Боги и демоны семьи Эренбург

Эстер устроилась в новую, только что отстроенную школу на окраине. Директором был сухопарый, вечно озабоченный сибиряк, для которого главным было заполнить классы и дать детям хоть какое-то образование. На Эстер, с её ленинградским выговором, глубоким знанием литературы и деликатностью, смотрели сначала с подозрением, а потом – с растущим уважением. Здесь не было места интригам. Здесь ценили умение работать. Сулаквелидзе с его бархатными угрозами остался где-то в другом, почти забытом мире, как кошмарный сон.

***

Прошел год. Ничтожный по исторический меркам срок – и громадный для них. И случилось чудо: они получили квартиру. Даже не комнату, а целую двухкомнатную квартиру в панельной пятиэтажке. Это был удивительный подарок судьбы. Пусть окна выходят на строящийся завод, пусть зимой стены промерзают, а сантехника работает через раз – это был их крепость. Моисей собственноручно заклеивал окна, мастерил полки, вешал люстру. Эстер развешивала занавески, привезённые ещё из Иваново, и ставила на подоконник герань – живой, упрямый росток жизни среди бетона и железа.

Сургут затягивал. Своей дикой, грубой силой. Летом – это море комарья, тучи мошкары, звенящие в воздухе, и белые ночи, когда в час ночи можно читать газету на улице. Река Обь, широкая, как море, несущая мутные, тяжёлые воды к океану. Зимой – сорокаградусные морозы, заставляющие воздух звенеть, как хрусталь, и снега, белые, безбрежные, под которыми скрывалось всё – и стройки, и дома, и машины, и надежды.

Моисей работал, пропадая на объектах сутками. Его уважали. Он не кричал, не ругался, но его спокойное, обстоятельное «так нельзя, люди погибнут» начальство слушало. Он спасал жизни, предотвращал аварии. И в этом нашёл своё новое предназначение – не создавать ткани, а сохранять человеческую плоть и кровь на этой суровой земле.

Эстер тоже нашла себя. Её полюбили дети – дети геологов, буровиков, строителей, приехавших со всего Союза. На её уроках литературы оживали не только классики, но и сама жизнь – трудная, с переездами, разлуками, но полная смысла. Она вела литературный кружок, и в маленьком уютном кабинете после уроков пахло книгами, ванилью от печенья и детской жаждой прекрасного.

Артём, крепкий и энергичный, стал настоящим сургутянином. Ловил рыбу на Оби, знал все стройки в округе, мечтал стать или бульдозеристом, или лётчиком. Элина, тонкая и мечтательная, тосковала по зелёным ивановским паркам. Сибирь пугала её своей масштабностью и равнодушием. Она завела дневник, куда записывала стихи и рисовала странные цветы, которых не было в тайге.

Прошло пять лет. Жизнь вошла в колею. Казалось, бегство удалось. Они отстроили своё гнездо, вырастили детей, нашли почву под ногами. Порой, глядя на закат над бескрайней Обью, окрашивающий снега в кроваво-розовый цвет, Моисей думал: «Мы справились. Мы переплыли».

Он не знал, что самые большие бури часто приходят из тихой гавани. И что прошлое, как болотный огонёк, может вспыхнуть в самый неожиданный момент, осветив старые страхи новым, леденящим светом.

Глава 3. Огни болотные, под персиковыми облаками

В школе, где работала Эстер, случилось ЧП. Старшеклассники, разбирая в подвале списанные книги из старой библиотеки, нашли кем-то спрятанную бутыль с самогоном и, по глупости, выпили. Кто-то сразу проблевался и наступило облегчение, кто-то вообще ничего не почувствовал. А вот одного парня, сына начальника одного из нефтяных управлений, едва откачали в больнице. Был страшный скандал. Директора-сибиряка, честного и бесхитростного, сняли с работы «за утрату бдительности». Но даже этого показалось мало. Инструктор обкома Григорий Веретенников, которому поручили контролировать процесс «очищения» школы, взялся за дело с поистине дьявольской основательностью. Он решил проверить всех и все, и перетряхнуть, как он говорил, «старый школьный аппарат». Это было выражение из другой эпохи – той, которая, как казалось, ушла навсегда. И вот на тебе…

По его наущению в школу был послан проверяющий из областного управления образования. С самыми широкими правами. Причем его неофициальные права подразумевались гораздо более широкими, чем официальные. Он имел право карать и миловать, отпускать грехи – или же преследовать свои жертвы до конца. Человек в строгом костюме, с проницательным взглядом за стёклами очков и… таким знакомым, бархатным голосом с кавказским акцентом.

