Рассел Хобан.

Лев Боаз-Яхинов и Яхин-Боазов. Кляйнцайт



скачать книгу бесплатно

© Russell Hoban, 1973, 1974

© Валерий Вотрин, перевод с английского, 2001, 2002, 2019

© «Фантом Пресс», 2019

Валерий Вотрин
Носитель языка

Уже на склоне жизни Расселл Хобан признавался, что любит придумывать слова: «Частенько, когда я остаюсь один, я хожу по дому и произношу разные слова, которые не имеют никакого смысла. Например, “блигфо”!

Или “зарп”! Мысленно коверкать слова уже вошло у меня в привычку». Совершенно логичное заявление для человека, который, по его же выражению, посвятил себя поиску и изображению странности. А что может быть страннее языка – этих звуков, складывающихся в слова, понятные одним и совершенно непроницаемые для других, наделенных множественными смыслами шумов, живого звона в ушах, сотрясения воздуха, недостижимой попытки передать значение того, что не до конца ясно самому говорящему. «В конце концов, сколько человек говорят на одном языке, даже когда они говорят на одном языке?» – задается вопросом Хобан. Всю свою долгую жизнь он пытался ответить на этот вопрос, оставив после себя шестнадцать романов, которые невозможно отнести ни к одному жанру, – шестнадцать длинных упражнений в странности.

Его родителями были бедные еврейские эмигранты из украинского местечка Острог. Расселл Хобан родился 4 февраля 1925 года в Лансдейле, штат Пенсильвания. В семье говорили на идише – отец Хобана, социалист по убеждениям, работал заведующим отделом рекламы в «Джуиш дейли форвард» – ежедневной газете, выпускавшейся на идиш для еврейской аудитории. Отец умер, когда Расселлу было одиннадцать. В пять лет ребенок начал рисовать – и это стало его ремеслом на всю оставшуюся жизнь.

Чуть больше месяца поучившись в университете Темпла («Я был такой мелкий пацан с тонким голосом в окружении больших ребят, которые говорили басом, и девушек, которые были женщинами»), в 18 лет Хобан записался в армию и всю войну прослужил радистом на Филиппинах и в Италии. Несмотря на то что сам Хобан вспоминал о своей службе с иронией, его наградили вполне серьезной Бронзовой звездой за доставку сообщений на линию фронта под огнем противника. В 1944 году он был комиссован с гепатитом и переселился в Нью-Йорк, где перепробовал множество профессий, пока в 1947 году не устроился коммерческим иллюстратором и копирайтером. С 1955 года иллюстрация стала его постоянной профессией – он нарисовал несколько обложек для «Тайм» и стал штатным иллюстратором «Ньюсуик» и «Спортс иллюстрейтед». Писать же он начал почти случайно: «Я ездил по Коннектикуту, делая наброски бульдозеров, и эти эскизы попались на глаза другу, который решил показать их издателю». Так вышла первая детская книжка Хобана «Что оно делает и как это работает?» (1959). В следующем году вышла «Фрэнсис ложится спать» – первая из целой серии книжек про семью барсуков. Хобан становится детским писателем – автором небольших книжек для малышей; иллюстрировали эти книжки он сам либо его первая жена Лилиан.

В 1965 году Хобан устраивается копирайтером в «Дойл Дэйн Бернбак», ведущее нью-йоркское рекламное агентство.

Тогда же он начинает писать (урывками, по вечерам и в обеденное время) свой первый полновесный роман – «Мыш и его дитя». Темноватая философская сказка о семье заводных мышей, роман этот вышел в 1967 году и ныне считается классикой детской литературы. С этого странного текста (выпущенного по-русски в 2006 году под названием «Мышонок и его отец») и начался странный писатель Расселл Хобан. Впоследствии он вспоминал: «Роман удостоился единственной крошечной рецензии в “Нью-Йорк Таймз”, автор которой заявил, что книга – полная галиматья».

