Тишина

Каждый выезд к прицепу он делал одной дорогой, и дорогу эту он держал чистой: обработанная тележка, обработанные ручки дверей, ничего лишнего не касается. Груз он не стягивал — не до того: город стоял тихо, но Дэн не верил тишине бесплатно. У дверей он всякий раз останавливался и слушал парковку, прежде чем выкатить тележку. Всё было тихо. Воробьи копошились в разбитой тележной станции. Один раз по соседней крыше прошла кошка — облезлая, огромная, — посмотрела на него сверху и ушла, не ускоряясь.

Последним по списку стоял подсобный склад: за торговым залом, за двустворчатой дверью, должны были лежать нераспакованные паллеты — то, чего мародёр не видел вовсе. Дэн отметил время, проверил лучом проход и пошёл между стеллажей к двери. Двустворчатая была приоткрыта на ладонь, и прежде чем тронуть её ломиком, он заглянул в щель: луч достал дальнюю стену склада, и Дэн замер. Паллеты в заводской плёнке, целые, нетронутые — соль, сахар, консервы сетевой марки рядами до потолка. Мародёр первых дней в подсобку не ходил: мародёр брал то, что видно. За этой дверью стоял лучший груз дня — месяц базы на одной стене. Он уже тянулся к створке, когда услышал шорох.

Шорох поднялся из темноты справа, снизу — и ружьё встало у плеча раньше, чем он решил его поднять.

Шорох не был шорохом одного зверя. Он был плотный, многослойный, как ворошат опилки, и шёл из темноты под длинным стеллажом у стены. Дэн поднял фонарь. Луч уперся в полумрак под нижней полкой, и полумрак этот шевельнулся весь: крысы стояли там плотно, плечом к плечу, ряд за рядом, сколько хватало луча, — и не разбегались. Они стояли и смотрели на свет. Десятки пар глаз блеснули ровно, без суеты, без писка, и ни одна крыса не сделала того, что крыса делает всегда. Дэн знал крыс: от склада до амбара, крыса — это движение прочь, метка вдоль плинтуса, пустота там, где ты шагнул. Эти стояли. Они смотрели на него, как смотрят на погоду.

Выстрел он отбросил сразу и даже не считал это решением: хлопок тридцать-ноль-шестого в бетонной коробке склада услышали бы за милю, а объявлять себя — не входило ни в один его план. Патрон в стволе стоил дороже, чем соль за его спиной: соль можно найти завтра в другом месте, тишину — нельзя. Он стоял и держал луч, и крысы держали его, и это было переговорами без слов, на которых каждая сторона считала другую.

Он отступил первым. Не развернулся — попятился, держа луч и дуло на полке, три шага, пять, десять, пока двустворчатая дверь не качнулась перед ним обратно. Обратную дорогу через зал он прошёл тем же порядком — спиной к выходу не поворачиваясь, луч по нижним полкам, слух на пределе, — и всю дорогу ждал, что шорох поплывёт следом, по проходам, по-своему, неторопливо. Шорох не поплыл. Крысы остались у своей стены, у своей двери, и то, что они не пошли за ним, было хуже погони: за добычей гонятся, а того, кого не боятся, просто отпускают. У прицепа он выгрузил из тележки последний мешок — он не оставлял груз, груз был честно вывезен из-под их глаз, — закрыл борт и только тогда заметил, что рука на борте лежит вразнобой с дыханием. Он, который в своё время выходил из города под огнём и шёл ровно, отступил сейчас от полки с крысами, и это далось ему труднее любого отступления, которое он помнил. Не страх — отчёт: что-то в этом городе изменилось за две недели, и изменение это имело зубы. За двустворчатой дверью осталась стоять целая стена соли в заводской плёнке — лучший груз дня, месяц базы, — и он не вернулся за ней. В план на завтра он впишет её с пометкой «вернуться», и оба они, он и пометка, будут знать, что это наврёт.

У пикапа, прежде чем сесть в кабину, он достал карту города и сделал то, ради чего, если честно, и был весь день: свёл на неё добытое. Против красной вывески он вывел карандашом, что магазин ещё держит: риса осталось мешков двадцать, мука и бобы лежат на своих полках, а вода, батарейки и крышки кончились начисто — и отдельно, мелко, пометил подсобку с целыми паллетами. Город на этой карте отныне не умирал — он вёлся в учёте, и это было единственное, чем Дэн мог ему ответить.

