Парижский роман

Мужчины тоже обожали Селию, но, хотя ее аппетиты были безграничны, Стелле казалось, что никому из любовников не удалось затронуть сердце матери. А в ответ на вопросы дочери об отце Селия всегда отвечала одно и то же: это был красивый мужчина, которого она встретила в баре. «Мы пили пиво “Стелла Артуа”, так что, можно считать, я назвала тебя в честь него. Ну, и еще, конечно, я надеялась, что ты станешь звездой». И она одаривала Стеллу одним из тех пренебрежительных взглядов, которые практически ежедневно напоминали девочке, какое она разочарование для матери.

Селия, разумеется, имела представление о том, как должна вести себя мать, но эта роль ее определенно не привлекала. В конце концов, материнство стало одной из немногих неудач в ее жизни – и уж точно не она была виновата в том, что дочь оказалась такой никудышной. Она дала Стелле дом, кормила ее и одевала. И что получила в награду? Неблагодарную девчонку, не приложившую ни малейших усилий, чтобы соответствовать ее стандартам.

Предоставленная в основном самой себе, Стелла жестко упорядочила свою жизнь. «Такое чувство, что рядом со мной живет монашка! – жаловалась Селия своим приспешницам. – Только колоколов не хватает». Она без устали насмехалась над календарем, который Стелла повесила у себя в комнате. В нем карандашом были тщательно, по часам, записаны дела и занятия на каждый день. Стелла ничего не оставляла на волю случая, так она чувствовала себя в большей безопасности. Если она не была в школе, то либо делала уроки, либо читала или посещала музеи.

Когда утренним встречам с Мортимером пришел конец, Селия предложила ей походить на занятия по искусствоведению в Метрополитен-музее. Стелла пошла без всякой охоты: к искусству она теперь относилась с опаской и понимала, что для Селии это просто способ сбыть дочь с рук на несколько часов по выходным.

Начались занятия скверно. В первое воскресенье она присоединилась к группе детей, которые, сжимая в руках красные резиновые коврики, тащились по просторным музейным залам за сотрудником музея – его называли куратором. Как только куратор останавливался, все расстилали крошащиеся коврики на холодном полу и сидели, пока он рассказывал, что именно они должны видеть в этом важном произведении искусства.

Он вел их мимо мраморных статуй, у которых не хватало разных частей тела. По залам, где средневековые латы издали грозили им боевыми топорами. Мимо египетских гробниц и наверх по массивной лестнице, в залы, полные золотых мадонн и бесконечных распятий. Наконец, он резко остановился перед портретом мальчика в ярко-красном костюмчике, с птицей на веревочке.

– Это, – объявил куратор, – очень известная картина Франсиско де Гойи, написанная в 1787 году. Дети, посмотрите внимательно. Что вы видите?

Стелла подняла руку.

– Да?

– Эти кошки хотят съесть птичку, которую он держит, – сказала она. – А мальчик не обращает внимания. Вот-вот беда случится.

– Нет-нет-нет. – Мужчина нахмурился. – Это ты невнимательна. Смотри еще.

Оказалось, что животные были ни при чем, куратор запланировал лекцию о том, что детство в прошлые века было совсем другим. Его раздосадовало, что она не удосужилась отметить роскошный красный костюм мальчика, его кружевной воротник, шелковые туфли и длинные волосы.

Экскурсия продолжалась, но Стелла раз за разом не могла рассмотреть то, что ей полагалось видеть. Она больше не поднимала руку, и в какой-то момент тихо отошла от группы и отправилась ходить по музею сама. Так же она поступила в следующее воскресенье, и в следующее. Селия ничего не знала. «Они там прекрасно знают свое дело, – напевала она приспешницам, – а обходится намного дешевле, чем приходящая няня».

В четвертое воскресенье Стелла уныло бродила по залам с высокими потолками. На картины она почти не смотрела – просто убивала время. А потом увидела девочку, примерно свою ровесницу, державшую за руку отца.

– Самое лучшее я приберег напоследок, – говорил он. Стелла взглянула на картину: мостик над прудом с кувшинками. – Правда, там красиво? Так спокойно.

