скачать книгу бесплатно
Последний раз мы видели Оливию в сумерки. Мы тогда целый день катались на крабьих панцирях. Любимый зимний спорт у детей нашего острова. Забираешься в перевернутый панцирь гигантского краба и с криком съезжаешь с песчаных дюн. И чем быстрее едешь, тем выше вздымается вокруг тебя песок. Когда достигаешь воды, он уже покрывает тебя целиком, скрипит на зубах и забирается в волосы.
Крабьи санки делает Хэб. Он потрошит крабов, выжигает паяльной лампой их глазные стебельки и краской выводит на панцирях полоски. А потом дает их напрокат за два доллара в час или за двенадцать на весь день. Наша троица каталась на санках целый день. Мы обгорели, проголодались и чесались от морских вшей. Воллоу наступил на морского ежа, а вскоре упал еще на нескольких. Мне был нужен сок алоэ и хотелось попкорна, а Воллоу нуждался в обезболивающем и был не прочь посмотреть порнофильм. Поэтому мы решили идти к бабушке – у нее был демерол и нелегальный кабельный канал.
Однако Оливия запротестовала:
– Мы еще полчаса можем пользоваться санками! – И пустила слезу – испытанное детское средство. – Вы можете со мной не ходить.
Но Хэб установил правило, по которому дети до двенадцати лет могли кататься только в сопровождении старших. Правда, после смерти Оливии он его отменил. Но тогда мы с Воллоу не горели желанием опекать сестру. Оливии было восемь с половиной лет, что, по нашим понятиям, не слишком отличалось от двенадцати.
– Держись береговой линии, – распорядился Воллоу. – И верни санки до захода солнца. А то сама будешь платить за просрочку.
– Да, да, – кивнула она, забираясь в санки. Солнце стояло уже совсем низко. – Я только один разок прокачусь.
Мы затащили санки с Оливией на дюны. Она сидела там по-индейски и напевала что-то себе под нос. Потом мы столкнули санки вниз, и они понеслись по склонам. Мы видели, как сестра, перелетев через камни, врезалась в пенистую воду. Но к тому времени, когда мы свернули полотенца и собрались идти, Оливия была уже лишь точкой на горизонте. Мы и не заметили, как быстро унес ее отлив.
Большинство людей считает, что на приливы и отливы влияет луна, но это не всегда так. Раз в месяц солнце и луна оказываются на одной стороне земного шара. Тогда Атлантика пасует перед их общим притяжением. Это похоже на перетягивание каната между небом и землей.
В новолуние побеждает небо. Весенние приливы и отливы особенно мощные. Они показывают зубы. Отлив может унести лодку гораздо дальше, чем в другие фазы луны. Когда санки Оливии наконец нашли, они уже были на полпути к Кубе, и в них никого не было.
– Ну, что ты там видишь, братишка?
– Ничего.
Откашлявшись, я снова опускаю голову в воду. Рядом с моим лицом вспыхивает настоящее северное сияние.
– Один планктон.
Когда я выныриваю, чтобы протереть очки, Воллоу уже еле виден. Лишь силуэт на причале на фоне желтого фонаря. Вода, вытекающая из носа и ушей, скапливается в уголках очков. Стащив их, я начинаю тереть кулаками глаза, но от этого становится хуже. Болтаю ногами, чтобы держаться на плаву, и трубка тычется мне в лицо. Я машу рукой брату, но он не отвечает.
Не хочу говорить об этом Воллоу, но то, что я видел, меня озадачило, хотя этому может быть вполне прозаическое объяснение. Я стараюсь убедить себя, будто это сине-зеленые водоросли или светящиеся отходы с клеевой фабрики Бимини. Однако перепроверять мне как-то не хочется.
Я бултыхаюсь в воде, пока на плечах не выступает соль, и слушаю, как в трубке отдается мое дыхание. Хорошо бы сейчас завернуться в полотенце. Но Воллоу не спускает с меня глаз. Я натягиваю очки, опять опускаю лицо в воду и чуть не вскрикиваю от неожиданности, впиваясь зубами в мундштук трубки. Очки делают свое дело. Кажется, что весь океан заполнен потусторонними существами. Вокруг снуют призраки рыб, проплывая у меня между пальцами. Из-за затонувшего якоря выглядывают духи крабов, грозя мне своими бестелесными клешнями. Мимо проползают осьминоги, оставляя за собой лучезарный красный след. Стайка мелкой рыбешки вплывает прямо в мой пупок. «Призраки, все это призраки, – думаю я. – На самом деле они мертвы».
