Не красавица и орк

Марианна Рэй

Не красавица и орк

Глава 1. Приговор

Я не героиня. Никогда ею не была.

Я стояла в алькове за статуей Дианы уже третий час. Мои колени горели так, будто я молилась.

Не молилась. Просто стояла, вжавшись спиной в холодный камень, втянув живот, дыша через раз. Пыль оседала на языке. Ладан такой густой, что его можно резать ножом, а воск с сотни свечей капает на мрамор с мягким щелчком. Щёлк, щёлк, как счёт, который кто-то ведёт за меня.

За стеной плакала Селина.

Она плакала тихо. Она никогда не плакала громко. Её восемь лет учили не плакать громко, потому что богиня не рыдает, богиня скорбит красиво. Но я слышала. Я всегда слышала её сквозь стены, это единственный талант, которым меня наградили боги: слышать то, что не предназначено для моих ушей.

— Тише, дитя. Тише. — Голос тёти Ирмы, мягкий, как вымоченный лён. — Ты опухнешь. Утром приедет портной.

— Мне всё равно.

— Не всё равно. Ты — лицо княжества.

— Я — мясо, — произнесла Селина сквозь слёзы, а я зажмурилась.

Вот так. Одним словом. Я могла бы гордиться ею, ведь она гораздо умнее, чем от неё ждут, если бы это слово не было правдой.

Через щель между статуей и колонной я видела её: сидит на скамье у алтаря, волосы рассыпаны по плечам, как расплавленное золото. Восемнадцать лет и такая красота, из-за которой в комнату входят и замирают.

— Мама, — всхлипывая, говорит она тихо. — Он же ест их.

— Не говори так.

— Все говорят. Тильда говорит, что прошлую невесту вынесли из шатра по частям. — Голос сорвался. — Мне всего восемнадцать!

Тётя Ирма молчала.

Это было худшее, что она могла сделать. Она молчала, потому что не могла сказать «нет».

Я знаю, что она сейчас делала руками. Она всегда так делала, когда не знала, что сказать: складывала пальцы в замок и сжимала так, что белеют костяшки. Я видела это тысячу раз за обеденным столом, когда дядя Торен говорил очередную глупость. У его постели, когда тот был на грани жизни и смерти, тяжело заболев. На площади, когда объявляли, что княжество снова должно платить за перемирие.

Наверное, поэтому я и не вышла. Не могла смотреть, как она сжимает пальцы.

Я отступаю в глубь алькова, и подошва скрипит по камню очень тихо, но в этой тишине это как крик. Я замираю. Сердце бьётся где-то в горле.

За стеной всхлип.

— Кто там? — Голос тёти Ирмы стал резким.

Я не дышала.

— Никого, — сказала Селина. — Это Богиня. Она всегда скрипит, когда злится.

Пауза. Потом короткий, мокрый смешок. Тётя Ирма смеётся и тут же плачет. Я слышу, как она поднимается, как шуршит её платье, как она говорит что-то утешительное и бесполезное.

Я выскользнула прежде, чем они вспомнили, что в храме есть другие двери.

Коридор за алтарём пахнет мокрым камнем и старой бумагой. Здесь нет свечей. Жрицы говорят, что богине не нужен свет в местах, куда не ступает её нога. Я говорю, что жрицы просто экономили восемнадцать лет назад, когда строилась эта галерея.

Я шла на ощупь, вдоль стены, считая выступы: три, потом поворот, потом ещё семь, потом ниша, в которой всегда сквозит.

Я знаю этот храм лучше, чем его жрицы. Это тоже, наверное, талант или проклятие.

Её выбрали воплощением Богини на Земле восемь лет назад, весной.

Я помню это лучше, чем лицо своей матери. Мне до сих пор стыдно за такую память.

Жрицы шли вдоль рядов, все в белом. Дети стояли смирно, как их учили: руки в замок, глаза в пол. Одна Селина жевала.

Слива. Сок на подбородке, липкие пальцы, лицо, полное совершенно неуместного удовольствия.

Мирабелла остановилась напротив неё.

— Вот эта, — сказала Верховная жрица.

Толпа выдохнула. Кто-то заплакал от счастья, а тётя Ирма упала на колени прямо в пыль. Восемь лет назад это была честь. Соседи приходили поздравлять. Дядя Торен заказал новые ворота.

Никто не сказал тогда, что богиня выбирает не для себя.

— Почему она? — спросила я потом у жрицы, которая раздавала детям хлеб.