В 1969 году Хобан перебирается в Лондон – думая, что на время, но оказалось, что навсегда. Страстный любитель британских рассказов с привидениями и почитатель творчества Шеридана Ле Фаню, Монтегю Роудза Джеймза и Оливера Онионза, Хобан хотел жить в городе, который изображен в их рассказах. К тому времени он также созрел для взрослой прозы: «Когда я очутился в Лондоне, я понял, что хочу писать о мужчинах и женщинах, а не о заводных мышах и маленьких зверушках».

С 1973 года он начинает писать «взрослую» прозу: один за другим выходят его романы «Лев Боаз-Яхинов и ЯхинБоазов», «Кляйнцайт», «Черепаховый дневник», «Риддли Уокер», «Пилгерманн». В 1975 году он расстался с Лилиан и женился на немке Гундуле Аль – Гундел из посвящения к «Льву Боаз-Яхинову и Яхин-Боазову».

Первый его «взрослый» роман (1973) заслужил признание такого же литературного аутсайдера, Питера Бигла: «Это одна из тех непередаваемо прекрасных книг, которые попадаются тебе, когда ты уже оставил всякую надежду прочесть что-нибудь подобное… Мне бы хотелось быть ее автором». «Непередаваемый», «свежий», «превосходный», «завораживающий» – рецензии на роман прямо пестрят этими словами. Скитания блудного сына, львиный ров, столпы пред храмом Соломоновым, имена которым Яхин и Боаз, «мне ли не пожалеть Ниневии, города великого…», – столько и еще столько же смыслов и вечных сюжетов сочетал в своем романе Расселл Хобан из Лансдейла, рассказывая историю сына, который отправляется на поиски ушедшего отца. Книгу причислили к жанру фэнтези, но единственный сверхъестественный элемент в ней – это то, что действие происходит в мире, где львы давно вымерли, а память о них сохранилась в виде ассирийских барельефов, изображающих сцены охоты на львов. Роман вне устоявшихся жанров, «Лев Боаз-Яхинов и Яхин-Боазов» – один из лучших образцов «спекулятивной» прозы, исследующей различные сценарии будущего, которое могло бы произойти.

В дальнейшем проза Хобана – притчевая, полная мифологических аллюзий, языковых игр и черного юмора – заслужила среди критиков прозвание «магический сюрреализм». Лучшим образцом этого сюрреализма является роман «Кляйнцайт» (1974), черная притча на тему греческого мифа об Орфее. Главный герой романа, Кляйнцайт (что по-немецки означает «маленькое время», а в переводе на английский оборачивается другим смыслом и приобретает значение «заурядного, рядового»), внезапно получает увольнение, ощущает непонятную боль, оказывается в больнице, влюбляется в прекрасную медсестру, и все это – в один день. Затем оказывается, что болезнь его лежит не где-нибудь, а в области гипотенузы, диапазона и асимптот. Игра продолжается, и на сцену выходят стретта, тема и ответ, фуга и прочие музыкальные термины, что превращает болезнь Кляйнцайта в метафору, условие человеческого существования в том странном городе, состоящем только из Лазарета и Подземки; в то же время он и Лондон 70-х со всеми характерными его приметами. Кляйнцайт – господин Заурядов и Орфей, его Сестра – Эвридика, Подземка – царство мертвых, Аид, и сами персонажи не устают повторять, что они – часть мифологического сюжета, такого же древнего, как сама жизнь. Вся эта игра смыслами и безоглядное переворачивание, травестирование известных сюжетов напоминает Джойса, а сам Хобан называет также Конрада и Дикенза. В тексте же постоянно упоминаются Фукидид, Платон, Ортега-и-Гассет, Уордсуорт, Милтон, цитируются отрывки из их произведений: Хобан – мастер литературных реминисценций. «Кляйнцайт» – роман о писательстве, о шатких, неустойчивых отношениях между искусством и действительностью. Это самый любимый роман Хобана, в котором, по его собственному признанию, он обрел «естественный голос».

