скачать книгу бесплатно
– Ты видел? Это здесь! – взволнованно восклицает Воллоу. – Это то самое место!
– Прекрасно.
Дальше мы плывем молча. Я гребу с обреченным видом приговоренного к галерам. Течение относит нас назад, однако мы продвигаемся к цели. Я молюсь, чтобы скалы оказались скопищем низких облаков или сплошным камнем без всяких там пещер. Но выясняется, что в них много дыр. Сначала я вздыхаю с облегчением – все они такие маленькие, что в них не заплывет даже столь мелкая рыбешка, как Оливия. Воллоу судорожно шарит взглядом по камням.
– Здесь должен быть вход, – бормочет он. – Смотри!
И правда, из-под изъеденного солью выступа, будто из-под двери, пробивается тусклый свет.
– Мне туда ни за что не пролезть, – заявляю я, но сразу понимаю, что это не так.
А вот посудина наша там застрянет. Это означает, что встретиться с Оливией мне придется одному. А вдруг этот свет и есть Оливия?
– Это светлячки, – объясняет брат, словно читая мои мысли.
Но лицо у него безнадежно печальное, а в тусклых глазах не отражается свет.
Я оглядываюсь. Мы в полумиле от берега и можем добросить камень до островков мангровых деревьев. И все же земля кажется далекой, как недостижимая мечта.
– Готов? – спрашивает Воллоу, сгребая меня за шею и подталкивая к воде.
– Нет!
При виде темных скал меня охватывает ужас. Я стаскиваю с лица очки.
– Иди сам играй в детектива! – восклицаю я, вешая очки на край панциря. – А я сыт по горло.
Воллоу пригвождает меня к краю посудины. Здоровой рукой он пытается выкинуть меня за борт, но я отчаянно сопротивляюсь, выгибаясь во все стороны.
– Тимоти, не делай этого! – предупреждает он, но уже поздно.
– Вот как я поступлю с твоими проклятыми очками! – кричу я.
Подняв очки над головой, я изо всех сил швыряю их на дно крабьих санок. Но результат меня разочаровывает. Очки остаются целыми и невредимыми. На них не появляется ни малейшей трещинки. Мерзкие небьющиеся линзы.
Самое неприятное то, что Воллоу спокойно наблюдает за мной, терпеливо дожидаясь, когда я перестану валять дурака. Потом ногой подвигает ко мне очки.
– Ты успокоился?
– Волли! – умоляюще хнычу я. – Это просто безумие. А если со мной там что-нибудь случится, а ты не сможешь прийти на помощь? Давай вернемся.
– Что? – с отвращением переспрашивает брат. – И оставим Оливию здесь навсегда? Ты этого хочешь?
– Бинго!
Вот чего я на самом деле хочу. Может, бабуля немного не в ладах с пищевой пирамидой, однако о смерти судит весьма здраво. Я мечтаю, чтобы мои родители перестали кататься по миру и фотографировать суданских прокаженных. Хочу, чтобы Воллоу повернул к берегу и мы, наконец, стали спать по ночам, как нормальные люди. Чтобы наше семейство оставило Оливию в покое.
Но брат мой думает иначе. И борется с собственным отвращением, словно энтомолог, обнаруживший новый вид какого-нибудь мерзкого жука.
– Что ты сказал?
– Я сказал, что готов, – бормочу я, становясь на край посудины и стараясь не смотреть брату в лицо. – Уже иду.
Я не могу допустить, чтобы он так на меня смотрел. Пусть уж лучше меня утопит призрак Оливии.
Попасть в пещеру можно только распластавшись на спине, будто ты письмо, которое опускают в ящик. Когда я вплываю, что-то скребет меня по копчику. Вода здесь ужасно холодная, и внутрь не проникает ни одного лучика света. Но свод пещеры светится сам по себе. Этакая мерцающая шахматная доска из дерьма, на какой трудно представить узоры – слишком уж все однообразно и не располагает к полету фантазии. Пещера светлячков совсем не похожа на звездное небо. Здешние светила горят одинаково ярко, и весь этот космос весьма унылый.
– Оливия!
В пещере пахнет солью, кровью и летучими мышами. Стены, как паутиной, опутаны тенями. Я пытаюсь нащупать дно, но его нет.
– Оливия-я-я!
Ее имя эхом отдается в пещере. А затем снова наступает тишина, и только журчит вода. Еще минут десять, прикидываю я. Поплескаюсь тут десять минут, и хватит. Можно даже снять очки. Нырять вовсе не обязательно, Воллоу все равно не узнает.
– Оли…
Глубоко вздохнув, я ныряю.