— Богиня выбирает не самую красивую, — ответила та. — Богиня выбирает голодную.

Мне было двенадцать, я подумала, что это просто красивые слова.

Сейчас мне двадцать. Я знаю сейчас, что это просто способ сказать: «возьмём ту, которая не станет сопротивляться».

Дверь в мою комнату не закрывается с тех пор, как я в неё вошла три года назад. Я повесила плащ на крюк, села на кровать, с которой видно крышу конюшни, и позволила себе минуту ничего не делать.

Минута получилась короткой.

За окном конюх выводил лошадь. Я посмотрела на неё и подумала о том, как странно, что мир продолжается. Что где-то куют подковы, солят рыбу, спорят о цене на шерсть. Что через два месяца какая-то девочка с золотыми волосами сядет в повозку и поедет на север в дикие горы, а мир продолжит ковать подковы.

Я не помнила свою семью целиком.

Это самое честное, что я могу сказать о себе. Это самое стыдное. Я помню отца, но не лицо, а руки: широкие, с обломанным ногтем на левом большом пальце, он вечно за что-то цеплялся. Помню, как он держал меня за плечо и говорил: «Держи голову гордо, Эльвира. Если ты держишь нос кверху, они не поймут, что тебе страшно». Помню мать — не лицо, а запах: полынь и что-то ещё, травяное, от которого кружилась голова. Она была повитухой. Её руки всегда пахли полынью и молоком.

Брата я тоже помню. У него были отцовские руки с маленькими запястьями и дырка вместо переднего зуба. Он был шустрым и смеялся так, что было слышно за три дома. Ему было двенадцать.

Три года назад орки сожгли наш гарнизон.

Не наш — мой. Городок, где я родилась, где отец командовал стражей, где мать принимала роды у всех, кто звал. Она брала плату курицей или яйцами, если не было монеты. Я была в это время в монастыре, в двадцати милях, за перевалом, потому что отец настоял: «Ты слишком много читаешь, чтобы пасти коз». Он хотел для меня другой жизни. Он, наверное, думал, что в монастыре есть другая жизнь.

Монастырь — двадцать миль и одна ночь пути.

Утром я стояла на пепелище и не понимала, почему пепел такой тихий.

Прожив три года с этим, я могу сказать одно: горе, это не слёзы. Горе — когда знаешь, что должна чувствовать что-то, а ты не чувствуешь. Ты боишься, что это навсегда. Первые полгода я ничего не чувствовала, только считала: сколько дней, сколько людей, сколько шагов до колодца. Потом почувствовала. Лучше бы не чувствовала.

Дядя Торен забрал меня через месяц. Не из-за большой любви к племяннице. Он проговорился однажды, пьяный, за столом, когда думал, что я уже ушла: «Сирота в доме, как знамя. Дёшево и выглядит благородно».

Я вернулась к столу и попросила добавки.

Так я научилась одному: никогда не давай им увидеть, что ты услышала. Никогда не давай им увидеть, что тебе больно. Держи голову гордо.

Я держала голову высоко и гордо.

Селина пришла ко мне после ужина.

Вошла без стука, как всегда, рухнула на мою кровать лицом в подушку. Платье мятое, шпильки торчат вкривь и вкось, половины нет.

— Я выкинула их в фонтан, — сказала она в подушку.

— Все?

— Сколько нашла в темноте.

Я сажусь рядом, она поворачивает голову. Я вижу её лицо: заплаканное, злое, с красными пятнами на скулах. Она так похожа на тётю Ирму в такие моменты, что мне становится не по себе.

— Мама будет молиться всю ночь, — сказала она. — Отец будет снова всё считать. А я... — Она сглотнула. — Эль, я не хочу.

Проклятье. Я ничего не ответила. Что тут скажешь? «Я знаю»? Конечно, она знала, что я знаю.

Она перевернулась на спину и уставилась в потолок. Безжизненным голосом произнесла:

— Расскажи, как меня выбрали.

— Ты это слышала сто раз.

— Расскажи.

Я вздыхаю. Она просит меня об этом уже третий раз за месяц. Я рассказываю каждый раз одинаково, потому что она просит одинаково. Будто надеется, что в этот раз история закончится иначе

— Была весна, — начала я. — Ты стояла в первом ряду и ела сливу. Все дети стояли смирно, а у тебя было лицо в соке.

— Ты врёшь, — хмыкнула Селина. — В прошлый раз был пирог.

— Значит, пирог.