Однако при всей необычности ранней взрослой прозы Хобана его писательская репутация сложилась благодаря главному его произведению – постапокалиптической антиутопии «Риддли Уокер» (1980). Именно здесь любовь Хобана к коверканию привычных слов обрела высшую форму – литературную. Роман написан на том английском, каким, по мысли автора, язык должен стать, пережив ядерную войну и два тысячелетия темных веков после ядерного катаклизма: «Seeing that boars face in my mynd that morning in the aulders and seeing it in my mynd now I have the same thot I had then: If you cud even jus see 1 thing clear the woal of whats in it you cud see every thing clear. But you never wil get to see the woal of any thing youre all ways in the middl of it living it or moving thru it. Never mynd». Отношения между этим языком и читателем хорошо описал Питер Кэри: «Если “Риддли Уокер” на первый взгляд и выглядит как невычитанный Чосер, не отчаивайтесь. Вы будете свободно говорить на этом языке уже к началу второй страницы». Именно физическое преодоление языка, непрерывные попытки прорваться к смыслу каждой фразы делают чтение этой книги таким увлекательным. Роман моментально создал вокруг Хобана культ – я лично знаю людей, переписывающихся на языке Риддли Уокера; в 2005 году в Лондоне прошла первая конференция, посвященная творчеству Хобана, «The Russell Hoban Some-Poasyum» (искаженное «симпозиум»). Не остались в стороне и критики – Херолд Блум включил роман в свой авторитетный «Западный канон». Энтони Берджесс заявил, что «именно такой и должна быть настоящая литература».

Как и большинство авторов, Хобан вновь и вновь возвращался к любимым темам. Одни и те же образы и лейтмотивы проходят через все его романы – миф об Орфее, картины Вермеера, львы, сердечная болезнь и вообще нездоровье как условие человеческого существования (центральная тема «Кляйнцайта»). Размышления о языке, этом «палимпсесте всех усилий и истории человечества». И смерть, конечно. Хобан умер 13 декабря 2011 года в своем доме в Фулеме, на юго-западе Лондона, где прожил последние 40 лет своей жизни. О собственном конце он однажды выразился так: «Мне кажется, смерть для меня будет хорошим карьерным ходом. Люди будут говорить: “А, Хобан! Интересный писатель, надо бы взглянуть”».

Он скромничал, конечно, – Хобана читали и читают, любили и будут любить. Теперь он пришел и к русскому читателю – спустя сорок с лишним лет после публикации первых его взрослых романов.

Уверен, сам бы он наверняка оценил такой карьерный ход.

Лев Боаз-Яхинов и Яхин-Боазов

Посвящается Гундел



Ты гонишься за мною, как лев,

и снова нападаешь на меня,

и чудным являешься во мне.

Иов 10:16

1

Львов больше не осталось. А когда-то львы были. Нет-нет и в мерцании жара на равнинах очерк их бега еще мелькал на сухом ветру, смуглый, великий и мимолетный. Нет-нет и вздрагивала медового цвета луна от безмолвия призрачного рева в восходящем воздухе.

И колесниц больше не осталось. Колесницы, утратившие ветер и бездорожные в ночи, спали на высоких своих колесах, притихнув в гробнице последнего царя.

Развалины царского дворца выкопали из земли. Вокруг цитадели, где раскопали дворцовые здания, дворы, храмы и гробницы, – сетчатый забор. У ворот – сувенирная лавка и буфетный киоск.

Колонны и потолочные балки, падшие и выеденные термитами, пометили ярлыками и расчистили. Шакалы средь них больше не охотятся. Где раньше грелись на солнце змеи и ящерицы, дневной свет поступает нынче сквозь стеклянные люки в крыше новой постройки, облекшей громадный зал, где в камне вырезана царская охота.