На парковке ветер уже переменился. Горный поток иссяк, равнина прогрелась, и воздух пошёл вверх по склону — городским, тёплым, густым. Дэн посмотрел на запад, где дымка над кварталами дрожала и текла к горам, и сказал вслух одно слово: «Домой». Это тоже был пункт протокола, только незаписанный: уйти до того, как погода в городе обернётся против тебя.

Обратно он ехал той же встречной стороной, стёкла подняты, вентилятор выключен — салон он держал герметичным, как держал всё, что должно остаться чистым. Груз сзади поскрипывал на стяжках, и он слушал этот скрип, как слушают мотор: равномерно — значит, лежит; сменится — остановлюсь. Город провожал его одинаково: ни окрика, ни движения. У съезда на автостраду стоял эвакуационный коридор, который страна строила в последнюю свою неделю: шатёр сортировки, ряды биотуалетов, автобусы, загнанные подковой, и у шлагбаума — машины, прижавшиеся так плотно, что водители не смогли открыть двери. Дэн объехал коридор дальним объездом, по обочине торгового ряда, и не стал считать. Считать это он придёт когда-нибудь потом, с картой, в перчатках, если будет зачем. Не будет зачем.

У поворота на свою улицу он сбросил скорость. Крыльцо его дома, видимое издали между соснами, было пусто. Он смотрел на него дольше, чем требовал поворот: вчерашний пёс ушёл — или лежал там, откуда его не видно с дороги. Следов читать он не стал, потому что не остановился; не остановился, потому что нечем было. В кузове стояли рис и соль, рассчитанные на одного, и арифметика эта была простой и честной с обеих сторон. Дэн поехал дальше. В зеркале крыльцо так и осталось пустым — и он снова, как вчера, смотрел в зеркало дольше, чем в нём было что смотреть.

Домой он въехал за час до сеанса. Прицеп он отцепил на открытом месте, в тридцати шагах от сторожки, и там же, на ветру и на солнце, оставил груз стоять двое суток — отстой, как он записал в журнале: «Всё, что из города, молчит двое суток, прежде чем войти». Проверить это было нельзя никак; двое суток он принял потому, что двое суток мог себе позволить, а ошибку — нет. Водку он снял с кузова сразу, отнёс под навес и поставил отдельно от продуктов. Потом снял с себя город — в том порядке, который отныне будет порядком навсегда: сперва распылителем по сапогам и перчаткам, сверху вниз, не пропуская шнуровки; перчатки — наружу в мешок, нитрил отдельно от рабочих; комбинезон — свёрнутым валиком, белым внутрь, туда же; мешок завязан, на отстой, к грузу. Ружьё, ломик, фонарь — протёрты, выставлены на крыльце на ночной ветер. И последнее, на пороге, до того как переступить дверь: бутылка из первого ящика. Он протёр водкой лицо, шею, руки до локтей — медленно, не жалея, как умываются после пожара, — потом ладони ещё раз, и пахнущая спиртом кожа остыла на ветру. Порог он переступил уже чистый. Так будет каждый раз. Это он не записывал даже: вещи, которые делаются каждый раз, не нуждаются в журнале.

В восемнадцать ноль-ноль он сидел у трансивера, умытый, в сухом, и слушал пустоту во всех диапазонах. Вызвал по форме. Подождал тридцать секунд. Повторил. Ответа не было, и в журнале напротив времени он написал уже привычное: «Эфир пуст». А ниже, после короткого раздумья, вывел отчёт о вылазке — сухой, складской, с количеством и весом: рис, соль, мука, масло, кофе, батарейки, водка. Фильтр №1 списан. Город обозримый. Город терпимый до полудня, пока ветер с гор.

Отдельной строкой он занёс два азимута, снятых утром с эстакады: 212 и 247. Дым не лжёт о месте; он лжёт о причине. Лес дал бы столб, квартал — пласт, а эти два тянулись тонко и ровно, как тянутся от печей, которые топят аккуратно. Аккуратно топят люди. Аккуратно догорают и дома, которым уже никто не мешает. Дэн обвёл оба азимута одним кружком и подписал коротко: «Смотреть издали». Ближе этого кружка он пока не собирался подходить ни к чему, что дымит.