Она слабо ударила меня подушкой, без замаха. Я отобрала подушку, подложила себе под спину. А она устроилась у меня под боком, как в детстве. Я молча гладила её по волосам.

— Эль.

— Мм.

— А если бы выбрали тебя?

— Меня бы не выбрали. — Я продолжала гладить её по волосам. — Богиня выбирает голодных, а я тогда была сытой девочкой с книжкой в кармане. Мне просто повезло меньше. Или больше.

Она не засмеялась.

Я тоже.

Три года назад у меня были отец, мать и брат, и дом, где пахло полынью и молоком.

Ночью я не спала.

Это тоже было не ново, я плохо спала с пепелища. Вставала, набрасывала плащ поверх рубашки и шла в галерею за алтарём, где было узкое окно и видно плато над северными воротами. Если лечь на подоконник, можно вообразить, что лежишь на краю мира.

Я почти дошла до окна, когда услышала голоса.

Громкие, уверенные, что здесь никого нет. Здесь правда никогда никого нет, кроме меня и мёртвого мрамора.

Первый я узнала сразу. Дядя Торен. Второй — Мирабелла, Верховная жрица: голос медленный, глубокий, как вода в колодце.

Я вжалась в колонну и перестала дышать.

— ...нужно провести церемонию заранее, — упрямо говорил Торен.

— Это нарушит порядок.

— Порядок нарушится тем, что она сбежит. Или бросится в реку, как дочь восточного наместника. Вы хотите, чтобы у ворот стояли посланники Царя и смотрели на пустое место?

Молчание. Я слышу, как Мирабелла переставляет свечу. У неё привычка трогать воск большим пальцем, я замечала.

— Есть другой путь, — понижает голос она. — Закон о замене.

— Закон о замене, — протяжно повторяет Торен. В его голосе звучит что-то скользкое. Как будто он шёл к этому разговору, а теперь делает вид, что его занесло случайно.

— Родственник невесты может предоставить другую девушку, которая согласится добровольно, — говорит Мирабелла. — Сама. При двух свидетелях, при жрице, при печати. Нужно внести выкуп в казну храма. Выкуп огромный, врать не буду: за тридцать лет им пользовались дважды. Оба раза это разоряло семьи вчистую.

— Насколько огромный?

— Вы знаете, насколько.

Тишина. Я слышала, как он дышит. По этому тяжёлому дыханию понимала: он уже посчитал. Он всегда считал.

— У меня нет таких денег, — сказал он наконец. — Вернее, есть. Но тогда мне нечем платить гарнизону. Моя крепость станет декорацией.

— Тогда молитесь, чтобы ваша дочь дожила до весны.

— А если найдётся замена? — Быстро. Слишком быстро. — Выкуп всё равно? Или... символический?

— Закон говорит «выкуп». Не «выкуп по желанию».

— А если человек, который её отдаёт, сам княжеский советник? — спрашивает Торен. Именно теперь я слышу в нём то, что искала. Азарт. — Разве я не могу оценить потерю по совести?

— Вы не отдаёте её. Вы её... предоставляете.

— Тем более.

Молчание.

— Уходите, — жёстко говорит Мирабелла. — И помните: я услышу, если девушку приведут силой. Богиня видит принуждение.

— Богиня видит многое, — нехотя согласился Торен.

Шаги вниз по лестнице.

Она осталась. Я слышала её дыхание ещё долго после того, как стихли его шаги.

Потом она говорит, тихо, как будто в пустой камень:

— Ты ведь уже там, девочка.

Я не шевельнулась.

— Я чувствую, как ты слушаешь. Ты слушала утром. Слушаешь сейчас. — Вода в колодце не дрогнула. — Я не стану тебя ловить, Эльвира. Мне просто любопытно, что ты теперь сделаешь.

Сердце билось так, что, казалось, дрожал мрамор.

Я могла выйти. Мирабелла не злая. Она просто холодная, а это разные вещи. Она не позвала бы стражу.

Но я осталась за колонной.

Потому что если бы я вышла, я стала бы девушкой, которую поймали в коридоре.

А если нет — девушкой, которая знает закон.

Кажется, это был первый настоящий выбор, который я сделала за три года.

Мирабелла вздохнула. Свеча гаснет, темнота стала полной.

— Держи голову гордо, — сказала она в темноту.

Так похоже на отца, что у меня перехватило горло. О, Боги!

Шаги стихли. Я сползла по колонне на пол и уселась на холодный камень. Почувствовала, как слёзы потекли сами, без разрешения, потому что тело, оказывается, иногда живёт своей жизнью.

