Падение и восхождение

Raven Quill

Падение и восхождение

Пролог

Я остановилась перед массивными деревянными дверями приюта при монастыре Святой Девы Марии и на секунду поймала себя на мысли, что сейчас развернусь и побегу – куда угодно, лишь бы не делать то, ради чего пришла.

Двери были темнее ночи, с потёртыми металлическими накладками, видно, что их годами трогали руками – то умоляя, то прося, то проклиная. Над входом в камне застыли ангелы. Их лица не выражали ни милости, ни гнева: пустые глаза смотрели сквозь меня – равнодушно, как смотрят судьи, которые уже всё решили и только ждут, когда ты сам произнесёшь свою вину.

Здание давило величием. Оно как будто шептало: «Здесь живёт вера. Здесь нет места греху, который ты решила совершить».

Холодный пот стекал по спине, а слёзы – по щекам, не спрашивая разрешения. Я крепче прижала к себе свёрток, словно могла вжать его в грудь, спрятать под рёбрами, удержать там навсегда. Моё сокровище. Моё счастье – и моя гибель. Несколько суток – и уже так, будто без неё я никогда не дышала.

«Не здесь и не сейчас», – приказала я себе, словно приказ мог заменить волю.

Я опустила взгляд на лицо малышки. Белые пушистые волосики, тёплое дыхание, едва заметное движение губ во сне – и это резало сильнее любого ножа.

– Прости меня, моя любовь… – прошептала я охрипшим голосом. – Я не могу иначе.

Я знала: теперь, когда расставание неизбежно, можно перестать держаться и дать чувствам рвать меня на части. Но не здесь. Не на этих ступенях. Не под взглядами этих ангелов.

Я осторожно положила свёрток на холодную каменную ступень. Пальцы дрожали так, что мне понадобилось усилие, чтобы не схватить её обратно в тот же миг. Потом я подняла руку и несколько раз громко постучала – так громко, будто стук мог заглушить собственное сердце.

И пошла. Прочь.

Я вслушивалась в каждый скрип, в каждый шорох, в любой вздох – будто монастырь мог выдать её плачем, будто двери могли не открыться вовсе. Я ждала тихих шагов послушниц, ждала вопросов, крика, проклятий. Но не оборачивалась. Если бы я обернулась – я бы не ушла.

Только когда деревья скрыли вход, я остановилась и, словно нарушая запрет, посмотрела назад.

Порог был пуст. И всё же я увидела движение: в дверном проёме мелькнул подол чёрной мантии. Кто-то уже поднял её. Это значило одно: теперь она в безопасности.

Я наконец перестала кусать губы до крови – и сделала то, чего хотелось с самого начала: упала на колени, так резко, что камни впились в кожу, и закричала. Без слов. Без смысла. Просто – пока в лёгких не осталось воздуха.

Горе пыталось накрыть меня своей чёрной водой, утянуть на дно. Но мне нельзя было тонуть. Дмитро предупредил: за мою голову объявлена награда. От этой мысли тело само заставило себя подняться.

Я вытерла пот и слёзы тыльной стороной ладони и пошла дальше, повторяя как заклинание:

«Иди. Иди. Иди от этого места скорее…»

Монастырь исчез из виду – растворился в деревьях и тумане, как если бы его не было никогда.

И тогда, когда я уже почти поверила, что сумела уйти, чужая рука резко схватила меня за локоть.

– Вот ты где! – сказал мужчина.

Я вздрогнула от боли и неожиданности. Его хватка была железной. Голос – лёгкий, почти насмешливый, будто он говорил не о погоне, а о случайной встрече на рынке.

– Ещё никогда я не прилагал столько усилий, чтобы найти обычную смертную женщину, – с улыбкой проговорил он.

Внутри что-то оборвалось. Это был не страх – опустошение, усталость. Такая, после которой уже нечем сопротивляться.

– Что ж… твои поиски окончены, – ответила я.

– Пожалуй.

Он снова улыбнулся – и ударил меня мечом в грудь.

Глава 1. Джиневра

Двадцать три года спустя.

– Вот она, свобода… Интересно, сколько я продержусь без знакомых стен монастыря? – пробормотала я себе под нос, толкнув дверь мансарды, которая должна была стать моей.

Дверь скрипнула так, будто была возмущена переменами. Внутри пахло пылью, сухим деревом и чем-то старым – так пахнут коробки, которые никто не открывал годами. Это было первое место, где я буду совершенно одна. Где смогу жить так, как хочу. Не подчиняясь колоколам, не ловя на себе строгие взгляды, не просыпаясь от чужих шагов за стеной.

