне, шаг за шагом продвигалась к черной ленте канала. Ее руки держали меня так крепко, будто вцепились в последнюю надежду, и в тоже время дрожали от ужаса перед тем, что ей предстояло сделать. Мои немые уговоры разбивались о глухую стену ее отчаянья.

– Давай быстрее! – из густой тени переулка донесся его шипящий, нетерпеливый шепот. – Кончай тянуть!

– Прости меня… – голос Линми прервался, буквально тоня в слезах. – Я правда… не хочу этого… – Ну так не делай! Я мысленно вцепилась в нее. Просто развернись! Беги!

– Но я… я не могу… – выдохнула она, и это звучало как предсмертный стон. Ее руки ослабли. Казалось, сейчас я сорвусь в холодную, черную бездну.

И вдруг… ее взор, скользивший по мрачной воде, уловил движение. Плот. Скованный из гниющих дощечек и обломков, крошечный, но идеально подходящий для моего младенческого тельца. Он медленно крутился на слабой струе, подплывая все ближе к нашему бережку.

Линми замерла, затаив дыхание. Глаза широко раскрылись. Какая-то безумная, отчаянная мысль мелькнула в них. Она выждала пару секунд, пока ветхий плот не подтянуло вплотную к грязной набережной. И тогда…

Одно быстрое… ловкое движение. Не бросок в бездну, а аккуратное, почти нежное приземление на зыбкую поверхность мокрых досок. Ледяная сырость впилась в голое тельце, заставив его судорожно сжаться. Прежде чем я успела даже пискнуть от неожиданности, Линми резко развернулась и бросилась прочь от воды, обратно в темный проход переулка, к ожидавшему мужчине. Ее спина была прямой, шаг быстрый – идеальная имитация послушания.

А я осталась лежать на холодной, гниющей древесине, покачиваясь на едва заметной волне. Вода тихо плескалась вокруг, и этот звук казался гораздо страшней любых криков. Одиночество накрыло с головой, ледяное и безжалостное. Мать родная… Спасибо за шанс. Но что теперь, черт возьми, делать?

Глава 2. Гоблины.

Фух. Чуть не сдохла…, но пронесло. Не утонуть в этом ледяном плевке канала – чистой воды лотерея. Спасибо конечно, тем безликим строителям, которые не удосужились соорудить хоть одну запруду или водопад на пути окраины. Будь их воля – мой хлипкий плот из гнилушек давно бы развалился в щепки, а меня – ну вы поняли. Судьба? Ирония злой богини? Или слепой случай? Неважно. Я выброшена, как ненужный сверток, на илистый берег где-то за зубчатыми стенами проклятого города.

Время. Сколько его прошло? Часы? Полдня? Ощущения слились в ледяной, изматывающий кошмар. Тонкая, мокрая тряпица чем бы она ни была – обрывком платья Линми или случайным лоскутком с того же плота липла к телу, высасывая последние капли тепла. Голод сводил крошечный желудок судорогой. А холод… Он проникал до костей, заставляя тельце биться в мелкой, неконтролируемой дрожи. Воздух здесь был другим – сырым, пахнущим прелой листвой, болотной тишиной и чем-то чужим, диким. Вместо городского гама – тревожная тишина, прерываемая лишь шелестом камыша да далекими, незнакомыми криками птиц.

Выбора не было. Мое оружие – одно. Голос. Тот самый дурацкий, пронзительный, неконтролируемый вопль новорожденного. Я надрывалась, вкладывая в него всю ярость, весь страх, всю отчаянную надежду. Увааа! Эй, люди! Любые люди! Услышьте! Помогите! Я же тут замерзаю, черт подери! Но мысль разбивалась о физиологию – из горла вырывался лишь этот жалкий, раздирающий глотку плач. Увааа… Уваааа…

Я пыталась всматриваться насколько это было возможно мутным, не сфокусированным взглядом младенца в серый предрассветный сумрак. Влажные очертания кустов, скелеты деревьев, туман, стелющийся над водой. Ни души. Ни звука шагов. Никакого намека на помощь. Только этот бесконечный, дурацкий собственный вой, эхом отдавшийся в пустоте.