Потом он поставил котелок — вода для завтрака, из ручья, — и смотрел, как она закипает, поймав себя на том, что смотрит давно и внимательно, как смотрят на чужую работу. Кипятить всё. Всегда. Третья версия сидела в нём крепче двух других, и сегодняшний день не опроверг её ни в чём: весь магазин пил одну и ту же воду, и весь магазин лежал у своих касс. Он снял котелок, дал ему кипеть дольше положенного — ровно настолько, насколько рука сама решила, — и не стал записывать в журнал, что меру эту он принял уже не рассудком.

В самом конце он поставил на карте новый значок, которого не было в его легенде за все годы, что он её чертил. Наводнения там были, и пожары, и карантины, и непроходимость. Этот значок он придумал сегодня и подписал коротко: «Крысы. Не боятся».

Завтрашний день он тоже расписал, прежде чем лечь: не супермаркет — аптеки. Спальные районы, маленькие витрины, список отредактирован по справочнику ещё весной, когда весна была другой. Три адреса. Четвёртый, больничный, стоял в конце списка без очереди — «не туда», — и Дэн подчеркнул это «не туда» ещё раз, маркером, как подчёркивают мины на схеме.

Потом он достал из-под навеса вторую бутылку — не для порога — и рюмку, единственную, которая нашлась в сторожке, толстостенную, гранёную, из тех, что продают в армейских лавках для антуража. Внутрь — необязательно, так он и записал в правилах когда-то; сегодня было «по необязательно». Налил немного. Поднял, кивнул пустой комнате — как кивают соседу по окопу, которого нет, — и выпил, глядя в темнеющее окно на запад, где за хребтом лежал город, отступивший ему сегодня на один шаг. Водка обожгла ровно. Протокол есть протокол: он не спорил с ним даже там, где написал его сам. Внутри было тихо. Из памяти, из-под стеллажа, на него по-прежнему смотрели крысы — и он сидел и смотрел на них в ответ, пока не стемнело окончательно.

Глава четвёртая

АПТЕКА

Утро началось с бумаги, а не с мотора.

Дэн сидел за столом сторожки, разложив на досках три вещи: сложенный вчетверо список, справочник по полевой медицине в обложке цвета хаки и толстый телефонный справочник округа, из которого он когда-то, в другой жизни, вырывал страницы на розжиг. Список был старый, весенний — он редактировал его ещё тогда, когда весна была просто весной, а не последней весной: амоксициллин, ципрофлоксацин, доксициклин; метронидазол отдельной строкой, потому что про зубы думают всегда позже, чем надо; хлоргексидин, йод, перекись; бинты, пластырь катушками, жгуты, иглы и нить — не хирургические, а обычные, потому что хирургических в аптеке не лежит, а шить всё равно придётся чем-нибудь. Напротив каждой строки он ещё весной написал дозировку и курс — по справочнику, аккуратным своим почерком, — а сейчас, карандашом, добавил в конце одно слово: «морфин». Подумал и не зачеркнул. Морфин в списке выглядел надеждой на то, что какие-то вещи в будущем будут делаться не на кухонном столе и не в полную сознательность, но надежда эта была из тех, что записывают впрок, как соль.

За окном, в тридцати шагах от крыльца, на открытом месте стоял вчерашний прицеп — груз на отстое, вторая ночь под небом. Дэн прошёл мимо него к пикапу и не остановился: отстой тем и хорош, что не требует участия. Молчит двое суток — значит, работает.

Воду в дорогу он налил из вчерашнего кипятка: фляга и термос, оба своих, оба стояли у печки с наклейками «кип» — он наклеил их ещё в первую неделю, чтобы рука в полусне или в спешке не потянулась к сырой. В машине вода из горлышка показалась ему тёплой и плоской, какой бывает вода, вскипячённая накануне, и он пил её с удовольствием человека, у которого на «плоское» есть веский ответ. Водку, вчерашнюю, двадцать четыре бутылки, он вечером переставил под навес отдельным штабелем и пересчитал дважды: шестнадцать на порог, восемь — в резерв, и рядом, на полке, уже стояло четыре литровых флакона хлоргексидина из сегодняшнего списка — стояли бы, если бы список исполнился. Спирт кончается. Антисептик, похоже, нет. Это была первая хорошая новость за утро, и он записал её в журнал раньше, чем случилась.

Сборы были короче вчерашних, потому что порядок уже существовал, а порядок — это и есть сокращение всех сборов на свете. Комбинезон из мешка, второй фильтр — он подписал его фломастером на резинке: «№2, 27 сентября», — и дату эту внёс в журнал до выхода, как вносят в судовой журнал отход, а не приход. Респиратор он надел у самого пикапа, на ветру, проверил поджатие клапанов ладонями — на выдохе маска должна дуться, на вдохе липнуть, — и только после этого завёл мотор.