Комната выглядела заброшенной: местами потрескалась краска, пол отзывался на каждое движение тонким недовольным скрипом. В углах – тени, и в них будто пряталась чужая жизнь, которая когда-то здесь была.

Но, если честно, это было самое замечательное место, которое я могла себе позволить.

– Уже осмотрелась, милая? – спросила заботливая старушка-хозяйка.

Я вздрогнула и поспешно обернулась. Сердце подпрыгнуло – привычка жить “на слух” осталась со мной после приюта: там неожиданные шаги почти всегда означали замечание.

Я улыбнулась ей в ответ – скорее из вежливости, чем от спокойствия. Мансарда сдавалась отдельно от остальной части дома, который, по правде говоря, казался обитаемым только благодаря этой женщине.

– Да, спасибо большое, мне очень нравится! Все мои вещи здесь, так что не придётся думать о доставке, – сказала я и неловко махнула рукой на единственный чемодан у своих ног. Привычка нелепо шутить снова вылезла в неподходящий момент.

Её звали Эдмея. От неё пахло тёплым домом: свежей выпечкой, сушёными травами, мылом – и чем-то спокойным, что не объяснить словами. Рядом с ней мне отчего-то казалось, будто мы знакомы всю жизнь.

Она взяла мою холодную ладонь в свои тёплые руки и заглянула мне прямо в глаза так, словно видела больше, чем я позволяла.

– Чувствуй себя как дома, Джиневра. Если будешь готова – спускайся на ужин. Чашка чая и беседа – лучшие помощники от тревоги перед неизвестностью.

Я робко улыбнулась. Рука сама потянулась к кресту на груди – привычный жест, как вдох. Я поймала себя на этом и заставила пальцы отступить.

Её внимательные глаза это заметили. Но Эдмея не сказала ни слова – только понимающе кивнула, будто знала, что у каждого есть свои маленькие якоря.

Когда она ушла, и я осталась одна, и тишина мансарды показалась настоящей – не монастырской, “уставной”, а живой. Я вдохнула пыльный воздух глубже, будто пробовала на вкус новую жизнь.

Здесь с фресок не смотрели грозные лики святых. Здесь много лет не было жизни.

Теперь я могла вернуть её – этому помещению, этому дому и, прежде всего, себе.

***

Вечером мы с Эдмеей сидели за столом и пили травяной чай – кажется, листья смородины и мята. Кухня была светлой, уютной: не музейной чистотой, как в монастыре, а настоящей – с прихватками на крючке, банками с крупами, скрипом половиц и мягким светом лампы. Здесь чувствовалась душа, и от этого у меня внутри что-то расправлялось, как сжатая когда-то пружина.

– Как тебе комната? – спросила Эдмея. – Уже придумала, как её обустроить?

– Если честно, я бы хотела оставить всё как есть. Эта мансарда… со своим тихим шармом. Мне нужно будет только немного прибрать, – ответила я и не удержалась от зевка.

– Ну будет тебе! С ног уже валишься! – замахала руками на меня Эдмея. —Я с тобой ещё много о чём хочу поговорить… – она засмеялась. – Чем ещё старой женщине занимать себя вечерами, как не слушать про приключения молодёжи? Но это потом, всё потом!

Я усмехнулась. “Приключения” – громко сказано. Максимум – как я ставила подножки монахиням, а иногда… ну, крайне редко! – показывала язык в ответ на очередной упрёк. В монастыре это считалось непозволительной дерзостью.

– Отдыхай, Джиневра. Доброй ночи!

– Доброй ночи вам, Эдмея, – улыбнулась я. На душе было спокойно – ровно и тихо.

– Ну что ты, милая… – она снова махнула рукой. – Обращайся на «ты». Мы с тобой будем добрыми соседями!

Я поднялась. Эдмея отказалась принять помощь с посудой – только отмахнулась от моего предложения так, будто забота о кухне была её личной радостью.

День был полон эмоций: странная смесь, от которой всё внутри немного звенит. Я легла в свежезаправленную постель, но сон не шёл: что-то зудело на грани сознания, как заноза, которую не видно, но чувствуешь.

Я ворочалась, пока не потеряла счёт времени. Усталость всё-таки взяла верх.

И уже на самом пороге сна меня пронзила мысль, ясная, как удар колокола:

Эдмея назвала меня по имени – раньше, чем я ей представилась.