– Шурх… Шурх… Шурх…

Ура! Мысленный вопль триумфа, мои будущие… Радостная мысль замерла на полуслове, сменившейся леденящим недоумением. Мои мутные, еще не сфокусированные глаза уловили движения в камышах. И тут же увидели его.

Зеленое. Морщинистое, как высохшая грязь. С огромными, грязно-желтыми глазами-блюдцами, которые жадно уставились на меня из-под нависшего лба. С длинным, крючковатым носом, вдыхающим воздух частыми, шумными подергиваниями. И с огромным, влажным ртом, полным мелких, острых, желтых зубов. Оно присело на корточки, длинные руки с когтями, как у крысы, упирались в землю.

Это… что за хуйня?! Мозг взвыл от несоответствия. Я ждала родителей! Хотя бы бродяг! А не вот эту… зеленую, уродливую, вонючую херню! Это вообще что?! Я таких тварей даже в наихудших хоррорах не видела!

Пока я мысленно извергала поток самых крепких ругательств своего прошлого мира, из зарослей с еще большим шуршанием выползли еще двое. Такие же низкорослые, коренастые, покрытые грязной зеленой шкурой. Один держал заточенную палку с гвоздем, другой ковырял в носу грязным когтем.

Присмотревшись сквозь пелену слез и ужаса, что-то щелкнуло в памяти. Уродливые… зеленые… маленькие… жадные глаза… Охереть! Холодный ужас обрушился на меня с новой силой. Это же… гоблины?! Как в тех проклятых играх?!

Знания из прошлой жизни всплыли с пугающей ясностью. Картинки: разграбленные деревни, изуродованные тела, слезы пленниц… Ааааа! Мне точно кранты! Они только о двух вещах думают – насиловать и жрать! И человеческий младенец – это как деликатесный пудинг для них!

Тело забилось в новой, совсем уже животной панике. Теперь понятно, сволочь! Теперь ясно, о чем ты, «милая» богиня, говорила! «Постарайся не умереть в свой день рождения»! Горькая ярость смешалась с ледяным страхом. Просто поиздеваться решила? Послать меня прямиком в пасть к гоблинам? Вот же святая сука? Вот же гениальная, дерьмо богиня! Бессильная ярость кипела внутри. Как умру, ты от меня, хрен отделаешься!

Но обещания богине моментально испарились. Первый гоблин, тот что с самыми жадными глазами, медленно, крадучись продвинулся ближе. Его взгляд скользнул по моему лицу, вниз, к крошечному, дрожащему от холода и страха тельцу, закутонному лишь в жалкие, мокрые обрывки ткани или вообще почти голому?! Тем самым, что Линми наспех использовала как пеленки при рождении. Круглые ноздри яростно вздрагивали, ловя запах. Он издал низкий, буквально урчание, от которого по спине пробежали мурашки. Его рука с длинными, грязными когтями медленно потянулась ко мне…

– Глур Клим Гулим, – прохрипел ближайший гоблин, не сводя с меня жадных глаз. Его голос звучал как скрип несмазанной телеги.

Двое других, что копошились в отдалении, тут же подскочили, как на пружинках. Они замерли рядом, внимательно глядя на меня, словно на непонятную, но потенциальную съедобную находку.

– Улми Сима Гисми, – пробормотал гоблин справа, – тот самый толстяк с обломанным клыком. Он ткнул в мою сторону грязным пальцем, не выпуская из другой руки свою занозистою дубинку с ржавым гвоздем на конце.

– Мирул Ширхз Масок, – отозвался левый – тощий, с перевязанным ухом из-под грязной повязки сочилась желтоватая жидкость. Он на ходу вытер о лохмотья палец, которым только что усердно ковырял в носу.

Да хватит вам болтать! Мысли скакали в панике. Ешьте уже меня побыстрее, коли собрались! И так тошно, а тут вы какую-то непонятную тарабарщину городите! Хоть бы понятно ругались пред трапезой…

Ближайший гоблин, тот, что первым меня заметил, вдруг наклонился. Его когтистая лапа с запахом гнили и болота неуклюже, но твердо обхватила мое крошечное тельце. Я внутренне сжалась, готовясь к зубам, к боли…

– Гулми, – произнес он торжественно, поднимая меня на уровень своих огромных желтых глаз. Его дыхание пахло тухлой рыбой и сырой землей.