Этот голос был до боли похож на голос Тариэл. Он и не мог не быть похожим – ведь проверяющим оказался его родной брат, Зураб Сулаквелидзе. Тот самый бывший шофёр из гаража ЦК Компартии Грузии. А ныне, воспользовавшись связями и умением устраиваться, – ставший всесильным ревизор.

Он вошёл в учительскую, и его взгляд, скользнув по лицам учителей, намертво прилип к Эстер. Он не подал виду. Но она почувствовала это, как удар под дых. Холодная волна страха накрыла её с головой. Зураб вёл проверку тщательно, дотошно. Особенно – в её документах. Нашёл «недочёты». Один урок литературы, посвящённый Ахматовой, он назвал «сомнительным с идеологической точки зрения».

«Эстер Соломоновна, – сказал он ей наедине, закрыв дверь кабинета. Голос его был тихим, но каждое слово падало, как капля ледяной стужи. – Какая неожиданная встреча. Мой брат, Тариэл, часто вспоминал вас. Очень сокрушался, что вы так… внезапно уехали. Поразительное дело – но он до сих пор не оправился.

Она молчала, сжав руки на коленях, чтобы они не дрожали.

– Удивительно, как судьба сводит людей, – продолжал он, разглядывая её, как какой-то экспонат. – Вы здесь устроились хорошо. Семья, дети… Прекрасно. Жаль, если что-то омрачит эту идиллию. К сожалению, объективная проверка выявила серьёзные упущения. Возможно, даже халатность. Вплоть до увольнения. Или… хуже. В наше время внимание к идеологической работе очень пристальное.

Это была тщательно продуманная, безошибочная атака. Не грубое домогательство, а холодный, расчётливый шантаж. «У меня есть власть испортить тебе жизнь, – говорил его взгляд. – И я это сделаю, если мы не получим того, что так хотим».

Эстер ничего не сказала Моисею в тот вечер. Она видела, как он устал – днем его вызывали на аварийную скважину в двадцати километрах от города, где был неожиданный выброс газа. Он вернулся только поздно вечером, запылённый, с запахом сероводорода в волосах, и сразу рухнул спать. Она смотрела на его спящее, осунувшееся лицо и не могла вымолвить ни слова. Не могла снова стать причиной его бегства, его страданий. «Перетерплю, – думала она. – Может, Зураб все-таки отстанет от меня. Можете, уедет из нашего города. Может, просто запугивает».

Но Зураб никуда не уехал. Он задержался в Сургуте. С негласного благословения инструктор обкома Веретенникова продолжил свою дьявольскую работу по «очищению советской школы». Досталось не только Эстер – Зураб Сулаквелидзе поднял личные дела и других учителей, опросил школьников и их родителей, присутствовал на уроках… а потом писал свои заключения, которые действовали как приговор.

Но Эстер ясно видела, что преследование всех остальных учителей – не более чем дымовая завеса. Сулаквелидзе была нужна лишь она одна. Именно вокруг нее братья из Грузии плели свою жутковатую сеть.

И началась изощрённая игра. Анонимные звонки на домашний телефон, когда Моисей был на вахте: тяжёлое молчание в трубке, потом – щелчок, отбой. Письма на школьный адрес – вырезки из старых газет с намёками на «космополитизм», на «неправильное» происхождение. Её стали вызывать в райком комсомола – хотя ей было уже за сорок – «для беседы о воспитательной работе». Начались придирки и от новых, внезапно сменившихся завучей. Атмосфера сгущалась, как болотный туман.