Когда они отошли, Стелла осталась и всматривалась в картину до тех пор, пока не вообразила, что сама оказалась на холсте. Там правда было спокойно. Она полуприкрыла глаза, ощущая мягкую землю под ногами и легкий ветерок, вызывавший рябь на воде. До этого момента она не представляла, что живопись может вызывать такие чувства, но теперь с жадностью бросилась за новыми ощущениями.

Позже она так же мечтала у десятков разных картин, гуляя по незнакомым ландшафтам и знакомясь с давно умершими людьми, которые начинали казаться ей старыми друзьями. Еще долго – те детские уроки искусствоведения давно закончились – Стелла продолжала регулярно ходить в музей. В ее настенном календаре «Метрополитен-музей» был вписан карандашом чуть ли не ежедневно. Он стал ее убежищем, местом, где она могла быть одна среди толпы.

Там было намного лучше, чем сидеть одной в большой квартире на Мэдисон-авеню, где ее единственной компанией был темноволосый красивый человек на висевшем в гостиной портрете. Селия рассказывала, что купила картину в Париже, потому что ее привлек вид этого мужчины. Стелле казалось, что он похож на пирата, идущего по уличному базару с таким видом, будто ему принадлежит весь мир. Погружаясь в мечты у этой картины, Стелла чувствовала, как пахнут лимоны на одном прилавке, пробовала клубнику у другого, а потом подолгу разговаривала с тем человеком – конечно, не тогда, когда рядом была Селия. Но такое случалось нечасто: занятая карьерой, Селия мало времени проводила дома. Оказавшись в квартире, она или зарывалась в бумаги, работая над колонкой, или колдовала на кухне над одним из своих знаменитых небольших приемов. Готовить Селия научилась во Франции, и все рвались получить приглашение на ее шикарные суаре.

Стелла их ненавидела.

Когда она достаточно подросла, чтобы удержать поднос, Селия приставила ее к делу.

– Не забывай грассировать, – поучала она, протягивая дочери очередное блюдо, – обносить начинаешь слева, а забирать пустые – справа.

Гости умилялись, любуясь очаровательной девочкой, но, когда она выросла, ее перестали замечать, а к тому времени, как Стелла стала подростком, ее не отличали от нанятой прислуги.

– Это самый запущенный ребенок, какого я только видела, – прошептала как-то вечером одна из приспешниц подруге.

Стелла, которая чувствовала себя невидимкой, была потрясена и унижена. Она так не хотела, чтобы ее жалели, что на миг даже позволила себе почувствовать вспышку гнева. А потом, как всегда, закопала злость поглубже. Так было проще.

– Мне будет не хватать тебя на суаре, – сказала Селия, когда Стелла уезжала в колледж. И, вспомнив, что нужно проявить больше материнской заботы, поспешно добавила: – И вообще, тут без тебя будет пусто и одиноко.

– Спасибо.

На мгновение Стелла разрешила себе поверить, что Селия и правда станет скучать без нее. Может, думала она, теперь, когда она выросла, у них получится сблизиться.

Но спустя четыре года, когда Стелла, вернувшись из Вассарского колледжа, сообщила, что ее взяли на работу в маленькое издательство, Селия без обиняков спросила: «Где ты собираешься жить?»

Стелла смущенно спросила, нельзя ли занять одну из пустующих гостевых комнат (их в огромной арендованной квартире было несколько) – на время, пока будет искать жилье. Селия согласилась с явной неохотой.

– Ты нашла квартиру? – спрашивала она каждый день.

Когда Стелла наконец ответила утвердительно, Селия предложила помочь с переездом. Подняла один чемодан на пятый этаж, до маленькой студии, провела пальцем по пыльному подоконнику и поспешила уйти. После этого мать и дочь виделись редко. Когда встречаться приходилось – в праздники и дни рождения, – Селия почти не скрывала раздражения. Обе чувствовали облегчение, когда положенные несколько часов истекали и можно было разойтись в разные стороны.

Стелла была довольна, на свой тихий манер. Она любила работу в «Вэнгард Пресс», маленьком издательстве, которое возглавляла миниатюрная женщина по имени Эвелин Шрифт[9], чуть ли не каждый день повторявшая, что Стелла лучший выпускающий редактор из всех, с кем она работала. Непривычная к похвалам и комплиментам, Стелла отогревалась душой.