Утром я пошла в Библиотеку.

Её не должно было существовать. В храме официально есть архив, скрипторий и комната реликвий, все заперты. У всех есть описи. Я однажды от скуки переписала их целиком. Настоящая библиотека, та, что за дверью без ручки, в описях не значилась.

Я нашла её в первый месяц жизни здесь, когда не могла спать и ходила по коридорам босиком, пока не выучила их, как собственные шрамы.

Я не сказала о ней никому. Даже Селине.

Особенно Селине.

Дверь открывалась, если нажать на третий камень справа, в половине локтя от пола. Внутри — узкая комната, в которой сыро, как в гробнице. Вдоль стен стоят четыре огромных сундука, обитых медью.

В первом, самом скучном, счета храма за двести лет. Во втором — родословные. В третьем — то, что жрицы называют «искусством утешения»: тонкие тетради с рисунками, от которых у меня в первый раз покраснели уши. Ещё там портреты мужчин с подписями и оценками аккуратным почерком. Селину этому учат с двенадцати. Мне однажды показали страницу, а я сказала, что надо подумать. Больше с тех пор не спрашивали.

В последнем сундуке лежало то, ради чего я вообще сюда ходила.

Хроники. Не те, что продают в лавке при монастыре. Настоящие. Пять книг, переписанных рукой, которую я не знаю. В каждой годы, годы, годы, начиная с тех времён, когда север был не «скалистым краем», а просто севером.

О Царе там было мало. Про невест немного больше.

«...и пришла девятая, и была принята, и оставлена до срока. Не вернулась».

«...и пришла десятая, и была принята, и оставлена до срока. Не вернулась».

Строка за строкой, ровным почерком, как список покупок.

Ни одного имени.

Ни портрета, ни подписи, ни слова о том, какие они были. Три имени я знала только потому, что они попали в родословные. Там они записаны жёнами, а не невестами.

На обороте последней страницы, почерком, который отличался от всех остальных, странная фраза, одна, которую я нашла на прошлой неделе. Почти заметка, черновик, так пишут, когда пишут для себя:

«Невеста — ключ. Невеста — жертва. Невеста — это освобождение. Но мы забыли, что отпирает она не дверь, а клетку».

Я прочитала это сорок раз. Я выучила это наизусть, как молитву, которая не работает.

Сидя на холодном полу, со свечой в одной руке и хроникой в другой, я наконец перестала притворяться, что это не моё дело.

Светало, когда я вернулась.

Селина спала в моей кровати, свернувшись, как кошка. На щеке у неё отпечаталась складка подушки.

Через два месяца её посадят в повозку. Дядя получит письмо с печатью, в котором будет сказано, что княжество исполнило долг. А я буду стоять на площади и держать голову гордо.

Я села у окна и смотрела, как над конюшней встаёт солнце, совсем непохожее на то, что встаёт над пепелищем.

Тут же всё складывается.

Не красиво, не так как в балладах. Просто складывается, как замок в двери: щелчок, и всё.

Закон существует. Закон разрешает замену. Торену нужны деньги. Ему нужно, чтобы я перестала стоять в его доме знаменем. За меня никто не внесёт выкуп, за меня никто не придёт, никто не станет швырять шпильки в фонтан. У меня не было будущего в этом княжестве. Было одно место за столом и вечное «спасибо, тётя».

Зато у меня были руки, которые помнили, как держать нож. Голова, которая помнила всё прочитанное.

Было то, чего у меня не отняли даже три года назад.

Злость.

Я посмотрела на спящую Селину. Впервые за всё это время мне не захотелось отвести взгляд.

— Я не героиня, — сказала я тихо, в пустую комнату, в утренний свет, в мир, который утром продолжит ковать подковы. — Герои умерли три года назад. Сгорели в пламени, от них остался только пепел.

Селина что-то пробормотала во сне.

— Но я могу быть той, кто дойдёт до конца.

Я узнаю, что там. Узнаю, почему они не возвращаются. Я поеду туда не жертвой. Я поеду туда, чтобы смотреть и запоминать.

А если Царь орков действительно чудовище...

Я сжала кулак так, что ногти впились в ладонь, это было приятно.Дьявольщина.

...то я его убью.

За мою семью. За всех, у кого в хрониках не осталось имени.

За неё.

Я встала.

В коридоре уже скрипели половицы, звенела посуда, кто-то ругался на кухне из-за молока. Обычное утро. Последнее обычное утро.