Образы лошадей и людей, колесниц и львов измараны непогодой, стерты дождем, выщерблены и источены пылью, что жалила их, когда выл сухой ветер. Теперь новые стены вокруг них, новая кровля над ними. Температура поддерживалась термостатом. Жужжал безмолвием кондиционер воздуха.

Жена и сын были у Яхин-Боаза, и жил он в городке вдали от моря. С площади взлетали голуби, ныряли над нею и вновь усаживались на глиняные стены, красные черепичные кровли. Фонтан бил стройной серебряной струей среди старух в черном. Собаки знали, где всё, и сновали в переулках позади лавок, словно по делу. С высоких мест поглядывали кошки, исчезали за углами. Многие женщины стирали в каменных корытах у городской колонки. Проезжая в автобусах через город, из окон выглядывали туристы и видели, как торговцы, продававшие желтую медь, слоновую кость и ковры, пьют кофе в тени навесов. Посреди улицы курили продавцы фруктов и овощей.

Яхин-Боаз торговал картами. Он покупал карты и продавал их, а некоторые, для особого пользования, составлял сам или заказывал делать другим. Этим же ремеслом занимался его отец, и стены лавки, что принадлежала еще отцу, были увешаны глянцевыми голубыми океанами, зелеными трясинами и пастбищами, бурыми и оранжевыми горами, бережно заштрихованными. Продавал он карты городков и равнин, а иные делал на заказ. Юноше он мог продать карту, какая показывала, где можно отыскать одну особенную девушку в разные часы дня. Продавал он карты мужей и карты жен. Поэтам продавал карты, на которых было видно, где другим поэтам в голову приходили мысли силы и ясности. Продавал карты, по каким копать колодцы. Продавал святым людям карты видений и чудес, лекарям – карты болезней и несчастных случаев, ворам – карты денег и драгоценностей, а полицейским – карты воров.

Яхин-Боаз пребывал в том возрасте, какой называется средним, однако сам не верил, что впереди у него столько же лет, сколько позади. Женился он очень юным и женат был теперь больше четверти века. С женой своей часто бывал он бессилен. По воскресеньям, когда лавка не работала, а Яхин-Боаз весь долгий день оставался дома с женой и сыном, он пытался выкинуть из ума пожизненное свое отчаяние. Часто думал он о смерти, о том, что его не станет, а громадное темное плечо мира вечно будет отворачиваться от его ничто в черноте навеки. Лежа со спящей женой, он увиливал от смерть-мысли, раскрыв глаза и кривясь в темноте спальни над лавкой. Часто снились ему покойные мать и отец, когда спал он на их кровати, но очень редко мог припомнить он свои сны.

Порой Яхин-Боаз засиживался один в лавке допоздна. Лампа с зеленым абажуром на письменном столе отбрасывала его тень на карты позади него на стене. Он ощущал безмолвное ожидание всего искания и обретения, какое жило в картах, развешанных по стенам, сложенных стопами в выдвижных ящиках шкафов. Закрывал он глаза – и видел четкие линии разными цветами, что отмечали пути переселений рыб и животных, ветров и океанских течений, путешествия к сокрытым источникам мудрости, тропы сквозь горы к жилам драгоценных металлов, тайные пути по городским улицам к запретным удовольствиям.

Закрыв глаза, он видел карту своего городка, где площадь, городская колонка, каменные корыта для стирки, улица с торговцами и сам он были закреплены и постоянны. Затем вставал он из-за стола и бродил туда и сюда по темной лавке, касаясь пальцами карт и вздыхая.

Вот уже несколько лет Яхин-Боаз работал над картой для своего сына. Из множества различных карт, что прошли через его руки, из сообщений тех, кто приносил ему сведения, и землемеров, из книг и дневников, какие он читал, из собственных записей и наблюдений составил он громаду подробного знания, и знание это вправлено было в карту для его сына. Он постоянно что-то прибавлял к ней, усовершенствуя, а необходимое исправляя, чтобы карта никогда не устаревала.