Мисс Шрифт («никаких миссис, попрошу запомнить!») была легендой книжного мира. Она прославилась тем, что брала в работу рукописи начинающих авторов после того, как их отклоняли более престижные издательства. Их маленькая компания напечатала первую книгу Доктора Сьюза и первого Маршалла Маклюэна, приобрела ставшую бестселлером рукопись под названием «Тетушка Мейм» после того, как тридцать крупных издательств ответили автору отказом.

– Но, – со вздохом говорила мисс Шрифт Стелле в первый день ее работы, – со временем все они перебегают к крупным издателям, у которых больше авансы и лучше реклама. Не могу их за это осуждать. – И она пальцем погладила обложку «Страны чудес» Джойс Кэрол Оутс. – Вот Джойс поразительно верная. Я всегда знала, что ей придется уйти, но, прежде чем это случилось, мы опубликовали двадцать одну ее книгу.

Стелле хотелось подружиться с мисс Шрифт, но у нее никогда не было друзей и она не знала, как к этому подступиться. Один раз она, смущаясь, предложила вместе пообедать, и мисс Шрифт улыбнулась и ответила, что это было бы чудесно. Но потом это как-то забылось, а Стелла была слишком застенчива, чтобы напомнить.

До и после работы Стелла придерживалась распорядка, привычного с детства. Ставила будильник на шесть утра, готовила кофе, тост и варила яйцо, упаковывала сэндвич, чтобы взять с собой, и шла пешком пятнадцать кварталов до офиса. Ей особенно нравились ранние утренние часы, когда на работе никто не отвлекал и она могла полностью отдаться делу. Как-то раз она неделями напролет сидела над картами и рисунками аббатства Сент-Мари Мадлен в Везле, пока не удостоверилась, что в романе «Убийство в соборе» каждая деталь соответствует действительности.

В шесть часов Стелла надевала пальто и шла домой, где ее ждала простая еда – куриная грудка, рис, салат и иногда порция мороженого. Изысканные блюда Селии так отвратили ее от кулинарии, что ей и в голову не приходило, что еда может быть источником наслаждения. Наслаждения вообще не входили в ее программу. Изредка Стелла ходила в театр или на балет, но чаще оставалась дома и читала.

По выходным она отправлялась туда, где чувствовала себя наиболее комфортно: в Метрополитен-музей. Со временем она полюбила и Музей современного искусства, и другие музеи города. Особенно ее восхищала частная «Коллекция Фрика». Ее жизнь была не слишком яркой, но Стелле было спокойно, она чувствовала себя защищенной и испытывала за это благодарность.

* * *

К тому времени, когда раздался этот телефонный звонок, Стелла не виделась с матерью уже шесть месяцев. Звонила одна из приспешниц.

– Мы переходили дорогу, а такси проехало на красный свет. – Женщина замолчала, Стелле было слышно, как она сморкается. – Травмы были ужасными, но Селия, она такая сильная! – Всхлип и шорох извлекаемого из коробки бумажного платка.

Некоторое время женщина плакала.

– Я знаю, она не хотела похорон, но ее любили очень многие… Вы должны поставить ей памятник. Даже не знаю, как я теперь без нее… – Она еще несколько раз сказала про памятник, дожидаясь ответа Стеллы.

Осознав, что женщина просто так не положит трубку, та наконец подала голос:

– Я так не думаю.

– Но необходимо же какое-то завершение, – взвыла женщина, – мир без Селии стал слишком тоскливым.

– Не для меня.

Стелла до сих пор не уверена, что сказала это вслух.

* * *

На следующий день она посетила адвоката Селии.

– Ваша матушка отдала исчерпывающие распоряжения, касающиеся ее последней воли. Вот это она оставила вам. – Он с озадаченным видом, словно не одобрял этого, протянул Стелле запечатанный конверт, надписанный твердым размашистым почерком Селии Сен-Венсан.

Увидев почерк, Стелла испытала странное чувство – ей показалось, что все это розыгрыш и Селия вовсе не умерла. К своему удивлению, она при этом ощутила облегчение. В тот миг она поняла, что продолжает надеяться: в один прекрасный день они с Селией начнут симпатизировать друг другу, может, даже сблизятся. Впереди у них столько незавершенного! Потом она вспомнила, что в конверте последнее обращение ее матери, и только тогда окончательно поняла, что уже слишком поздно.