Глава 2. Джиневра

Рассвет разлил по комнате тёплый свет – будто кто-то осторожно пролил на пол золотое молоко. Лучи ползли по потолку, по книжным полкам, по краю одеяла. Впервые моё утро не было привязано к расписанию: не били колокола к молитве, не слышалась суета за стеной, не было третьего удара часов, после которого ты обязан выйти в коридор, даже если душа просит ещё пять минут сна.

Я поднялась и подошла к окну. Деревянный пол под босыми ногами был прохладным, живым – он помнил зиму и лето, шаги и тишину. Полки вдоль стен пахли старой бумагой и чем-то травяным – лаванда? шалфей? – как будто в этой комнате когда-то пытались лечить не тело, а мысли.

Где-то далеко залаяла собака. Хлопнула входная дверь. Город просыпался – обычный мир, в котором люди живут без монастырских правил, и от этого у меня немного кружилась голова: свобода бывает шумной.

– Ты же не рассердишься на меня, если я сегодня не буду тебе молиться? – сказала я почти шёпотом, по привычке поднимая руку к крестику.

И усилием воли опустила кисть.

Спускаясь по ступенькам с мансарды, я услышала тихое бормотание Эдмеи. Я повернула к её комнате – дверь была приоткрыта. На жёстком ковре болотного цвета, в окружении деревянных икон, она делала земные поклоны и молилась с таким усердием, что у меня внутри автоматически зашевелились знакомые слова.

Я почти начала повторять их про себя.

“Нет”, – сказала себе и осторожно отступила, чтобы не мешать.

На кухне вчерашняя тревога чуть отпустила. Я попыталась уговорить себя, что с именем я просто перепутала: после переезда голова бывает как пустая шкатулка, вещи в которой перекатываются и стучат, если ее начать трясти. А вчерашние изменения вполне себе подходили для тряски. В приюте меня всегда ругали за невнимательность и “излишнюю фантазию”.

Воспоминания вспыхнули сами собой, как картинки в калейдоскопе: вот мне мерещится между деревьев человек – а за его спиной чёрные крылья, и я поднимаю крик, пугаю всех детей в саду. Вот я, подросток, разбиваю колено – кровь, щиплет, страшно, – а настоятельница смотрит строго и говорит, что я снова преувеличиваю.

Да, это сопровождало меня всю жизнь. Даже сейчас.

Я открыла холодильник. Сыр, хлеб, яйца, какие-то баночки – всё простое, нормальное, “домашнее”. Я взяла яйцо и покрутила в руках. Сколько раз чистила их для общих трапез – и ни разу не готовила сама.

– Что ж… будет яичница, – решила я.

Сковорода легла на плиту, газ щёлкнул, вспыхнул синим огнём – тихо и уверенно. Я разбила яйцо. Желток растёкся по чугуну, зашипел, и этот звук вдруг показался мне чем-то вроде маленького праздника: это был мой шум, моё решение, моя кухня.

Я смотрела в окно и думала, с какой улицы начать заново узнавать этот город по пути на работу… и запахло гарью.

– Ого, где пожар? – улыбнулась Эдмея.

Я даже не заметила, как она вошла. Рядом с ней воздух будто становился мягче – и от этого мне было и уютно, и… неловко, как рядом с человеком, который слишком хорошо тебя видит.

– Ох! – я рванула к плите, выключила газ и, не подумав, схватила сковороду за ручку.

Боль полоснула ладонь раскалённой линией. Я вскрикнула и выронила её. Сковорода грохнулась на пол. Плитка треснула. Обугленные яйца рассыпались по кухне чёрными хлопьями, как пепел.

– Простите, Эдмея… да я просто стихийное бедствие!

– Ураган или цунами? – усмехнувшись, она подошла ближе и взяла мою руку. Тёплые пальцы, быстрый внимательный взгляд.

– Пожар, пожалуй, – попыталась улыбнуться я, морщась.

– Тогда нам повезло, что он легко устраняется мазью, – сказала она с таким видом, будто это и правда просто мелкая неприятность. – Идём в ванную.

Мы заковыляли в сторону чистой ванной комнаты, где пахло земляничным мылом. Эдмея аккуратно обработала ожог, и боль отступала слишком быстро – настолько быстро, что стало не по себе.

– Как скоро я привыкну? – вырвалось у меня.

– Достаточно скоро, – Эдмея мягко сжала моё плечо. – Тебя ждёт много такого, к чему не готовит приют.