***

Трагедия обрушилась оттуда, откуда не ждали. Артём, их шестнадцатилетний сын, пошёл с друзьями на лодке кататься по протокам Оби. Когда они плыли мимо деревни Почуево, увидели вдалеке почерневшую крышу какой-то полузатопленного барака, приткнувшегося на самом берегу реки и уже наполовину ушедшего в воду. Они решили остановиться там, разжечь костер, напечь себе картошки.

Барак оказался заброшенной базой геологов, которые очень давно что-то искали в этих краях. И там, в развалинах, ребята обнаружили ящики со старыми, ещё военными патронами. Бросили патроны в костер, чтобы получился «фейерверк». Патроны стали взрываться, разлетаться огненными осколками с треском и грохотом. Ребята чуть ли не визжали от восторга.

Но один из патронов оказался вовсе не патроном, а запалом от специальной шашки, с помощью которой геологи вскрывали пласты. Раздался мощный взрыв. Двух мальчишек ранило осколками. Артёма, который стоял ближе всех, отбросило взрывной волной, он ударился головой о вкопанное в землю бревно, на котором держалась крыша геологического барака. И рухнул на землю без сознания.

Его привезли в сургутскую больницу с черепно-мозговой травмой и внутренним кровотечением. Три дня он провёл между жизнью и смертью. Моисей и Эстер дежурили у палаты, не ели, не спали, молились впервые в жизни – каждый своим богам. Моисей – шепча слова, которых не знал, глядя на тусклый потолок больничного коридора. Эстер – беззвучно шевеля губами, сжимая в руках потрёпанный томик Мандельштама, как талисман.

Артём выжил. Но остались последствия: сильные головные боли, проблемы с памятью, врачи говорили о возможной эпилепсии. Мечты об авиации рухнули. И в самый разгар этой семейной драмы, когда все силы уходили на сына, в школу пришла бумага. Официальное уведомление: «В связи с выявленными в ходе проверки серьёзными недостатками в идеологической и воспитательной работе, а также ввиду частых отлучек по семейным обстоятельствам, Мильштейн Э.С. отстраняется от педагогической деятельности. Вопрос об увольнении будет рассмотрен на комиссии».

Это был удар ниже пояса. Работа, её отдушина, её смысл – всё рушилось. И Эстер поняла: это не случайность. Это – месть. Методичное, хладнокровное уничтожение. Зураб, действуя из тени, делал свою работу.

***

Однажды вечером, когда Моисей снова уехал на аварийную скважину, раздался звонок. Голос Зураба в трубке был спокоен и деловит.

– Эстер Соломоновна. Я слышал о беде с вашим сыном. Искренне соболезную. Видите, как жизнь бывает жестока? Но её можно… смягчить. У меня есть знакомые врачи в Москве, лучшие нейрохирурги. Они могут помочь мальчику. И ваше увольнение… его можно отменить. Одно – маленькое условие. Мой брат Тариэл приезжает в Сургут через неделю. По служебным делам. Он очень хочет вас увидеть. Поговорить. По-старому. В гостинице «Нефтяник». Номер 407. В восемь вечера. Придёте – все проблемы решатся. Не придёте… – он сделал паузу, – ну, вы понимаете. Со здоровьем подростков, да ещё с такой травмой… случается всякое. – Грузин помолчал, потом хмыкнул в трубку: – И вообще, как вы понимаете, школа – это только начало.

Эстер опустила трубку. В глазах потемнело. Это был уже не шантаж. Это была ловушка, из которой нет выхода. Отказаться – означало обречь Артёма на инвалидность, а семью – на нищету и позор. Согласиться… Согласиться на то, чего она боялась все эти годы. Предать себя. Предать Моисея.

Она посмотрела на спящего Артёма, на его бледное, так странно и страшно повзрослевшее после операции от боли лицо. Посмотрела на фотографию Элины в школьной форме. На томик Пастернака, лежащий на столе. И на пустой стул Моисея.