– Мне неизвестно, что там, – адвокат показал на толстый конверт кремового цвета, – но мне оставлены абсолютно четкие инструкции. Никаких похорон, тело будет передано в исследовательский институт. Все имущество остается вам. – Он вздохнул. – Увы, должен признать, там не так уж много. Картина стоимостью в несколько долларов, но она настояла, чтобы ее передали на хранение. – Стелла вспомнила портрет красивого парижанина; она не думала о нем годами. – О художнике я никогда не слышал, но она была уверена, что когда-нибудь это полотно станет ценным. – Адвокат раздраженно подергал запонку с монограммой, этим жестом показывая свое отношение к капризу Селии. – Ни акций, ни облигаций, ни ренты. Недвижимости также нет. Она жила на широкую ногу. На банковском счете ничтожная сумма – восемь тысяч долларов. Что касается этих денег… – Он помолчал, продемонстрировав Стелле тонкогубую улыбку. – Они должны быть переданы вам в довольно странном виде. Я уполномочен приобрести билет на самолет до Парижа, а оставшуюся сумму перевести в дорожные чеки. Странная прихоть. – Еще одна невеселая улыбка. – Вероятно, вы понимаете ее значение.

Стелла понимала.

– Последнее слово осталось за ней.

– Не знаю, что вы имеете в виду. – Юрист провел рукой по безукоризненно причесанным волнистым черным волосам, и Стелла заметила, что он хорош собой. Пожалуй, слишком молод для Селии, но это ее никогда не останавливало. Вероятно, они были любовниками.

– Это ее последняя попытка превратить меня в такую дочь, какой она хотела меня видеть.

– О, я убежден, что в этом вы ошибаетесь. Она очень гордилась вашими достижениями. Все время о них говорила.

– Да-да, разумеется.

Можно было только восхищаться изобретательностью Селии. Смириться с мыслью, что дочь не стала ни гениальной, ни красивой, она не могла, и потому просто выдумала другую. В конце концов, она поступала так и в отношении себя. Однако для себя ей хватило двух новых личностей, что же до дочери, то она сочинила с десяток разных Стелл. Какую версию, с интересом подумала Стелла, Селия предложила ему? За прошедшие годы мать превращала ее то в юриста по защите прав человека, то в художника по тканям, то в профессора китайской литературы в Гарварде.

– Она предупредила, что вы не любите говорить о своих картинах. Но я знаю, что вы очень близки с Энди Уорхолом и что он чрезвычайно впечатлен вашим талантом. Она упомянула, – мягко улыбнулся адвокат, показывая дорогие зубы, – что вы очень сдержанны.

– Ее это всегда огорчало.

– Вашей матушке сдержанность точно не была свойственна!

Наверняка любовники, подумала Стелла, слушая, как он расхваливает Селию. Как будто сама Селия сидела рядом, а он переводил взгляд с одной женщины на другую, сравнивая ее скромную манеру держаться с поразительным напором Селии. Ей даже показалось, что она становится меньше ростом. Разорвав полученный конверт, Стелла прочла последние слова Селии. На листе была всего одна строчка: «Поезжай в Париж».

Адвокат поднялся и протянул руку.

– Дайте мне знать, когда захотите, чтобы я купил билет.

* * *

Стелла не собиралась выполнять каприз матери. Да и не считала, что должна. Но прошло полгода, и она почувствовала, что безопасная и предсказуемая жизнь, так старательно ею устроенная, начинает казаться пустой. Изо дня в день она делала одно и то же, но сейчас, после ухода Селии, это воспринималось иначе. Она думала, что, избегая мать, сможет вычеркнуть ее из жизни, но теперь понимала, что, во всем поступая наперекор Селии, просто обманывала себя. Без матери ничто не имело смысла. Все ее вопросы остались без ответа.

Что, если у нее где-то есть тети или дяди? Бабушки и дедушки? Знают ли они о ее существовании? А что насчет отца? Кем он был? Селия отказывалась о нем говорить, но Стелла должна была проявить настойчивость. Она имела право знать, кто она такая и каково ее происхождение. А теперь было слишком поздно.

И оставался еще Мортимер. Кто-то рассказал Селии, чем он занимается с маленькими девочками? Почему она продолжала встречаться с ним после всего, что он сотворил? Как это похоже на Селию, думала Стелла, просто игнорировать реальность, если она не соответствует твоим целям. Разве мать не поступала так всегда?