– Эй, Воллоу, я больше не могу, – бормочу я, выплевывая трубку.
– Можешь, можешь.
Крепкий широкоплечий брат стоит у лестницы, охраняя ее, будто горгулья. Мне остается лишь снова нырнуть в воду.
Постепенно к подводным призракам привыкаешь, как к холодной воде. После того как проходит первый шок, тело коченеет и больше не реагирует на холод. Еще несколько столкновений со светящимися рыбами – и мой пульс приходит в норму. Убедившись, что призрачные рыбы не причинят мне вреда, я расслабляюсь и даже получаю удовольствие, несколько подпорченное чисто физиологическими неудобствами.
Следующие два часа я провожу как бы в поисках Оливии. Преследую ламантинов, у которых все спины в шрамах от гребных винтов. Пробираюсь между электрическими скатами. Вокруг резво носятся альбулы. Я пропускаю сквозь пальцы голубое свечение мертвых коралловых рифов и смеюсь. Все это начинает мне нравиться, и я почти забываю об Оливии, когда перед моими очками, точно фотография, погруженная в проявитель, материализуется стайка призрачных креветок. Они раскачиваются и извиваются, выкладывая своими телами буквы алфавита. Потом они выстраиваются в линию, образуя слова, будто бы начертанные какой-то невидимой рукой.
П-Е-Щ-Е-Р-А С-В-Е-Т-Л-Я-Ч-К-О-В.
Мы всегда думали, что Пещера светлячков – выдумка Оливии. Она обожала рисовать карты несуществующих мест с невидимыми замками и затонувшими городами. Если Пещера светлячков находится в одной папке с Вафельной горой, трудно принимать ее всерьез.
Я любил Оливию. Но это вовсе не означает, что я не замечал ее странностей. У нее случались припадки ностальгии, причем в собственной спальне. Когда сестра была совсем маленькой, она часто просыпалась ночью с криком «Хочу домой! Домой хочу!». И мы расстраивались, потому что она ведь находилась дома.
Я бы не удивился, если бы выяснилось, что Оливия нам не родная, а прилетела с какой-то другой планеты. В школьном автобусе она надевала желтые ласты Воллоу, а потом бегала по школе, как залетевшая туда утка. Играла в «дом», сметая с берега шваброй мертвых неоновых медуз. Глаза у нее были пронзительно-голубые, все в черточках и блестящие. Отец говорил, что их, вероятно, сделал Нептун из осколков стекла затонувшей Атлантиды.
Воллоу сохранил все ее рисунки. Один из них назывался «Пещера светлячков», и на нем была изображена темная красноватая пещера, в которую заплывает моя сестра. На другом рисунке можно было видеть свод этой пещеры. Он был усыпан звездами и какими-то желтыми точками.
– Это то, что ты видишь, когда плывешь на спине, – объясняла Оливия, истирая очередной карандаш. – Пещера светлячков похожа на ночное небо.
– Здорово, – говорили мы, обмениваясь взглядами.
Мы с Воллоу прекрасно знали, что у нас на острове нет никаких пещер. Я считал, что это фантазия сестры, а Воллоу думал, будто на нее так действует кладбище кораблей.
– Наверное, это ржавый ангар напоминает ей вход в пещеру, – объяснял он.
Очень может быть. Особенно когда тебе восемь лет, ты близорук и мечтаешь о местах, где никогда не бывал.
Но если Пещера светлячков действительно существует, это меняет многое. Там сейчас может обитать дух Оливии, который недовольно морщит нос – «я же оставила вам карту!» – и недоумевает, почему мы до сих пор не нашли ее.