Жене и сыну Яхин-Боаз о своей карте ничего не говорил, но тратил на нее почти все свое свободное время. Он не думал, что сын примет от него лавку, да и не хотел этого. Хотел же он, чтобы сын его отправился в мир, и хотел, чтобы сын для себя отыскал этого мира больше, чем нашел он, Яхин-Боаз. В наследство мальчику он отложил немного денег, но бо?льшим его наследием должна была стать карта. Ей полагалось быть ни много ни мало, а генеральной картой всех карт, которая покажет сыну, где найти все, чего бы ни пожелал он искать, и тем самым обеспечит ему подобающее начало в мужской жизни.

Сына Яхин-Боаза звали Боаз-Яхин. Когда ему исполнилось шестнадцать, отец решил, что настало время показать ему карту карт.

– Все на свете что-то ищут, – сказал Яхин-Боаз Боаз-Яхину, – и благодаря картам все, что отыскано, уже не теряется. На стенах и в шкафах этой лавки – целые века отысканья.

– Если все отысканное никогда больше не теряется, отысканью когда-нибудь настанет конец, – заметил Боаз-Яхин. – Придет такой день, когда станет нечего отыскивать. – Он больше походил на мать, чем на отца. Его лицо было таинственным для отца, тот чувствовал, что если постарается угадать мысли сына – чаще окажется неправ, чем нет.

– Такими словами молодые люди любят выводить из себя старших, – ответил ему Яхин-Боаз. – Очевидно же, что всегда можно отыскать что-то новое. А если говорить об уже отысканном, ты бы что – предпочел, чтобы все знание выбросили, дабы ты стал невежей, а мир обрел новизну? Этому они учат тебя в школе?

– Нет, – сказал Боаз-Яхин.

– Рад это слышать, – сказал Яхин-Боаз, – ибо прошлое – отец настоящего, как я – твой отец. И если прошлое не может научить настоящее, а отец не может научить сына, то истории не стоит и длиться, а мир впустую потратил много времени.

Боаз-Яхин взглянул на карты по стенам.

– Прошлое не здесь, – сказал он. – Здесь только настоящее, в котором прошлое что-то оставило.

– И это что-то – часть настоящего, – сказал ЯхинБоаз, – а потому должно применяться настоящим. Смотри, – показал он, – вот я о чем. – Он вытащил из ящика в шкафу карту карт и расстелил ее на прилавке, чтобы сын мог на нее взглянуть. – Я много лет над ней трудился, – сказал Яхин-Боаз, – и она будет твоей, когда ты станешь мужчиной. Все, что бы ты ни пожелал искать, на этой карте есть. Я изо всех сил ее обновляю и все время что-то прибавляю к ней.

Боаз-Яхин взглянул на карту, на города и поселки, на голубые океаны, зеленые трясины и пастбища, на бурые и оранжевые горы, бережно заштрихованные, на четкие линии, вычерченные чернилами разных цветов: линии эти показывали, где он мог бы найти все, известное его отцу. Он отвернулся от карты и уставился в пол.

– Что ты об этом думаешь? – спросил Яхин-Боаз.

Боаз-Яхин ничего не ответил.

– Почему ты ничего не скажешь? – спросил его отец. – Взгляни на этот труд многих лет, где все так ясно нанесено. Карта эта представляет не только годы моей жизни, истраченные на нее, но и годы других жизней, истраченных на сбор тех сведений, какие здесь есть. Что можешь искать ты такого, чего карта эта не покажет тебе, как найти?

Боаз-Яхин взглянул на карту, затем на отца. Он оглядел лавку, опустил взгляд на свои ноги, но ничего не сказал.

– Прошу тебя, не стой и не молчи, – произнес ЯхинБоаз. – Скажи что-нибудь. Назови такое, чего эта карта не покажет тебе, как найти.