– Кримис торт сотер, – негромко сказал гоблин слева носокопальщик. Он что-то порылся в грязном мешочке у пояса.

Гоблин, держащий меня, недовольно нахмурил свой морщинистый лоб и широко оскалился в сторону правого сородича дубиноносца, будто ожидая чего-то еще.

– Гурисон! – резко бросил гоблин слева и протянул державшему меня комок чего-то серого, грубого и невероятно грязного. Выглядело это как обрывок мешковины, пропитанный чем-то сомнительным.

Тот, не раздумывая, схватил тряпку. Его ловкие когтистые пальцы, к моему полному изумлению, вдруг стали двигаться неожиданно аккуратно. Он прижал меня к себе отчего в нос ударил еще более концентрированный букет ароматов болота, потрохов и плесени, а другой рукой он начал неуклюже, но старательно оборачивать мое дрожащее тельце в эту грубую ткань. Она кололась, была ледяной и влажной, но… она хотя бы немного прикрыла меня от пронизывающего ветра!

Похоже… Мысль пробилась сквозь шок и отвращение. Я встретила каких-то не тех гоблинов. Совсем не тех! Нормальные, правильные гоблины уже давно бы отмечали пир горой на моих хрупких косточках, а эти… эти… даже укутали? Внутри поднялась смесь дикого облегчения и полнейшего когнитивного диссонанса. Нет, я не жалуюсь! Черта с два! Я даже… черт возьми, рада! Насколько это вообще возможно в такой ситуации и такой… «компании»

Он завернул меня, как умел, оставив торчать только голову. Его огромные желтые глаза рассматривали результат своей работы с каким-то странным выражением – не то удовлетворением, не то недоумением.

Ну что ж, подумала я, с осторожной надеждой и тоннами вопросов. Тогда посмотрим, кем же на самом деле являются эти зеленые чудики в этом безумном мире. Главное, чтобы их забота не включала в меню «запеченный младенец в мешочке» на десерт…

Пробравшись через густой, душный подлесок исполинского леса, где стволы деревьев вздымались, как колонны древнего храма, а кроны смыкались, почти не пропуская света, наш маленький отряд гоблинов наконец выбрался на скрытую поляну. И тут…

Она открылась во всем своем подавляющем величии. Не просто скала – целая гора, древняя и мрачная, поднималась из самой чащи, как забытый бог. Ее склоны были покрыты вековыми соснами и цепким плющом, а у основания, почти сливаясь с корнями гигантских деревьев, зиял вход. Но какой!

Это был не просто лаз. Это был величественный, угрожающе огромный портал, высеченный прямо в теле горы. Каменные косяки, грубо обработанные, но невероятно массивные, уходили ввысь, теряясь в полумраке под сенью леса и нависающих, словно клыки, сталактитов. На них угадывались стершиеся от времени узоры – спирали, волны, силуэты зверей. От темного провала веяло сыростью, холодом камня и… густым, сложным запахом множества жизней – дымом, кожей, землей, чем-то острым и чужим. Сама гора казалась живым стражем этого места.

Зайдя внутрь наш проводник снова выпрямился, явно гордясь, я остолбенела. Шок от численности. Огромной предпещерный зал, подсвеченный чадящими факелами и слабым светом из щелей в своде, кишел зелеными телами. Сотни? Больше? Мой младенческий разум отказывался считать. Они копошились повсюду: собирали грибы странных форм у корней колонн и что-то растирали в каменных ступах, перетаскивали связки кореньев и туши неведомых зверей, ожесточенно спорили у костров, где варилось что-то густое и пахучее. Но когда наша группа с мной на руках двинулась вглубь, толпа заволновалась и расступилась, образуя широкий коридор. Взгляды – острые, желтые, любопытные – сновали по мне, но в них читалось не хищное желание, а… почтительное изумление? Как будто перед ними несли не ужин, а нечто необычное, ценное и хрупкое.