Тишина

Он осторожно снял схему с кнопок, сложил вдвое и убрал за пазуху, ближе к телу, чем документы Пейсов. Потом вышел из дальней комнаты, прошёл залом, запер за собой дверь на штурвал — теперь уже снаружи, теперь уже свою, — и постоял на ступенях, глядя, как над четырьмя свежими холмиками у площадки садится вечер. В журнале в ту ночь, в сторожке, он написал длиннее обычного: «База есть. Вода есть. Связь — будет. Переезд начинаю завтра». А ниже, отдельной строкой, после раздумья: «Убежище работает. Проверено худшим способом: оно спасает не от лихорадки. Оно спасает от всего остального. Буду пользоваться по назначению».

Глава шестая

СКЛАД

Переезд занял четыре дня и ни одного происшествия — ровно так, как он любил.

Первого октября ушёл первый рейс: книга имён за пазухой, оружие, журналы, справочники, аптечка и ящик с радиостанцией — всё то, что не доверяется ни грузовику, ни завтрашнему дню. Вторым рейсом ехали продукты со сторожки и из-под навеса: штабель водки он пересчитывал при погрузке и при разгрузке, потому что антисептик был теперь дороже патронов, а патроны были дороже еды. Третьим — инструмент, одеяла, одежда, печные заслонки, которые он снял с печки сторожки, потому что заслонки эти были выкованы хорошо и знали его руку. Четвёртым, долгим, мучительным — бочки: две свои пятидесятипятигаллонные, полные, по четыреста фунтов каждая, он катил их по лежаку из досок и поднимал в кузов самодельной талью — ручным блоком, перекинутым через дерево, и к вечеру того дня у него болело всё, включая, кажется, волосы. В Пайн-Холлоу бочки встали рядом с казёнными, вымытыми, и колодец начал работать: он качал по двадцать ведер в день, фильтровал через ткань и кипятил, потому что колодец колодцем, а протокол протоколом.

Сторожку он консервировал в последний вечер, как консервируют дом, к которому не знаешь, вернёшься ли: печь вычищена, заслонки закрыты, на столе — записка для тех, кого нет, короткая, без объяснений, просто: «Вещи нужным. Берите. Еда в погребе». Печке он сказал вслух «спасибо» — и не смутился, потому что за месяц они с этой печкой перемолвились большим, чем он перемолвился за предыдущие пять лет с кем бы то ни было из живых. Постоял на пороге, где столько раз переступал через водку и ветер, посмотрел на озеро внизу, тёмное и ровное, с первой осенней рябью у дальнего берега, и ушёл, не оборачиваясь, потому что оборачиваться было не в его правилах.

Бункер принял его как принимают нового жильца: холодно, сыровато, но честно. Он обживал его по порядку, и порядок этот был ему приятен, как приятна бывает работа, у которой виден конец. Первую ночь он не спал почти — не от тревоги, а от нового звука: бетон держит тишину иначе, чем дерево, глухо и честно, и он лежал и слушал, как за тремя футами сводов ночует октябрь, а в фильтровентиляционном коробе шевелится воздух, который он сам прогнал рукоятью. Печь-буржуйку, привезённую со сторожки, он врезал на второй день в вытяжной канал генераторной и вывел трубу в старый вентиляционный стояк; первую настоящую ночь, с теплом, он спал на полу, на одеялах, и спал крепко, потому что впервые за месяц над ним был не дощатый потолок, а три фута бетона и плита, рассчитанная на вещи похуже погоды. План базы он начертил на обороте школьной карты округа и повесил в главном зале: жилая зона у печки, складская — дальняя комната, мастерская — генераторная, а у самой двери, в тамбуре, он разметил то, чего у убежища не было и что теперь будет: карантинную зону, с крюком для мешка и полочкой для бутылки. Воду он держал в четырёх казённых бочках, вымытых хлоркой и заполненных из колодца, — кипячёную отдельно, сырую технической отдельно, и наклейки «кип» переехали вместе с ним. Сеанс в восемнадцать ноль-ноль он проводил из дальней комнаты, сидя рядом с немой пока стойкой RACES: своя рация работала от аккумулятора, а большая молчала и ждала солярки, кабеля и мачт — и он каждый вечер, кончив сеанс, говорил ей, как говорят лежачему другу: потерпи. Поднимем.

И только когда база стала домом — то есть когда в ней была вода, тепло, еда на месяц и место для всего, что у него было, — он сел за карту и позволил себе подумать о том, что думал с самого супермаркета: месяц — это не запас. Месяц — это отсрочка. Зима в этих горах длится шесть месяцев, и человеку, который собирается пережить не только лихорадку, но и её последствия, нужен не магазин. Нужен склад.

Склад он знал — опять же, по старой памяти, по той же привычке читать не те документы, которые читают все. Оптово-продуктовая база ресторанного снабжения у самого выезда из города на его стороне, сорок миль от Пайн-Холлоу: низкое бетонное здание без окон, рампа на шесть фур, жёлтые пилоны. Такие склады не стоят на витринах и не попадают в новости — их знают водители фур и те, кто читает отчёты пожарной инспекции. Мародёрство идёт туда, где светится вывеска; на оптовую базу оно приходит третьей волной, или не приходит вовсе, потому что толпа грабит то, что узнаёт. Рис мешками по пятьдесят фунтов, соль тоннами, консервы номером десять рядами до потолка — толпе не нужен мешок риса, толпе нужен хлеб.

Разведку он провёл шестого октября, и это был день, который он потом вспоминал с удовольствием, потому что всё пошло по написанному.

Подъехал со стороны рампы, по инерции, с заглушенным мотором за двести ярдов, и последние двести ярдов прошёл пешком, по ветру. Респиратор — фильтр «№5», потому что четвёртый сутки отработал на переезде, — перчатки, винтовка, ломик за поясом рюкзака. У пешеходной двери у рампы он остановился и долго слушал: склад был тих тем деревенским покоем, который он уже научился отличать от городского, — без трупного застоя, без гула, просто большое здание, стоящее само по себе среди пустого асфальта. Дверь была заперта, замок не тронут, и это был лучший знак из возможных: не вскрытый замок значит, что внутри никто не побывал, а где никто не побывал, там и умереть некому.

Он вскрыл дверь ломом — аккуратно, за одну минуту, заметив, что взламывает теперь чужую собственность с той же невозмутимостью, с какой когда-то покупал её, — и вошёл в темноту с фонарём, держа дверь ногой, как положено: сперва ветер, потом звук, потом порог.

Свет лёг на ряды стеллажей, уходящие в темноту, и Дэн стоял и смотрел, и не богохульствовал только потому, что не имел привычки. Зал был двести футов в длину. Рис — паллетный ряд, мешки по пятьдесят, в два яруса. Мука рядом. Соль — отдельным блоком, поваренная и техническая, и у Дэна, который двадцать пять лет жил с мыслью о соли, перехватило дыхание: её здесь было не «много», её здесь было «навсегда». Консервы — десятым номером, ресторанным, банками в галлон: персики, фасоль, кукуруза, томат, — ряды уходили вглубь и смыкались где-то в темноте. Масло, уксус, сахар, кофе. Сода, спички, салфетки, перчатки нитриловые коробками — он остановился у этого ряда и молча поставил в блокноте звёздочку, потому что нитрил был расходником его протокола, а здесь его лежало на годы.