Когда я наконец выныриваю из воды, звезд на небе уже нет. Края облаков розовеют. Слышно, как храпит на причале Воллоу. Я вылезаю на причал и иду по теплым доскам, чувствуя себя просолившимся и заново рожденным. Выплюнув трубку, я не сразу привыкаю к нормальному воздуху – он кажется каким-то едким и чужим. Пещера светлячков. Жаль, что придется рассказать все Воллоу. Лучше бы мы вообще не находили эти проклятые очки. Есть вещи, которые мне совсем не хочется видеть.
Когда мы возвращаемся к бабушке, ставни в ее домике еще закрыты и там темно. С крыши свисают крупные капли дождя, этакие тропические сосульки. Она смотрит по телевизору «Евангелическое бинго» и кричит:
– «Откровение» 20:13! Бинго!
Наш завтрак уже на столе: банановые блинчики и такой же пудинг. Кухня пропитана липким банановым сиропом, и везде валяются банановые шкурки. У бабушки выпали все зубы. Последние двадцать лет она ест только бананы и то, что из них можно приготовить. Голыми деснами не очень-то пожуешь. Когда бабушка пускает ветры, запах тоже бывает какой-то банановый. От такой еды она уже еле волочит ноги. Поэтому мы с братом стараемся есть на стороне.
Воллоу находит рисунки Оливии, на которых она изобразила Пещеру светлячков. Мы раскладываем их на столе вместе с картой нашего острова. Воллоу изучает изрезанную береговую линию, отмечая места, где могут находиться пещеры. И тут в кухню, шаркая, входит бабушка.
– Вы что тут делаете?
Она заглядывает мне через плечо.
– Господи, опять за старое взялись?
Бабуля не понимает, к чему вся эта суета. Она не плакала на похоронах Оливии и вряд ли помнит ее имя. Ей не повезло с рождением, как и остальным девяноста двум миллионам детей, появившимся на свет в то время. Все ее братья погибли на войне. Во время «депрессии» она воровала редис из соседского огорода и ловила голубей, чтобы съесть их. Отец всегда мрачно напоминает нам об этом, словно объясняя ее теперешнюю черствость. «Ребята, ведь вашей бабушке пришлось есть голубей».
– Так себе нарисовано, – заявляет она, ткнув пальцем в плывущую на рисунке Оливию. – Да и плавать-то она толком не умела.
Воллоу напрягается. Я даже начинаю опасаться, что сейчас он двинет бабку по дряблой шее. Но тут она, подняв белесые брови, произносит:
– Да это же нудистская пещера. Мы с вашим дедушкой купались там голыми.
Мы с Воллоу вздрагиваем. Я представляю два очищенных грецких ореха, плавающих в стакане с водой.
– Ты хочешь сказать, что узнала это место?
– Да, только не по этим каракулям!
Бабушка указывает на оранжевую точку в углу рисунка, такую маленькую, что я ее даже не заметил.
– Посмотрите, где она нарисовала заходящее солнце. Пошевелите мозгами. Это одна из тех пещер, что на западной стороне острова. Но я точно не помню, где именно.
– А эти звезды на своде?
– Светляки обгадили! – усмехается бабушка.
– Что?
– Светляки обгадили, – повторяет она. – Ты никогда не слышал про светляков, мистер Ученая Голова? Их дерьмо светится в темноте. Все пещеры ими загажены.
Тело Оливии так и не нашли. Через два дня после ее исчезновения налетел тропический шторм «Вита», и поиски пришлось прекратить. Лейтенант береговой охраны сказал, что это слишком опасно. Это был толстый серьезный мужчина с маленькими черными глазками, похожими на арбузные семечки.
– Когда на море шторм, волны вырастают с дом, – важно продекламировал он.
– Благодарю вас, господин Шекспир, – тихо буркнул отец.
Его просто убивало то, что нам нечего хоронить. По-моему, для отца это было даже большим ударом, чем сама смерть Оливии.
Возможно, ее выбросило на какой-нибудь берег или она запуталась в рыбацких сетях. Или просто наглоталась воды и утонула. Но мне не хочется об этом думать. Гораздо легче представлять, что Оливия превратилась в рыбу-ангела и уплыла в море или же ее живой взяли на небо.