За окном вскрикнула птица. Луч солнца упал на лицо Эдмеи, подчеркнув морщинки у глаз – такие, которые появляются от улыбок, а не от злости. И всё равно… тревога не уходила.

Ожог исчезал на глазах. Будто тело знало что-то, чего не знала я.

– Однако… как необычно заживает, – заметила Эдмея, всё ещё держа меня за запястье и поворачивая ладонь туда-сюда.

– О да, – выдохнула я. – Однажды я услышала от одной из обитательниц монастыря: «Guarire come i cani»– заживает, как у собаки. Я тогда так обрадовалась сравнению, что пошла всем рассказывать… за что получила знатную трёпку от настоятельницы. – попыталась пошутить я.

– Хм…

На лице Эдмеи мелькнула эмоция, которую я не успела понять. Как тень на воде – появилась и исчезла. Она натянуто улыбнулась, поправила волосы и отпустила мою руку.

– Тогда бояться нечего. Но мазь всё-таки приложи ещё раз – так надёжнее.

Эдмея ушла в свою комнату и накрепко закрыла за собой дверь. Это меня удивило. Она ведь вдова, родственников нет – такая же одинокая душа, как и я… Что ей скрывать?

“У каждого свои маленькие странности, да?” – попыталась я убедить себя.

Разумеется, я забыла и про мазь, и про ожог сразу, как поднялась в мансарду.

Лежать на большой кровати среди книг было приятно – почти неправдоподобно. Эдмея принесла мне два больших горшка с цветами – подарок к новоселью, – и я поставила их у окна в пол.

– Вы мои собственные тропики в Северной Италии, – сказала я цветам. – Как же чудесно!

Я подошла к полкам. Большинство книг были молитвенниками – знакомые обложки, знакомые тяжёлые страницы, будто они тоже следили за мной. Рука потянулась к одному – но я поспешно отдёрнула её.

Сегодня я выберу что-то другое.

Внутри жила тревога – и предвкушение. Я нарушала свои маленькие традиции. И мне это нравилось!

Глава 3. Джиневра

Я бегу по лесу.

Ветви хлещут по лицу, под ногами чавкает земля. Кто-то за мной – я не вижу, но чувствую дыхание на затылке, будто чужая близость стала частью воздуха. Запах прелой листвы смешивается с чем-то горьким, металлическим.

Серой?

Белые волосы мелькают между деревьев – чьи? Мои?

Я смотрю вниз: ноги тонут в иле. Он тянет меня, как вязкая рука. Немеют ступни, холод поднимается выше, к коленям. Фарфоровая кожа становится алой – кровь? грязь? и то, и другое сразу.

И голос – как гром среди ясного неба, как приказ, от которого не спрячешься:

– Джиневра…

Я просыпаюсь с криком, хватая воздух, словно кто-то только что выдернул меня из воды.

– Отличное начало первого рабочего дня, конечно…

Я провела ладонью по лбу, стерев пот. Сердце колотилось так, будто я всё ещё бежала. В комнате было тихо, но тишина не успокаивала: она звенела у меня в ушах.

Я заставила себя подняться и привести себя в порядок. Сегодня нельзя быть разбитой. Сегодня – издательство, испытательный срок, люди, которые смотрят и оценивают.

По пути на работу я разглядывала здания, витрины, вывески, лица – впитывала запахи улицы так, будто действительно впервые это вижу. И, наверное, так и было: жизнь в приюте учит смирению, а не любознательности. Я шагала по Ровено, как по книге, которую мне наконец разрешили открыть.

Кошмар отступил, растворился в дневной суете. Я столкнулась плечом с девушкой, которая тоже куда-то спешила, мы машинально улыбнулись друг другу – и от этой короткой человеческой простоты у меня внутри потеплело.

“Всё будет хорошо”, – подсказало мне сердце.

***

– Вот твоё рабочее место. Можешь обустроить его на свой вкус. Только не думай, что это значит, что ты можешь перекрасить стены или что-то в этом духе, – с ходу выдал Маттео и, не делая паузы, добавил: – И ещё: рыбу в офис не таскаем. Если тебе приспичит её поесть – я всегда готов составить компанию в кафе напротив, но на кухне этого запаха не потерплю!

– Хорошо, Маттео. Я поняла. Спасибо, – послушно ответила я.

