Осада Переславля ханом Батыем

Кормили здесь чуть лучше, чем в пути: раз в день миска похлёбки из проса с кусочками бараньих потрохов. Но и били чаще. Баргут был вспыльчив и нетерпелив. За малейшую провинность – замешкался, не так положил нож, вздохнул слишком громко – следовал удар палкой или плетью. Плечо у Прохора было вечно синим от таких ударов.

Но физический труд и побои были ещё не самым страшным. Страшнее было одиночество и тоска по дому, которая въедалась глубже степной пыли. Она накатывала волнами, обычно по ночам, когда измождённое тело валилось с ног на грязный войлок в углу шатра. Он вспоминал тёплый запах московской избы, смех маленькой дочки Машутки, которая любила теребить его бороду, когда он возвращался с работы. Вспоминал лицо жены Ульяны, серьёзное и доброе при свете лучины. Вспоминал брата Ивана – его долговязую фигуру, их мальчишеские драки и взрослые, неторопливые разговоры у огня. Все они были теперь призраками. Он знал о судьбе Москвы и Переславля. Он чувствовал холод в груди, сообщивший ему о гибели Ивана. Он был последним Данковым. И он был здесь, в этом дымном аду, среди чужих гортанных звуков, чужих запахов, чужих жестоких обычаев.

Иногда его посещали странные видения. От усталости, от голода, от отчаяния. Ему казалось, что сквозь едкий дым мастерской он видит силуэты русских церквей, слышит отдалённый, невозможный здесь колокольный звон. Он просыпался от собственного стона и натыкался на равнодушные или враждебные взгляды других невольников – таких же, как он, вырванных из своей земли булгар, половцев, аланов.

Единственным утешением, слабым и горьким, была его работа. Иногда, украдкой, когда Баргут отлучался, он брал особенно красивую шкурку соболя и обрабатывал её так, как умел только он. Тонко, любовно, стараясь сохранить каждый волосок, придать меху ту самую шелковистую мягкость и глубокий блеск, за который московских скорняков ценили. Это был тихий, никому не заметный акт сопротивления. Акцент ремесленника, не сломленного рабством. Он не делал этого для хозяина – для себя. Чтобы не забыть. Чтобы его руки помнили не только тяжесть грубого скребка, но и изящество мастерства.

Прошло время. Степь зацвела, потом выгорела под палящим солнцем, потом снова покрылась жухлой травой. Прохор выучил несколько десятков слов по-монгольски, необходимых для работы. Его кожа загорела и покрылась глубокими морщинами, волосы и борода поседели раньше времени. Он стал частью пейзажа улуса – молчаливой, сгорбленной фигурой у входа в вонючий шатёр. Внутри него, под слоем пыли, боли и соли чужих потов, тлела лишь одна мысль, одно чувство, уже лишённое даже надежды, но неистребимое, как корень полыни: «Я – Прохор. Сын земли Русской. Брат Ивана. Это – не навсегда. Даже если навсегда».

И однажды, зимой, когда ледяной ветер срывался с гор и выл в туго натянутых войлоках юрт, Баргут принёс ему новую работу. Не шкуры, а толстый, грубо выделанный кожух, принадлежавший, судя по всему, какому-то нукеру среднего ранга. На левом рукаве был глубокий порез, вероятно, от сабли. «Зашей, – буркнул Баргут. – Крепко. Чтобы держало». Прохор взял в руки кожух. И замер. Из разреза торчала подкладка – грубый, домотканый холст. Но не монгольский. Узор, цвет, фактура… Это была русская ткань. Возможно, из Ростова, Ярославля, той самой земли, что полегла в Шернском лесу. Этот кожух был трофеем. Его, возможно, сняли с убитого русского воина. А теперь его будет зашивать руками другого русского, раба.

Прохор сидел долго, сжимая в руках толстую иглу и суровую нитку. Глядя на этот разрез. В нём была вся его история, история его брата, история его земли. Разрез на русском холсте в кожухе монгольского воина. Он взял иглу и начал шить. Не торопясь. Крепко-накрепко, как умел. Каждый стежок был беззвучным словом. Словом тоски. Словом памяти. Словом молчаливого, неистребимого упрямства. Он зашивал рану на трофее, но чувствовал, как сам он, его жизнь, его народ – эта рана остаётся открытой, кровоточащей где-то очень глубоко, в самом сердце той далёкой, заснеженной и пылающей земли, которую он уже, наверное, никогда не увидит.

Глава 4. Соль и сандаловое дерево

Чудо не пришло с громом и молнией. Оно пришло с запахом сандала и звоном колокольчиков, привязанных к сбруе усталых верблюдов. Произошло это на второй год плена, когда степь снова задымилась от весенних туманов, поднимающихся над проталинами.

В улус пришел караван. Не обычный, с войлоком и кожами, а странный, пёстрый, словно сорвавшаяся с гобеленов нить. Это были индийские купцы, *соуди* из далёкого Гуджарата. Они торговали не тем, что было нужно кочевникам – не оружием и не скотом. Они везли диковинки: шёлк тончайшей выделки, который казался сотканным из лунного света, тяжёлые, расшитые золотом ткани, благовония в резных ладанницах, чей аромат перебивал запах дыма и навоза, и диковинные пряности – корицу, гвоздику, перец, чей терпкий дух витал в воздухе, будто обещание другой, изысканной и сытой жизни.

Хан, у которого был в рабстве Прохор, любил показную роскошь. Купцов пригласили в большую юрту, чтобы поторговаться и подивиться на заморские диковины. Баргуту, как лучшему скорняку улуса, приказали принести лучшие меха для возможного обмена. И слуг, чтобы демонстрировать товар. Среди них был и Прохор – молчаливый, с потухшим взглядом, в грязной одежде, от которой всё ещё несло кислым запахом дубильных растворов.

Он стоял в углу, держа в руках шкурки соболя, и смотрел на этот оазис чуждой цивилизации. Купцы говорили на ломаном монгольском, жестикулировали, улыбались. Их одежды были яркими, даже кричащими для привычного к коричневым и серым тонам глаза степняка. Но что поразило Прохора больше всего – так это их руки. У старшего купца, человека с умными, усталыми глазами и седой бородой, на пальце был перстень с камнем, в глубине которого, казалось, плавало зелёное пламя. И он, подавая чашу с каким-то тёмным напитком своему соседу, сделал это с лёгким, едва заметным поклоном и улыбкой. Это была не рабская услужливость, а знак уважения, достоинства. Такого Прохор не видел здесь давно. Это зрелище всколыхнуло в нём что-то давно забытое, почти умершее – память о том, что люди могут относиться друг к другу не как хозяин и скот, а иначе.