Отец говорит, что скорее всего Оливию смыло с санок волной, и их быстро унесло течением. Порой мне снится, что из моря поднимается огромная рука в перчатке и утаскивает мою сестру на дно. Однажды я рассказал об этом Воллоу, надеясь на его братское сочувствие, но он поднял меня на смех.
– Ты серьезно? Это у тебя такие ночные кошмары? Какая-то дурацкая перчатка, вылезающая из моря?
Он насмешливо кривил губы, но в голосе его звучала зависть.
– А я вижу только свои собственные руки, какими столкнул ее с того холма.
Следующим вечером мы с Воллоу отправляемся к Хэбу. Он курит на крыльце в желтых трусах и потертом колпаке Санта-Клауса, который носит при любой погоде. Раньше, когда мы еще катались на санках, Воллоу подшучивал над этим нарядом.
– Ого, – удивленно произносит он. – С рождеством Христовым. Слышите, как звенят колокольчики? – Хэб трясет носком, полным четвертаков. – Притормозите-ка, мореходы. Без разрешения кататься запрещено.
После случая с Оливией все дети на острове могут кататься на санках, только прослушав четырнадцатичасовой курс безопасности на море. Кроме того, они должны быть в шлемах и спасательных жилетах и подписать кучу всяких условий. Хэб трясет перед нами бланком разрешения. Воллоу берет его, говорит «спасибо» и сминает в своем здоровом кулачище.
– Одну минуточку… – чешет за ухом Хэб. – Я… я вас не узнал, ребята. Извините, но вам я не могу давать санки. Скоро стемнеет, а вы не проходили инструктажа по безопасности.
Воллоу подходит к санкам и сталкивает одни из них в воду. Он выбрал самые прочные, двухместные, ярко-красного цвета. Еще он берет пару весел, чтобы мы могли грести против течения. Потом смотрит на Хэба:
– Мы забираем санки на всю ночь – сегодня, завтра и ежедневно, пока не вернутся наши родители. Мы будем брать их, пока не найдем Оливию. – Брат делает паузу. – За это мы заплатим тебе триста семьдесят шесть долларов наличными.
Эта сумма точно совпадает с пенсионным пособием бабушки.
Хэб молча берет пачку денег и, пересчитав послюнявленным пальцем, прячет под свой колпак. Подождав, пока мы залезем в панцирь, он говорит:
– Вот что, ребята. Вы должны вернуть эти санки, пока не рассвело. Иначе я звоню в береговую охрану.
Каждый раз мы заплываем все дальше. Ночами здесь масса падающих звезд, прямо целые галактические стада. Промчавшись по небу, они весело уходят в небытие. Мне они чем-то напоминают леммингов, скатывающихся с астрального утеса. Мы постепенно огибаем остров, взяв за точку отсчета кладбище кораблей. Я плыву вдоль берега, а Воллоу следует за мной в крабьем панцире, отмечая наш путь на карте. Крестиком он помечает все места, где Оливии нет. Продвигаемся мы медленно. Я не очень опытный пловец и каждые пятнадцать минут подгребаю к брату.
– А что мы будем делать, когда ее найдем? – спрашиваю я.
Мы ищем Оливию уже третью ночь. За это время обогнули половину острова и добрались до песчаной отмели рядом с отелем «Миска и койка». Лицо Воллоу освещает луч маяка, нацелившего на нас свой циклопический глаз. Его свет выхватывает нас из темноты, которая от этого становится только страшнее.
– Что мы будем с ней делать, Воллоу?
Последнее время этот вопрос все сильнее мучает меня. Предположим, мы находим Пещеру светлячков, в которой действительно обитает призрак Оливии. И что дальше? Мы загоняем его, как джинна, в бутылку? Или посещаем по выходным? Я представляю, как субботними ночами мы топчемся в сырой пещере и поем колыбельную тому, что осталось от Оливии, и внутренне содрогаюсь.
– К чему ты клонишь? – мрачнеет Воллоу. – Мы спасем ее. Сохраним ее, ну, или память о ней.
– А как именно ты собираешься это делать?
– Пока не знаю, братишка!
Воллоу озабоченно хмурит брови. Он явно не думал о том, что будет дальше.
– Ну… мы посадим ее в аквариум.