Больницы в плане на сегодня не стояли. Они стояли в списке подчёркнутые — «не туда», — и подчёркнутое он читал дважды, как читают отрицание в приказе. Аптек было три, все в спальных районах, все маленькие, с витриной на улицу и складом величиной с чулан; до больших он ещё дойдёт, но большие ломали первыми, а к маленьким у мародёрства всегда очередь вторая. Это он знал ещё по Фаллудже: главный склад берут в первый день, а чулок за чей-нибудь лавкой помнят неделю.

Район встретил его иначе, чем торговая улица позавчера. С развязки, где он на минуту остановился проверить ветер, он заодно поискал глазами вчерашние маячки: дым двести двенадцатого азимута стоял на месте, тонкий и ровный, а двести сорок седьмого не было вовсе — то ли догорело, то ли погасили, то ли ветер снёс струю к самым крышам. Дэн пометил пропажу на карте и поехал дальше с неприятным чувством человека, у которого одна из немногих точек на карте только что шевельнулась.

Здесь город умирал не у касс и не в пробке — здесь он умирал дома, и разница была видна с дороги: машины стояли по карманам и подъездным карманам, припаркованные, а не брошенные; двери домов — закрытые, не выбитые; на лужайках — вещи, которые выносят, когда собираются вернуться: садовый шланг, брошенный поперёк дорожки, колёсико от детского велосипеда, почтовый ящик с приоткрытой крышкой, из которого ветер неделями вынимал по бумажке. Город торговый лежал навзничь, а этот — будто уснул в одежде, и Дэн ехал медленно не из осторожности даже, а потому что быстро ехать по этому было неправильно, как неправильно быстро ходить по чужому дому.

Первая аптека стояла в кирпичном стрип-молле между химчисткой и пустым офисом страховщика, сетевая, с красно-белой вывеской. Стеклянную дверь разбили давно и неаккуратно — удар пришёлся в нижний угол, и стекло легло внутрь фартуком, уже втоптанным в грязь сотней проходов. Дэн вошёл через эту дверь, шагнув высоко, по привычке не скрипеть, и остановился за порогом, как останавливался теперь везде: сперва ветер, потом звук, потом порог — только ветра здесь не было, был застой, сладкий и тяжёлый, и звука не было, и это было ответом.

Розничный зал грабили люди, которые спешили. Стеллажи стояли, но полки с обезболивающим были выметены до картонных разделителей, а рядом, через проход, витамины стояли рядами ровными, как в день завоза, — красивые банки с оранжевыми этикетками, целые, никому не нужные. За рецептурной стойкой было хуже: шкафы вскрыты, ящики выдвинуты и брошены выдвинутыми, на полу — белый ковёр из пустых блистеров, и каждый блистер когда-то был чьим-то рецептом, чьей-то очередью, чьим-то страхом. Дэн обошёл стойку и прошёлся вдоль остатков с фонарём, не трогая ничего руками, только читая этикетки. Антибиотиков не было. Ни одной упаковки, ни одного флакона — их вынесли в первую же волну, ещё когда это называлось не грабежом, а запасом на всякий случай, и те, кто вынес, тоже, наверное, составляли списки и тоже подписывали даты. В уголке за стойкой, где работал сам фармацевт, жизнь оборвалась аккуратнее: на столике стояла кружка с написанным маркером именем — «Пэм», — календарь был перевёрнут на сентябрь, и красным по клеткам шёл отпуск, запланированный на октябрь, две недели, до самого Хэллоуина, а на мониторе липким листком висело «вернусь через 10 минут». Десять минут закончились для всех примерно одинаково. Аптека, понял Дэн, умерла раньше города: полки опустели, когда люди ещё стояли в очередях, и грабёж был уже не причиной, а панихидой.

Из своего списка он нашёл здесь одну строку: жгуты, три штуки, в отделе перевязочных, куда мародёры не заглянули, потому что жгут — это не про то, чего боялись в сентябре. Он взял их рукой в двойном нитриле и опустил в мешок, стоящий на тележке, и записал в блокнот против карандашного списка короткую помету. Всё. Целая аптека — и три жгута. Он вышел через ту же дверь, и на пороге его обдало ветром с запада, тёплым, и он постоял, давая ветру пройтись по комбинезону, прежде чем сесть в кабину.