Подо мной крошечные рыбки выплывают из золотых цилиндриков кораллов, похожих на неслышно играющую каллиопу. Одна из рыбок натыкается на мои небьющиеся очки. Обычная, серебристая, живая и вполне себе в теле. Она тычется в толстое стекло, явно не понимая, что это. Я скашиваю глаза, чтобы ее лучше видеть.
Рыбки уплывают, двигаясь в такт с подводной музыкой. Здесь под водой танцует все – зеленоватое свечение светлячков, зыбкие стены и пятнистые полипы. И погоня за рыбкой напоминает превращение танца в песню. Но я ее не слышу и не смогу запомнить ни единой ноты. От этого мне становится грустно.
Я следую за рыбкой на почтительном расстоянии, чувствуя себя теплокровным чучелом в ластах, втиснутым в неуклюжее человеческое тело. Будто я неудавшийся монстр, выдающий себя за обитателя морей.
Я продолжаю искать сестру, но дело это явно безнадежное. Очки у меня запотели, и каждая рыбина светится, как фонарь. Сейчас я вряд ли отличу живое существо от призрака. Все сливается в неясное свечение, словно небеса пометили камни и затонувший мусор своими бесчисленными отпечатками пальцев. Оливия может находиться где угодно.
Летний лагерь Зорбы для детей… с нарушениями сна
Мы с Эммой свернулись клубочком в корзине воздушного шара для лечения бессонницы и тихо отрывисто дышим. Я поглаживаю Эмму по щеке и вливаю в ее открытый рот густое янтарное снотворное, выпрошенное в аптеке у Зорбы. (Я немного смошенничал, но это впервые.) Я отчаянно стараюсь скрыть факт, что в первый раз так близко нахожусь от девичьего лица.
Я ожидал какого-то неописуемого девичьего запаха, дивного и загадочного, как амброзия. Но от Эммы пахнет ужином. Соусом для барбекю и сдобренным маслом картофелем. И все же она очень притягательна.
– Положи голову сюда, – говорю я тоном, который предполагает, что я уже нюхал дюжины девиц, страдающих бессонницей.
Потом пытаюсь устроить кудрявую голову Эммы на своей согнутой руке, чтобы не тыкать ее локтем в нос.
– Ты готова?
– Да.
Приходится верить ей на слово. Надеюсь, она не лжет. Ведь так здорово спать вместе.
Я делаю глубокий вдох, дергаю за шнур, и поляна погружается в темноту.
Воздушный шар для борьбы с бессонницей находится на опушке леса. Возможно, вы там бывали. Раньше это место было доступно для всех, но несколько лет назад Зорба устроил тут летний лагерь. Шар этот вовсе не воздушный в привычном смысле слова. Зорба объясняет, что он предназначен для мысленных полетов. Сам шар представляет собой огромную электрическую лампочку, подвешенную на медных тросах над ивовой корзиной. Когда не спишь, там очень мило, даже после того, как гаснет свет. Порой перед сном Зорба напутствует нас, говоря, что от жара этой лампы испаряются наши мысли. В конце концов, твои легкие заполняются усыпляющим гелием, и когда ты готов погрузиться в сон, надо просто дернуть за шнур и выключить гигантскую лампу.
«На сколько пациентов хватает одной лампы?» – любит шутить Зорба. Ответ простой: на всех нас. Каждые полгода из Норвегии привозят новую лампу весом под триста фунтов. Шар для лечения бессонницы работает круглые сутки, поблескивая вольфрамовой нитью своей лампы. В ее свете лес превращается в бескрайнее море сосен. Когда мы выключаем ее, они как бы вырастают, вздымая к низким звездам свои голубые тени. Между прутьями корзины проросла трава. Голубые глаза Эммы полузакрыты. Они в четверти дюйма от моих. Она глядит на муравья, ползущего по освещенной луной травинке. На меня она смотреть избегает.
– Элайджа, я не могу.
– Ты мне не доверяешь? Тогда так и скажи.
– Нет, не в этом дело! Просто… – Она кусает губы. – Ну, как тебе объяснить. Не могу и все.
– Ты себя настраиваешь.
У меня бешено стучит сердце. С таким сердцебиением трудно рассчитывать на восемь часов сна, которые я ей обещал. После подобных разговоров я и сам усну нескоро. «Расслабься и засыпай, – уговариваю я себя, стараясь подстроиться под дыхание Эммы. – Давай, давай, не напрягайся».
– Эмма, я тебя понял. С тобой все ясно. А теперь постарайся расслабиться.
Этой ночью должна наступить кульминация наших многодневных практик. Огливи обучил меня технике нежного усыпления. Я тихо пою колыбельную, ту самую, которая, по словам Огливи, убаюкает любую женщину. Откинув голову, Эмма нарочито зевает, что я принимаю за хороший знак и начинаю петь чуть громче.