Впрочем, Стелла знала, что, будь Селия жива, она никогда не заговорила бы с ней о Мортимере. Одно это имя мгновенно возвращало страх и стыд. Уж лучше закопать его поглубже и там оставить. Думать о многочисленных тайнах Селии не хотелось, поэтому Стелла с головой ушла в работу, все больше времени проводя в офисе, тщательно перепроверяя каждую рукопись, которой занималась. Она проводила недели над книгой об ученом Алане Тьюринге и проекте «Энигма», а затем перешла к следующему заданию – «Концерну порока», книге о торговле людьми в начале двадцатого века. Материал был жуткий и захватывающий, и однажды Стелла засиделась над книгой допоздна, нырнув в нее, как в кроличью нору. Погрузившись в детали транспортировки, иммиграционных законов и прав женщин, она очнулась, только подняв голову и обнаружив, что в комнату вошла начальница и смотрит на нее, натягивая перчатки.

– Что вы здесь делаете? – спросила Эвелин Шрифт. – Скоро полночь.

– Я могу задать вам тот же вопрос, – парировала Стелла.

– Вообще-то не можете, – колко заметила Эвелин. – Это, как ни крути, моя компания. – Эти слова она смягчила обычным одобрительным взглядом и продолжила: – Вам нужно время погоревать. Вы бежите от боли, надеетесь, что работа поможет. Я хочу, чтобы вы взяли отпуск.

– Со мной все в порядке, – возразила Стелла. – Честно.

– Поезжайте куда-нибудь, – настаивала мисс Шрифт. – Возьмите отпуск. Вы его заслужили. А работа подождет вашего возвращения.

– Но… – начала Стелла.

– Это не совет, а распоряжение. У вас упорядоченный ум, и вы лучший редактор, которого я когда-либо встречала. Без вас будет трудно обойтись, но за десять лет, что вы здесь работаете, вы ни разу не брали отпуск, и вам необходимо уехать из Нью-Йорка. Ведь мать, кажется, оставила вам какие-то деньги? Так поезжайте куда-нибудь, сделайте себе приятное. Я не хочу видеть вас как минимум шесть недель.

Стелла впала в панику. Она ненавидела перемены, боялась путешествий и точно не хотела никуда ехать. Но оставаться в Нью-Йорке без дела было бы еще хуже. Меньше всего ей хотелось неделями сидеть без работы, копаясь в собственной голове.

– Моя мать хотела, чтобы на эти деньги я поехала в Париж.

– Идеально! – Мисс Шрифт просияла. – Именно так вам и следует поступить! Поезжайте в Париж. Я дам вам адрес своего любимого отеля. Он необычный и совсем не дорогой, вам понравится.

Утром Стелла позвонила услужливому адвокату.

– Вы удачно выбрали время, – одобрительно заметил он. – Курс франка сейчас упал, так что за свои доллары вы получите неплохую сумму. Желаю прекрасно провести время!

глава 4

Указания

Отель мисс Шрифт находился в Пятом округе, был построен в семнадцатом веке и обещал номера с видом на Нотр-Дам. Стелла затащила чемоданчик наверх по пыльной лестнице и оказалась в маленькой комнатушке с кроватью, которая казалась ровесницей здания, и не менее древним шкафом. Опасно далеко высунувшись из окна, Стелла и впрямь разглядела кусочек великого собора.

После той странной встречи в магазине платьев в первый ее день в Париже Стелла поняла, что надо немедленно заняться своим расписанием. Она составила жесткий график на каждый день, не дающий возможности для отступлений. Первым делом она внесла в план основные достопримечательности – Эйфелеву башню, Триумфальную арку, Люксембургский сад. Провела целый день в Версале, восторгаясь великолепными садами и роскошными интерьерами дворца с золотом и множеством зеркал. Под вечер она очень устала и чувствовала себя так, будто заглянула в каждую из 2300 комнат. Однажды она купила билет на прогулку по Сене, но, хотя виды были очень милы, ее окружали шумные группы туристов, среди которых она острее ощутила свое одиночество. Куда приятнее оказалось бродить по набережным реки, останавливаясь у прилавков со старинными книгами. В другой раз Стелла прилежно совершила паломничество на кладбище Пер-Лашез, разыскала могилы Колетт[10], Мольера и странное египетское надгробье Оскара Уайльда. Она прошагала много миль, посещая знаменитые церкви и музеи, и возвращалась в отель усталая, со стертыми ногами. Другие, она знала, были очарованы этим городом, но она чувствовала себя в нем чужой, и только.