– В аквариум? – усмехаюсь я. – А потом что? Купишь ей детский бассейн?
Похоже, мы чего-то недодумали. А если у призрака Оливии нет глаз? Или носа? А если у нее в черепе поселился электрический угорь, заставляющий светиться ее глазницы потусторонним светом?
Воллоу грозно смотрит на меня.
– Намерен свалить, братишка? Она ведь твоя сестра. Хочешь сказать, что боишься своей маленькой сестренки? И поменьше напрягайся насчет того, что мы будем с ней делать. Сначала ее нужно найти.
Я молчу, но в голове у меня продолжают крутиться мысли. Миновало уже два года. А если все, что произошло с Оливией, давно вознеслось к небесам, к темному нагромождению облаков? Затем пролилось дождем, опять испарилось и пролилось на землю? И Оливия растеклась по всем рекам, деревьям и грязным городам мира? А здесь остался лишь ил и наше глупое желание найти ее. Только вот искать нечего: от нашей сестры не осталось вообще ничего.
На четвертую ночь поисков я натыкаюсь на целый выводок призрачных детишек. Они плывут прямо на меня, опутанные водорослями, безглазая мешанина рук, ног и волос. Я в панике выскакиваю из воды, и сердце у меня громко стучит.
– Воллоу! – кричу я, залезая в санки. – Я только что видел… я… нет, с меня хватит, я больше не могу. Теперь ты суй голову в воду и врезайся в мертвых малолеток. Пусть Оливия сама нас ищет.
– Успокойся, это лишь мусор, – произносит Воллоу, тыкая в сторону океана веслом.
Он выуживает из воды грязную кучу салфеток, куриных хрящей и рыжих щетинистых водорослей, намотавшихся на какую-то пластиковую тару.
– Видишь?
Забившись в угол панциря, я тупо гляжу на черную воду. Я-то знаю, что? видел.
Эти очки становятся для меня каким-то Божьим наказанием, одним из изощренных мучительств, которые встречаешь в греческих мифах. Я вот думаю, насколько все было бы проще и приятнее, если бы они были волшебными и позволяли видеть невидимое. Ну, например, я бы мог читать послания, написанные чернилами каракатицы, или проникать взглядом сквозь купальники бразильских девчонок. Но тут эти мысли прерывает Воллоу, макая меня в воду. А потом опять и опять.
– Давай, смотри, – недовольно ворчит он, вытирая мокрое лицо.
На пятую ночь я вижу плезиозавра. Он похож на неонового бегемота, который, как вялая комета, скользит в воде. У меня возникает первобытное ощущение чего-то знакомого, будто оживает когда-то виденный сон. С неторопливой птичьей грацией он приближается ко мне. Длиннющая шея изгибается, как буква S, а ящерообразное тело размером не уступает бабушкиному буфету. Призрачные лапы переливаются всеми цветами радуги. Я пытаюсь отплыть подальше, но он слишком большой, чтобы я мог уклониться от столкновения. Плавник этого Левиафана полосует мое тело, и в животе у меня загорается знакомый холодный свет. А в голове вдруг всплывают строчки из учебника, правда, не помню, из какого: «Некоторые доисторические существа до сих пор обитают под водой».
Я просыпаюсь, когда начинается гроза. Вероятно, я заснул в крабьем панцире. Темная пена облаков озаряется голубым потусторонним светом. Воллоу стоит на носу нашей посудины. При свете молний видны его сверкающие зубы и темные провалы глазниц. Словно кто-то снова и снова делает рентгеновские снимки горя.
– Я просто хочу попросить у нее прощения, – тихо произносит Воллоу.
Он не видит, что я проснулся, и разговаривает сам с собой, а может, с океаном. В его голосе нет ни тени страха. И я вдруг понимаю, что таким замечательным братом, как Воллоу, я уже никогда не стану.
Мы обогнули почти весь остров. Через четверть часа вернемся на кладбище кораблей. Господь милосерден. Завтра приезжают родители, и можно будет с чувством выполненного долга заняться компьютерными играми, ощущая себя сухим и безупречным. Маяк вдруг выхватывает из темноты скалистый обрыв, который мы не заметили раньше. По воде прыгают белые блестки света.