Тяжело быть новичком в сработавшемся коллективе: они шутят спонтанно и уверенно, понимают намёки с полуслова, а ты стоишь и пытаешься не выглядеть человеком, которого только что выпустили в мир.

Маттео был весёлым и довольно милым – когда не командовал. На первой встрече он уточнил мою короткую историю жизни так, будто это анекдот:

– В приюте, значит? Со всеми этими распятиями на стенах и строгими сёстрами-настоятельницами? Должно быть, наш шумный офис после этого кажется тебе настоящим филиалом ада на земле. – Он усмехнулся. – Ну… или рая. Зависит от того, насколько успешно ты сдашь первую рукопись.

Я смутилась от такого напора. В приюте при словах “ад” и “рай” люди не улыбались. И уж точно не говорили об этом так легко, не испытывая стыда.

Так я узнала ещё одну его черту – скептицизм, звучащий как свобода.

И да, Маттео красив. Не местной колоритной красотой, а другой – резкой, уверенной, с привычкой ловить взгляды и, кажется, получать от этого удовольствие. Он ходил по офису с ручкой за ухом. Ручка словно жила своей жизнью: то стучала по столу, требуя внимания, то указывала на экран, то замирала между пальцами, пока он думал. Он часто руководил командой не голосом – ему хватало жеста.

– Ау, Джиневра? – Маттео посмотрел на меня недовольно. – Ты там что, летаешь в облаках? Спускайся на землю: сверху никто не придёт и не сделает за тебя работу. Пора за дело!

Я покраснела до самых кончиков пальцев ног, кивнула и села вычитывать свою первую рукопись.

День пролетел незаметно. Истории авторов, полные любви, боли и терзаний, увлекали меня с головой. Я ловила себя на мысли, что привыкла жить чужими судьбами – возможно, потому что своя долго была не “моей”.

«После такого настоящая жизнь покажется унылой», – подумала я, собирая страницы печатного текста.

Свет в кабинете Маттео ещё горел. Я налила большую кружку кофе себе и ему – и, чуть поколебавшись, направилась к приоткрытой двери.

– О, ты тоже любитель засиживаться допоздна? – сонно пробурчал Маттео.

– Наверное… Я просто зачиталась любовным романом, который ты дал мне сегодня для редактуры.

– И сколько мы ему ставим? Десять разбитых сердец из десяти? – ухмыльнулся он. – Дай угадаю: они были созданы друг для друга, и Высшие силы свели их вместе?

– Ну… что-то вроде того, – я смутилась и попыталась звучать уверенно. – История очень трогательная…

– Люди обожают верить в судьбу или Божественный перст. Это снимает с них ответственность за собственный выбор, – проговорил он наставительно. – Гораздо проще думать, что всё предрешено свыше, чем признать: твоя жизнь – это цепь случайностей и принятых тобой решений. Так что там по оценке?

– Я бы предложила восемь, – сказала я и улыбнулась шире, чем чувствовала. – Снижаю два балла за мелкие ошибки в тексте.

Маттео рассмеялся. Его зелёные глаза искрились – так, будто смех был его естественным состоянием. И в эту минуту я поняла: кажется, я могла бы с ним подружиться.

***

Домой я вернулась в странном настроении. Вроде бы день был хорошим: рукопись, разговоры, новые лица, даже улыбки. И всё же на фоне ярких красок и лёгких тканей, красных губ и обсуждений повышения за кофе, я чувствовала себя бесцветным пятном.

Серые длинные юбки. Тёмные кофты. Никакого макияжа. Никаких карьерных планов. И никакого… мужчины. Это, конечно, заметили женщины в издательстве. Особенно Беатрис. Особенно после того, как Маттео смеялся над моими наивными комментариями.

Я понимала: клуб презрения теперь, скорее всего, будет собираться вокруг неё. Но очень хотелось верить, что я выдержу.

– Эй, есть кто-нибудь? – позвала я, входя. На кухне горел свет, остальная часть дома тонула в темноте.

– Джиневра! – голос Эдмеи раздался из гостиной, чуть выше обычного. – Не ожидала, что ты вернёшься так рано!

Я прошла в гостиную. Настольная лампа отбрасывала резкие тени, делая углы комнаты глубже и темнее. На полу валялись открытые тетради – несколько штук, исписанных мелким, неразборчивым почерком. Эдмея стояла на коленях и торопливо сгребала их в коробку, словно её застали за чем-то запретным.

– Рано? – я прислонилась к дверному косяку. – Так уже девять вечера.