Я заплела косы, умылась холодной водой из кувшина, и пошла к дяде.

Он ещё не завтракал. Значит, ещё не успел придумать, как соврать.

Самое время.

Глава 2. Сделка

В кабинете дяди Торена пахло чернилами, воском и чем-то кислым , что остаётся в комнатах, где много считают и редко проветривают.

Я постояла в дверях ровно столько, чтобы он успел меня заметить и не успел придумать лицо.

— Эльвира. — Он поднял голову. Мешки под глазами, камзол застёгнут на пуговицу ниже, чем надо. Не спал. — Рано ты.

— Ты тоже.

— Я всегда встаю рано.

Он отложил перо. Медленно. Показывая, какой он спокойный.

Я вошла и закрыла за собой дверь.

Вот тут он напрягся по-настоящему. Женщина в кабинете, это ещё ничего особенного. Женщина, закрывшая дверь, это разговор, к которому он не готовился.

— Я хочу поговорить о Селине.

— А. — Он откинулся в кресле, опустив плечи. — Да. Разумеется. Слушаю.

— За ней приедут через два месяца.

— Через семь недель, — поправил он мягко, как учитель. — Посланники будут здесь к концу второй недели следующего месяца. Я получил письмо.

Семь недель. Он знал с точностью до недели и ни слова не сказал ни жене, ни дочери.

— Ты собираешься её отправить.

— Я собираюсь исполнить закон. Как исполнял мой отец и его отец. — Он развёл ладони. — Это не выбор, Эльвира. Это... погода.

— Погоду можно переждать в доме.

— Только если дом выстоит.

Он прямо смотрел на меня. Взгляд у него был умный. Я всегда это знала, именно это в нём не нравилось больше всего остального.

— Ты пришла говорить про закон о замене.

Я не ответила.

— Пришла, — сказал он сам себе и потёр лицо ладонью. — Ну конечно. Ты подслушивала.

— Я живу там, где подслушивают все. Это вопрос выживания, а не воспитания.

Он засмеялся. Один горький короткий звук.

— Твой отец говорил то же самое.

Вот так. Бросил мне имя отца, как бросают собаке кость. Сам следил за моим лицом, пока произносил.

У меня похолодели кончики пальцев.

— Мой отец мёртв.

— Мёртв, — согласился Торен. — Между нами, я не уверен, что он был бы рад, когда узнал, что его дочь торгуется за чужую невесту.

— Я торгуюсь не за чужую. — Я шагнула к столу. — Я торгуюсь за свою.

Пауза.

Он медленно наклонил голову.

— Говори прямо.

— Селину можно заменить. Закон позволяет. Родственник предоставляет девушку, которая добровольно захочет стать невестой Царя орков, вносит выкуп, ставит печать. — Я держала голос ровным, как свою безумную голову. — Я хочу добровольно. Я пойду вместо неё.

Он не ответил.

Это оказалось хуже, чем если бы он закричал. Он не удивился. Не вскочил, не ударил кулаком по столу, не сказал «ты с ума сошла, девочка». Он сидел и смотрел на меня так, как смотрят на цифру, которая наконец сошлась.

— Ты понимаешь, — тяжело произносит он наконец, — что это не поездка в гости.

— Понимаю.

— Ты понимаешь, что выкуп огромен. Что даже с твоим согласием мне придётся отдать почти всё, что у меня есть. После этого моё княжество будет держаться на честном слове и на милости принца Вальдемара.

— Ты платишь не за меня. — Я упёрлась костяшками в край стола, чтобы не было видно, как дрожат руки. — Ты платишь за Селину, которая красива и которую можно выдать за союзника. А я лишь то, что стоит дешевле и уходит дальше. Это выгодная сделка. Ты просто не хочешь признать честно.

Он смотрел на меня долго и молчал.

— Ты очень похожа на мать.

— Не начинай.

— У неё тоже был этот взгляд. — Он смотрит на меня, и на секунду у него становится лицо человека, а не советника. — Она пришла ко мне с тем же взглядом, когда просила, чтобы я позаботился о тебе, если что-то вдруг случится. Ни «пожалуйста», ни «умоляю». Просто сказала, как отрезала.

— Мать умерла до того, как ты меня взял к себе.

— Да. — Спокойно. — Умерла. Но я получил от неё письмо.

Я стояла очень прямо.