– Ты засыпаешь?
– О, да!
Она глубоко и театрально дышит, что, по ее мнению, должно свидетельствовать о глубоком сне. На самом деле эти звуки напоминают хрип подавившегося мячом от гольфа. Я немного сбавляю тон.
В конце концов Эмма начинает что-то нечленораздельно бормотать, явно погружаясь в сон. Но тут раздается громкий треск, и из леса выходит Огливи, разрушая нашу идиллию. Эмма резко вскакивает.
– Кто там?
Отшатнувшись от меня, она дергает за шнур. Вспыхнувшая лампа освещает ее измученное лицо. Проклятие! Все мои усилия пошли насмарку.
– Ах, черт, извините, ребята, – присвистывает Огли. – Я не хотел вас будить… – Он многозначительно улыбается мне.
– Огли!
Эмма обрадовалась его приходу. Она робко зевает, прикрывая рот ладошкой. Лучше бы приберегла это для меня.
– Энни дает урок вдохновения, – сообщает Огли, галантно отводя взгляд от Эммы, трущей кулаком сонные глаза. – Пойдем, Элайджа, а то вы опоздаете.
– Мы будем там через минуту.
Но Эмма уже выбирается из корзины, раскачивая горящую лампу. Вокруг пляшут причудливые тени.
– Спасибо, Огливи, – улыбается она.
Под лампой ее взлохмаченные кудри приобретают розовый оттенок. Лицо покрыто мертвенной бледностью, под глазами синяки.
– Ты прав, нам лучше не опаздывать. Я слышала, что в прошлом году одна из инкубусов…
– Инкубов, – хором поправляем мы.
– Инкубусов, – хмурится она. – Она опоздала, и Зорба заставил ее целую неделю стирать.
Нас передергивает. Наказание стиркой означает, что ты будешь стирать вонючее постельное белье из домика № 5, где живут те, кто делает под себя.
Мы молча идем к главному дому. Это не слишком приятная прогулка. Струящийся пот, москиты и жгучая крапива. Наши босые ступни тонут в красноватой грязи.
– Прости, дружище, – шепчет мне Огли. – Я думал, ты там один. Не хотел вас потревожить…
– Да ладно, – вздыхаю я. – Она все равно только притворялась.
Когда тропинка выводит нас к озеру, я вижу, что Огливи, как всегда, перестраховался. Мы явно не опаздываем. По заросшему маком лугу сонно бродит стайка лунатиков, цепляя своими поводками траву.
– Притормози, Огли, – чуть задыхаясь, говорю я. – Не можем же мы все опаздывать.
Но оказалось, что можем. Жена директора лагеря Энни уже начала свою ежегодною беседу.
– …А теперь я рада сообщить, что мои проблемы со сном потеряли свою остроту и уже три года я вижу сновидения.
Жидкие аплодисменты. Кто-то жует яблоко. Мы с Огливи обмениваемся унылыми взглядами. Мы не впервые в этом лагере, и можем наставлять новичков. Всю эту болтовню мы знаем наизусть.
– Дети, сон – это тепло, в котором плавится время. Фокус, какому вас здесь научат. Но! Не ожидайте, что мы сможем полностью избавить вас от расстройства сна за несколько недель.
Огливи открывает рот одновременно с Энни и моргает. Мы с Эммой с готовностью смеемся, но вовсе не над этой клоунадой. После безнадежного школьного одиночества я просто счастлив снова сидеть с друзьями на теплом кедровом полу и радоваться плоским шуткам.
– Ваши родители прислали вас сюда вовсе не для этого, – продолжает Энни, недовольно покосившись на нас. – Мы предоставляем вам безопасное место, где вы можете комфортно лежать, не смыкая глаз. И, вероятно, даже спать, – провозглашает она, подавшись вперед.
– Или стонать, – добавляю я, толкнув локтем Огли.
Местный ветеран-нарколептик прыскает со смеху. Новичков не предупреждают, какие звуки они могут услышать здесь ночью.
В лагере Зорбы всю ночь раздаются стенания, вопли и скрежет зубов. Популярность тут зависит от интенсивности ваших ночных бдений. Даже в подобном месте существует строгая социальная иерархия.
Домик 2: Страдающие ночным апноэ
Домик 3: Лунатики
Домик 6: Говорящие во сне
Домик 8: Бьющиеся головой о стену
Домик 11: Ночные обжоры
Домик 7: Скрежещущие зубами
Домик13: Страдающие от ночных кошмаров
Домик 9: Страдающие бессонницей
Домик 1: Нарколептики
Домик 10: Инкубы
Домик 5: Страдающие ночным недержанием