На карте против первого адреса он написал, что аптека вскрыта и пуста, что перевязочный отдел не тронут, и что возвращаться сюда можно за бинтами, когда дойдёт дело до бинтов. Второй адрес лежал в двенадцати кварталах к северу, и он поехал туда по параллельной улице, потому что главная, как он уже знал, текла в одну сторону — к эвакуационным выездам — и стояла, застыв в этом течении.

Вторая аптека была не сетевой. Она сидела в первом этаже углового дома, узкая витрина, деревянная дверь с колокольчиком, и на двери — листок из школьной тетради в клетку, приклеенный изнутри скотчем по углам. Почерк был старческий, прямой, с нажимом: «Закрыто. Антибиотиков нет, я раздал. Инсулина нет. Простудного нет. Не ломайте дверь, пожалуйста, её дед столярничал. Берегите друг друга. Дж. Велеско, фармацевт». Дэн прочёл записку дважды. Потом посветил фонарём сквозь витрину: зал стоял чистый и пустой, полки голые, но голые по-хозяйски — ни одной вещи на полу, касса прикрыта чехлом, на стойке выстроен ряд пустых корзинок, как выстраивают вещи люди, которые уходят ненадолго и собираются навести порядок по возвращении. Дверь держалась не на замке, а на записке — и держалась, что было видно по целому стеклу и непоцарапанному косяку: сентябрьский город, у которого отнимали всё, эту дверь почему-то уважил. Дэн постоял перед ней. Ломать её, чтобы забрать чужие пустые полки, было незачем; но дело было не в «незачем» — он честно поискал в себе расчёт и не нашёл, нашёл другое: человек, который в последнюю неделю стоял здесь и раздавал, сказал «пожалуйста» тому, кто придёт с ломом, и это его «пожалуйста» почему-то сработало и на сентябрьских мародёров, и вот теперь на него. Дэн опустил ломик, который уже отстёгивал от пояса рюкзака, — он даже не успел его отстегнуть, он только тронул карабин, — и на карте против второго адреса написал коротко: «Велеско. Раздал. Дверь не трогать». Последние два слова он написал для себя на будущее, на голодный февраль, когда закончится что-нибудь такое, что заставит перечитывать карту жадными глазами.

На лужайке у третьего адреса стояла табличка агентства недвижимости, и сама аптека оказалась в цоколе кирпичного дома тридцатых годов, вниз по четырём ступеням, с вывеской, где половина букв давно не светилась. Эту дверь ломали тоже — но иначе, чем первую: не спеша, ломом, по замку, аккуратно, и следы на краске были свежие не то чтобы по дням — в мёртвом городе свежесть перестала измеряться днями, — а по тому, что щепа от косяка лежала ещё не растоптанной. Дэн спустился по ступеням и остановился на последней.

Запах здесь был другой, и он прочёл его раньше, чем дочитал сцену. Под застоем и аптекарской пылью лежал знакомый уже, сладковатый, ни с чем не перепутаешь — и значит, внутри кто-то был, и этот кто-то был мёртв, и мёртв недавно по городским меркам: не сентябрьская волна, а позже. Позже — это была новость, и новость плохая, потому что она значила, что по городу ходили живые после того, как город умер, и умирали уже отдельно, по одному, и что болезнь не ушла вместе с толпой, а осталась, как остаётся огонь в торфе.

Он вошёл низко, с фонарём и ружьём, по стеночке, как входил когда-то в комнаты на другом континенте, — и в этой аптеке приём сработал так же, как там: ничего не произошло. Зал был маленький, три стеллажа, стойка. В подсобке он побывал первым делом, до всякого списка: чулан с картонными коробами, служебный туалет, дверь в тамбур заднего выхода — заперта изнутри, и это было важно, потому что значило, что за спиной у него отныне никого нет и быть не может. Из чулана тянуло мышами и старым картоном, по обычному, живому; мышей он услышал, не увидел — шорох по коробам, деловитый, и шорох этот его обрадовал: обычные мыши, которые шебаршат и удирают, были сегодня хорошей новостью после вчерашней подсобки супермаркета, где крысы стояли и смотрели. Фильтр к этому часу уже вяз к влаге, дышалось тяжелее, и он отметил время: два с небольшим часа на фильтре, предел четырёх, — ещё час работы, не больше. За стойкой, в углу, стоял металлический шкаф цвета слоновой кости, и дверца его висела на одной петле, вывороченная ломом, — сейф-шкаф, контрольный, то, что в аптеках держат отдельно от всего и отпускают по бумагам с тремя подписями. А у порога, между дверью и стойкой, лежал человек, который этот шкаф вскрыл.