Что-то в груди сделало оборот и остановилось. Я не дала себе никак это почувствовать. Не сейчас. Сейчас у меня был разговор, а разговор есть единственное оружие, которое я принесла с собой.

— Значит, ты уже знаешь, что я не отступлюсь.

Он вздохнул. Открыл ящик.

Достал бумагу.

Она была написана заранее. Вот дерьмо!

Я поняла это сразу по ровности строк. По тому, что он не искал её среди других. Он вынул её из стопки, где она лежала сверху.

Два листа. Аккуратный почерк писца. Внизу пустое поле для печати.

Кровь отхлынула от лица так быстро, что заломило скулы. Дерьмо!

— Что это?

— Прошение о замене. — Торен развернул листы ко мне. — Формуляр. Твоё имя впишем. Дату впишем. — Он поднял глаза. — Печать поставим.

Мне очень захотелось сесть. Мне очень захотелось сесть, но я не сажусь. Хотя стоять от слабости в ногах становится трудно. Дерьмо.

Я не села.

— Когда ты его написал?

— Вчера.

— Вчера. — Собственный голос я слышала со стороны. Он звучал на удивление ровно. — Вчера я ещё не сказала тебе, что поеду.

— Вчера я ещё не знал, что это будешь ты. — Он положил ладони на бумагу. — Но уже знал, что девушку на замену придётся искать. Селина сломается в дороге. Ты видела её дрожащие руки? Она не ест. Смотрит в стену и постоянно плачет. — Пауза. — Я собирался искать по деревням. Написал формуляр, потому что мне нужен был формуляр. — Он посмотрел на меня почти ласково. — А потом пришла ты.

Он говорил это как человек, которому удался день на рынке.

— Ты понимаешь, — сказала я медленно, — как это звучит?

— Звучит как расчёт. — Он не спорил. — А расчёт, Эльвира, единственное, что у меня есть. Можешь меня презирать. Но я один в этом доме не буду сидеть сложа руки и рыдать, а потом удивляться, почему так вышло.

— Тётя Ирма...

— Тётя Ирма будет рыдать, — сказал он спокойно. — Она хорошая женщина. Она будет рыдать, а потом пойдёт со мной к жрицам, потому что я скажу ей, что иначе мы все умрём. Она пойдёт, потому что верит в меня и знает, что я смогу решить верно.

Он встал и подошёл к окну.

— Про закон вспомнила ты. Не я, не Мирабелла, не Совет. Ты. — Он оперся на подоконник. — Входишь утром в кабинет, закрываешь дверь и сообщаешь мне решение, которого я не имею права от тебя требовать. После этого ты спрашиваешь, как это звучит?

— Я спрашиваю, почему ты согласился так легко.

Он промолчал.

— Ты мог торговаться, — продолжала я. — Мог сказать, что согласие надо заслужить. Говорить о чести, о долге, о памяти отца. Ты не сказал ничего. Ты даже не спросил зачем.

— Зачем?

— Месть.

Слово вышло суше, чем я рассчитывала.

— Я еду туда, чтобы узнать, что происходит с невестами. Если всё, что говорят о нём, окажется правдой, то он чудовище. Тогда я его убью.

Тишина.

Потом Торен отвернулся от окна. На его лице было выражение, которого я прежде не видела.

Удовольствие.

— Вот это, — на выдохе произносит он, — стоит дороже выкупа.

По спине побежала струйка холода, медленно, от поясницы вверх.

— Ты хочешь, чтобы я его убила.

— Я хочу, чтобы хоть кто-нибудь привёз мне с севера подтверждение. Что там можно жить. — Он вздохнул. — Мы отправляем туда девушек и получаем взамен тишину. Мы не знаем ни дорог, ни их числа, ни того, что у них с припасами. Знаем только, что они приходят, когда хотят, и берут, что хотят. — Он посмотрел мне в глаза. — А ты окажешься в их столице. Будешь жить во дворце. Если сумеешь вернуться с картой, с описанием их жизни, хоть с чем-нибудь, то ты вернёшься в княжество не приживалкой.

— А если не вернусь?

— Тогда я потеряю выкуп. — Без злобы. Как факт. — У меня останется Селина, у которой хватит ума не смотреть в стену, когда её выдадут замуж. Ну и тебя мне будет не хватать. — Пауза. — Это не утешение. Я знаю, как это звучит. Но это правда, а правда тебе сейчас нужнее.

Я стояла посреди кабинета и понимала, что впервые в жизни человек говорит со мной не как с сиротой, а как с участницей.