Сердце под кителем. Черный полковник из Севастополя

Что для простых работяг – и отцовские, и его погоны? Знак, далекой и не всегда справедливой власти? Или признак заранее запланированного наказания?

Их невинные души, растленные свободным доступом к материальным предметам, сообразно занимаемой должности, исподволь напитывались грядущим разоблачением – ибо лозунг «Все вокруг колхозное, все вокруг мое», не оставлял иной возможности.

«… Ну! Уж сколько лет всей деревней гайки отвинчиваем и хранил господь, а тут крушение… людей убил… Ежели б я рельсу унес или, положим, бревно поперек ейного пути положил, ну, тогды, пожалуй, своротило бы поезд, а то… тьфу! гайка!»

Ох, Антон Палыч… Гений полей русских. Знал ведь людей…

Какой советский служащий и рабочий человек откажется от того, что плохо лежит? Вот-вот. Вопрос риторический, имеющий только один ответ – никакой.

Он еще раз осмотрел запрокинутые лица и едва удержался, что бы не плеснуть в их жалкие рожи кипятком из тарелки.

Сдержался…

– Слышь, Арсентий, – едва протолкнул слова сквозь сведенное ненавистью горло, – все нормально… но… что-то плохо мне. Пойду…

– Дык, – заморгал мужичок, растерянно оглядываясь – как же это? А юшечка под водочку… как же?

В голове загудел тревожный гул. Господи! Как они ему надоели!

Он осторожно поставил тарелку на землю и медленно встал. Простое движение, позволило слегка остудить бьющий по темени поток ярости. Молча помотал головой и, не оглядываясь, зашагал к своему гаражу, спиной чувствуя озадаченные взгляды.

Плевать!

Плотная, душная тень от гаража накрыла его тяжелой шалью, и он, наконец, смог перевести дух. Кирпичная стена под ладонью была еще теплой от дневного зноя, но в холод в глубине души уже не отпускал. Он опустил гудящую голову на шершавую поверхность и застыл в неудобной, нелепой позе, пытаясь успокоить ураган эмоций. Что-то он стал быстро выходить из себя…

Из-за угла донесся скрежет гравия – кто-то неуверенно шагал в его сторону.

– Андрей Борисович… Вы чё, правда уходите? – голос Чекаша дрожал от выпитого, – Арсений Кондратьич… ну, он ж вам новую тарелку налил…

Он не обернулся. Прохрипел, не поднимая головы:

– Иди к ним.

– Да ладно вам… – Чекаш неуклюже шагнул ближе, и в желтом свете фонаря стало видно его опухшее лицо, – все ж свои…

Свои…

Словно раскаленный гвоздь вонзился в висок.

Он резко развернулся, рявкнул:

– Я сказал – иди!

Чекаш отпрянул. На секунду в его мутных глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Потом он неловко замотал головой.

– Ну ладно… как знаете… – он икнул и, пошатываясь, побрел обратно к костру.

Он посмотрел вслед шатающемуся тщедушному телу, и мышцы рук скрутило мышечным спазмом. Где-то внутри снова поднялась самая черная волна, но теперь она была тихой и холодной.

А внутренний экран уже вовсю прокручивал сладкие кадры – пальцы почти полностью охватывают худую шею, мокрая от пота кожа проминается под его давлением, глаза вылезают из орбит и струйка слюны ползет по редкой щетине. Во взгляде жертвы, уже принявшей и осознавшей свой конец, плещется ужас. Животный инстинкт заставляет слабое тело биться в бесполезных попытках вырваться, но силы уже на исходе.

О, это ощущение власти. Его не забыть, не оставить в памяти – только испытывать снова и снова. Жизнь, вытекающая из человеческого тела, душа исходящая из вонючей плоти… Как сладко, грешно и невообразимо возбуждающе…

Память услужливо подбросила – ему двенадцать и соседский мопс, к печальной своей участи, попался юному исследователю. Веревка и старая алыча на заднем дворе – вот та лаборатория, где можно смотреть как божье творение превращается в недвижимый труп. Он во все глаза смотрел как бедное животное боролось за свою мелкую и никчемную жизнь, как тело слабело и дыхание со свистом прорывалось сквозь затянутую петлю. Несколько раз детское сочувствие заставляло его сделать попытку отпустить несчастного пса, но что-то, не подвластное ему, жесткое и могучее, держало своей хваткой. Все закончилось последним вздохом и струйкой вонючей мочи. Но еще долго он жил с этим ощущением всевластия, своим неожиданным правом распоряжаться чужой судьбой. И очень долго держал в себе это желание – повторить все вновь. Но, увы больше такой возможности не представлялось. До сих пор…

Он с трудом вдохнул воздух, ощущая как расправляются сведенные спазмом ребра. Едва не крича, разжал кулаки и тихо застонал.

На ощупь, едва понимая, что делает, открыл дверь гаража. и ввалился, ударившись о бампер машины. Сильно, до боли в ноздрях, втянул воздух. Едкий запах бензина и машинного масла, как всегда, ударил в нос, успокаивая и примиряя с существованием. Он опять вернулся в свой старый и знакомый мир.

Глава 2

Рыбный порт гудел рассерженным ульем. Монотонный гул работы множества механизмов, прерывался ревом сирен сейнеров, неистовые крики вечно голодных чаек, и лай бакланов добавляли свою лепту в производс