Боаз-Яхин вновь оглядел лавку. Посмотрел он на железный дверной упор. Изображал он припавшего к земле льва. С полуулыбкой посмотрел Боаз-Яхин на отца.

– Льва? – сказал он.

– Льва, – произнес Яхин-Боаз. – Мне кажется, я тебя не понимаю. По-моему, ты со мной не всерьез. Ты прекрасно знаешь, что львов теперь нет. Всех диких истребили охотники. Всех в неволе сгубила болезнь, какую блохи переносят из одной страны в другую. Не понимаю, что за шутку ты решил со мной сыграть. – Пока говорил он, в уме у него распахнулись огромные таинственные янтарные глаза, светящиеся и бездонные. Распустились огромные лапы с когтями, тяжелые и могучие. Раздался беззвучный рык, округлый, беспредельный, шар отраженья, воссоздавший розовый шершавый язык, белые зубы смерти. Яхин-Боаз покачал головой. Львов больше нет.

– Я не шутил, – сказал Боаз-Яхин. – Я взглянул на дверной упор и подумал о львах.

Яхин-Боаз кивнул, положил карту обратно в ящик, прошел в глубину лавки и сел за свой письменный стол.

Боаз-Яхин же поднялся к себе в комнату над лавкой. Выглянул в окно, в ясные сумерки, на темнеющую красную черепицу крыш и верхушки пальм вокруг площади.

Затем он уселся и поиграл на гитаре. Комната вокруг потемнела, и сколько-то он играл в тусклом свете от фонарей с улицы. Не здесь, говорила гитара стенам комнаты. Вне здесь.

Боаз-Яхин отложил гитару и зажег лампу на столе. Из ящика он вытащил листок бумаги с грубым наброском карты. Многие линии стерты и вычерчены заново. Бумага была грязна, и карта казалась пустой – то ли дело та, какую показал ему отец. Легонько повел он линию из одной точки в другую. Затем стер ее и убрал карту. Потушил свет, лег на кровать, стал глядеть на свет фонаря с улицы на потолке и слушать голубей на крыше.

2

Каждую ночь Яхин-Боаз видел сны и каждое утро забывал их. Как-то ночью ему приснился ножничник, о котором в детстве ему рассказывала мать. Ножничник наказывал тех мальчиков, которые мочили постели, – отрезал им носы. Она говорила тогда носы? Во сне Яхин-Боаза ножничник был огромен, весь в черном, с широкими горбами плеч, длинным красным носом и бородой, как у его отца. Яхин-Боаз ужасно провинился, и жуткими ножницами ему должны были отрезать руки и ноги. «Очень болеть совсем не будет, – сказал ножничник. – Вообще-то ты с большим облегчением избавишься от этих тяжелых отростков – такую тяжесть таскать тебе не под силу». Когда он отрезал Яхин-Боазу левую руку, на звук получилось как будто по бумаге, а боли не было. Но Яхин-Боаз вскрикнул: «Нет!» – и проснулся с бьющимся сердцем. Потом снова заснул. Наутро свой сон он не забыл. Жена готовила на кухне завтрак, а он сидел на краю кровати, пытаясь вспомнить, сколько лет назад перестал просыпаться с эрекцией. Не смог вспомнить, когда это случилось последний раз.

Спустя несколько месяцев Яхин-Боаз сказал, что уезжает на пару недель в полевую экспедицию. Уложил планшет для карт, чертежные инструменты, компас, бинокль и прочее полевое снаряжение. Сообщил, что в соседнем городе его ждет землемер и они направятся вглубь суши. После чего сел на поезд в морской порт.

Прошел месяц, а Яхин-Боаз не возвращался. БоазЯхин открыл ящик, где хранилась карта карт. Ее там не было. В ящике вместо нее лежали купчая на дом и банковская книжка. Дом и сбережения передавались жене Яхин-Боаза. Половину средств со счета сняли. В ящике лежала записка:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7

сообщить о нарушении