Она подняла голову и улыбнулась – но улыбка была напряжённой, как тонкая нитка, которая вот-вот порвётся.

– Засиделась я тут, – пробормотала она, заталкивая последнюю тетрадь и с трудом поднимаясь. – Старые рецепты искала… народной медицины.

Мой взгляд сам скользнул к коробке. Край одной тетради торчал наружу – на обложке мелькнуло что-то вроде даты… или имени. Эдмея заметила мой взгляд и ногой придвинула коробку за массивную тумбу, будто случайно.

“Опять ты подозреваешь всех подряд”, – всплыл в памяти голос матери Иларии. “Вечно ты себе что-то напридумываешь, Джиневра. Ни капли благодарности”.

Я сглотнула и отвела глаза.

– Ну что, как прошёл твой первый день? – Эдмея уже была рядом и взяла меня за локоть, как маленькую. Руки у неё были очень холодные. – Пошли ужинать. Расскажешь мне всё!

Она повела меня к кухне, и я послушно пошла. Я оглянулась: гостиная осталась в полумраке, коробка исчезла за тумбой.

Может, и правда рецепты. Усталость навалилась разом – ноги гудели, в голове шумело.

Первый день. Новые люди.

«Ты слишком много воображаешь».

Подумаю об этом завтра.

Глава 4. Джиневра

Дни в издательстве проходили незаметно. Я читала, вычитывала, спорила о запятых и смыслах – и с каждым днём всё меньше чувствовала себя случайной гостьей. И всё же тревога не уходила: в любой “нормальной” для других ситуации я слышала монастырский шёпот: “нельзя”, “стыдно”, “грех”.

А что такое грех? Моральная категория или нечто большее? Настоятельницы, Святой Отец, бывшие соседки, выбравшие путь монашества вместо дружбы, – все они, казалось, знали ответ.

Я вздохнула, невольно теребя крестик.

– Посмотрите на неё, опять летает в облаках, – язвительно бросила Беатрис, и голос её прозвучал так, будто она специально дождалась, когда услышат другие. – Я к тебе обращаюсь, Джиневра!

Она всплеснула руками и развернулась к Маттео – демонстративно, как на сцене: “вот, смотрите, какая она бестолковая”.

– И она снова теребит свой крестик. Ответишь на мой вопрос или повторить его?

Я уже приготовилась сказать что-нибудь остроумное – я ведь училась этому последние недели, – но меня опередили.

– Не пугай мне новичка, Беатрис, – лениво и ехидно сказал Маттео, даже не повышая голоса. – Вытирай лужу яда и ползи по своим делам.

Он указал ручкой на выход. Жест был спокойным, но в нём было столько уверенности, что Беатрис фыркнула, махнула рукой и ушла в сторону кухни.

Через пару минут я услышала обрывки недовольных голосов:

– Почему её взяли на должность младшего редактора? У неё нет опыта! Сидит, глаза опустила, а Маттео вокруг неё ходит, оберегает…

Раздалось громкое “ш-ш-ш”, и Беатрис замолкла.

Я повернулась к Маттео. Он пожал плечами – будто всё это было мелким офисным шумом, который не стоит ни одного моего вздоха.

– Спасибо, Маттео, но я как-нибудь справлюсь.

Я старалась говорить ровно, но голос всё равно дрогнул. Вся моя храбрость ушла на эти несколько слов.

– Даже не сомневался, – усмехнулся он. – В монастыре Святой Марии вас наверняка учили: со змеями лучше держать дистанцию. Библейская мудрость, между прочим.

– Ты и про Библию? – удивление вырвалось раньше, чем я успела его спрятать. – Не думала, что тебя это вообще волнует.

– А чего ты обо мне думала? – в его глазах снова заплясали искорки. – Что если я скептик, значит, ничего не читал? Ты меня недооцениваешь, Ангелок.

– Ну прости, – я скрестила руки на груди, пытаясь спрятать неловкость. – Теперь буду знать, что ты не только красивый, но и начитанный.

Пауза повисла странной, тёплой нитью. Он сидел на краю моего стола. Я – напротив, в кресле. Между нами – метр, может меньше. А сердце колотилось так, будто мы касались друг друга. Когда с кем-то так легко говорить, это пугает. Или, наоборот, спасает.

– Так вот, – Маттео сменил тон на деловой. – Беатрис хотела, чтобы ты съездила по поручению одного автора. Тем более что сюжеты, которые он описывает, ты найдёшь крайне занимательными.