Он лежал ничком, лицом к выходу, одна рука вытянута к ступеням, к свету, и в кулаке — пакет, коричневый аптекарский пакет, скомканный. Лом лежал в двух шагах, у стеллажа, туда, куда его бросили, когда он перестал быть нужен. Человек был одет хорошо, по-домашнему аккуратно: куртка застёгнута, шнурки завязаны бантиком, — человек, который шёл за лекарством, а не за добычей, и Дэн увидел это сразу, но мысль эту отложил, потому что сперва было дело: он обошёл зал ещё раз, медленно, по второму кругу, заглянул за каждый стеллаж, вернулся к стойке и только тогда присел рядом, на корточки, на приличном расстоянии, как садятся у чужой постели.

Смерть пришла к этому человеку не от лихорадки в её сентябрьском виде — и в то же время, по всему, что мог прочесть Дэн, именно от неё: от неё, затянувшейся, смягчённой, неторопливой, которая добирала одиночек неделями позже общего срока. Почему этот прожил дольше города и всё равно догорел — вопрос, на который у Дэна не было ответа, как не было ответа и на главный. Были только версии, и все три его версии от таких находок не крепли, а путались.

Он сделал то, что полагалось сделать. Сперва — опись, потому что порядок есть порядок даже здесь: пакет из кулака он не вынимал, а прочёл насквозь фонарём — ампулы, коробочки с ампулами, и этикетки все контрольные; человек нёс обезболивающее, много обезболивающего, и в кармане куртки фонарь нашёл второй пакет, не распечатанный. Зачем столько — Дэн не знал и знать не хотел: мёртвый не отвечает за замысел, а живой, который судит мёртвого по замыслу, — тот следующим начнёт судить и живых, если они когда-нибудь найдутся, а судья из него был бы никакой. Потом — документы: бумажник лежал во внутреннем кармане, права штата Колорадо на имя Роберта Дейла, сорок один год, адрес — в трёх кварталах отсюда, и чек из этой же аптеки, двухлетней давности, выцветший, сложенный вчетверо за правами. Он был здесь своим. Он пришёл сюда, как приходят в знакомое место, где когда-то здоровались. Глаза ему Дэн закрыл ладонью в перчатке, осторожно, как закрывают дверь в комнату, где спят. Потом нашёл за стойкой фармацевтический журнальный картон, оторвал полосу, написал крупно и чётко: «Роберт Дейл» — и положил полосу человеку на грудь, придавив пустым флаконом, чтобы не сдуло сквозняком. Чтобы нашедший — если будет нашедший, если будет когда — начал с имени, а не с пакета.

Потом он работал. Шкаф с вывороченной дверцей он осмотрел и оставил почти весь: из контрольного он взял одну упаковку морфина в ампулах, заводскую, с не тронутой фольгой, — ровно столько, сколько может понадобиться человеку, у которого нет хирурга, и ни ампулой больше, потому что остальное в доме одного человека — не лекарство, а соблазн, а соблазны он хоронил ещё в другой жизни. Упаковку он записал в блокнот и подпись свою поставил, как расписку. Зато обычные стеллажи, которых взломщик не коснулся вовсе, — ему было не до них, — дали больше, чем обещал худший из его прогнозов: амоксициллин нашёлся, две пачки, не тронутые в нижнем ряду, куда не дотянулась спешащая рука; ципрофлоксацин — один, последний; доксициклина не было, и он пометил это; зато хлоргексидин стоял литровыми флаконами, скучными, никому не нужными, и он взял четыре, и йод взял, и перекись, и перевязку — всю, сколько влезло в два мешка, потому что третья аптека оказалась той самой лавкой с чулком, до которой у мародёрства не дошла вторая очередь. Работал он долго, по списку, строка за строкой, и дважды останавливался — не от звука, звука не было, — а от того, что поймал себя на работе молча и быстро, как работают наспех, и заставлял себя замедлиться: спешка здесь была неуместна, оскорбительна даже, потому что человек у порога не спешил уже никуда.

В машину он выносил мешки по одному, и каждый раз, поднимаясь по четырём ступеням, переступал через мёртвого аккуратно, со стороны, и каждый раз говорил про себя одно и то же слово — «прости», — и ловил себя на этом, и не переставал.