Американцы, с которыми она сталкивалась, в основном ходили шумной гурьбой и открыто возмущались, если официанты и продавцы в магазинах не понимали по-английски. Стелле становилось неловко, когда они сорили деньгами в испытывавшем не лучшие времена городе. Париж был беден: по ночам мосты Сены превращались в ночлежки для бездомных, а очереди за едой в Армию спасения растягивались на кварталы. Она и раньше не ходила в дорогие рестораны и уж точно не собиралась подражать этим неприятным американцам и делать это сейчас. Нет, она, следуя рекомендациям Артура Фроммера из путеводителя «Европа за 20 долларов в день», питалась жареной курятиной или жесткими стейками с вкуснейшим картофелем фри. К таким обедам со скидкой обязательно полагался салат с уксусом и небольшой графин кислого красного вина.

Ей очень хотелось домой; она скучала по своей уютной квартирке и крохотному кабинету в «Вэнгард Пресс». Тосковала по привычному распорядку дня. Но где-то в глубине души теплилась смутная надежда, что если она сумеет понять, зачем Селия отправила ее сюда, то сможет, наконец, примириться с памятью о матери. Она считала деньги и тратила так мало, что наследства Селии должно было хватить надолго. Возможно, следовало бы тратить больше, но, думая о деликатесах и роскошных отелях, Стелла не чувствовала ничего, кроме отвращения. Это был мир Селии, и она не хотела становиться его частью.

Она постигала тайны мира метро, покупая книжечки билетов второго класса. Селия, конечно, ездила бы первым классом (такая простая возможность почувствовать свое превосходство), и Стелла наслаждалась своим крошечным бунтом. Она научилась нестись по выложенным плиткой туннелям, когда раздавался странный, тошнотворный звук сигнализации, и протискиваться через закрывающиеся барьеры. Она носила в карманах мелочь для уличных музыкантов, которые здесь были на каждом шагу, и пачки бумажных салфеток для туалетов азиатского типа, которые терпеть не могла. Сидеть в них на корточках было противно.

По утрам она покупала «Интернешнл геральд трибьюн» и подолгу засиживалась за café crème в «Ле Депар», шумном бистро на площади Сен-Мишель. Не считая официанта, который приветствовал ее неизменным «Bonjour, Mademoiselle», и угрюмого администратора отеля, она ни с кем не разговаривала. Она начала скучать по звуку родного языка. И ждала, что что-то произойдет. Должна же быть причина, по которой Селия отправила ее сюда. Но какая?

Стелла провела в Париже почти месяц, когда по ее расписанию очередь дошла до посещения дома-музея Виктора Гюго на площади Вогезов. Она помнила о странном магазинчике одежды и, проходя мимо, заметила в витрине очередной экстравагантный наряд. Платье из золотой ткани с косой драпировкой отражало солнечный свет, падавший через окно. С каждым проплывавшим по небу облаком платье, казалось, исчезало. Стелла стояла, завороженная, наблюдая, как оно то появляется, то исчезает. Очередной музейный экспонат, подумала она, вспомнив абсурдную цену за черное платье, которое хозяйка навязывала ей. Затем она вспомнила, какие чувства вызвало у нее то платье, и, повинуясь внезапному порыву, вошла в лавку. Ей захотелось снова испытать это чувство.

– А я знала, что вы вернетесь. – Голос скрежетал еще сильнее, чем в прошлый раз, как будто все эти недели женщина просидела молча. И не переодеваясь: на ней было то же бесформенное платье, тот же накрахмаленный белый фартук, завязанный на месте, где когда-то была талия. Наклонившись, она погладила свою пушистую белую собачку. – Мы с тобой знали, верно, Заза? Знали, что она вернется. Даже не стали убирать ее платье.

Хозяйка потянулась к висящему позади нее платью и нежно, как любимого питомца, погладила пышную и легкую, как пена, черную ткань. Подняв голову, она взглянула на Стеллу с укоризной:

– Это платье так долго вас ждало. Когда вы ушли… – Она театрально прикрыла глаза, словно от боли. А потом чисто французским жестом передернула плечами. – Но я знала, что вы не устоите.