Выхода не было. Казалось, сама судьба, в лице этих двух братьев, настигла их здесь, на краю земли, чтобы завершить начатое. Она была в тисках. И любое неверное движение вызовет лишь сокрушительный хруст ее костей. Эстер чувствовала себя маленькой пташкой, попавшей в ловушку. И рядом с ней притаился страшный медведь, готовый одним ударом массивной когтистой лапы, безжалостно и играючи, сломать ее хрупкую жизнь. Растереть ее в пыль. И пойти дальше – по своим хищным медвежьим делам.

В ту ночь она не спала. Сидела у окна и смотрела на огромное, холодное сибирское небо, усыпанное незнакомыми, яркими звёздами. На краю горизонта полыхали огни газовых факелов – вечные, бесполезные костры, сжигающие попутный газ. Как братья Сулаквелидзе сжигали её жизнь.

А на рассвете, когда первые грузовики загудели и загрохотали на улице, она приняла решение. Не то, которого от неё ждали. Не то, о котором думала всю ночь. Отчаянное, безумное, но единственное, что оставляло ей шанс сохранить и семью, и себя. Она подошла к старому чемодану, где хранила самое дорогое, и достала оттуда маленькую, потёртую коробочку. В ней лежали бабушкины серьги-сливочки, единственная драгоценность, уцелевшая из прошлой жизни. И – пистолет. ТТ. Трофейный, отцовский. Тот самый, с которым Соломон Эренбург уходил в ополчение в 41-м и который чудом пронёс через всю войну и эвакуацию. Он лежал, тяжёлый и холодный, обёрнутый в бархатную тряпицу. Отец отдал его Моисею когда-то со словами: «На всякий пожарный случай. Наш мир – опасное место». Моисей, ненавидевший оружие, спрятал его на дно чемодана. А потом словно и забыл про него.

Эстер взяла пистолет. Вес его был неожиданным, чужеродным в её тонкой, учительской руке. Она никогда не держала оружия. Но сейчас этот холодный кусок металла был единственным, что стояло между её семьёй и гибелью.

Она не собиралась прийти в номер 407, в номер Тариэла Сулаквелидзе, как жертва. Как его наложница, подвластная его жутковатой воле, его капризам, его изощренному мщению.

Нет, она собиралась нанести этот визит сама. Тщательно его подготовив. И сделав так, чтобы Тариэл запомнил ее приход надолго.

Не как жертва, а как… что? Мстительница? Защитница? Она ещё не знала. Она только знала, что больше не может плыть по течению, уворачиваясь от ударов. Пора было повернуться и встретить бурю лицом к лицу. Даже если это будет последнее, что она сделает в жизни.

А в это время Моисей, в пятидесяти километрах от города, стоял на краю аварийной котловины. Газ уже потушили, но земля дышала паром и запахом серы. Он смотрел на чёрное, нефтяное пятно на снегу и думал не о работе. Он думал о жене. О её последнем, странно отрешённом взгляде. О том, как она вдруг крепко обняла его на пороге, будто прощаясь. В его сердце, привыкшем к суровой мужской логике, вдруг зашевелилась тёмная, беспричинная тревога. Что-то было не так. Что-то шло не так. Он ощущал это всем своим сердцем, всей кожей. Он не мог сформулировать это словами – но отчего-то понимал, что должен действовать. Что не может больше медлить ни минуты.

Он вдруг резко развернулся и пошёл к начальнику смены.

«Мне срочно в город. Семейные обстоятельства».

«Да ты что, Эренбург, тут же…»

«Я уезжаю, – перебил Моисей, и в его голосе прозвучала та самая, кашгарская сталь. – Сейчас».

Он сел в уазик и приказал водителю гнать что есть мочи, не глядя на кочки и ухабы. Сердце его колотилось в такт стуку мотора. Он не знал, что именно случилось. Но знал одно: его Эстер в беде. И он уже опаздывает.

Глава 4. Ночь перед бурей.

Пистолет лежал на кухонном столе, рядом с недопитой чашкой холодного чая. Эстер сидела, уставившись в его синеватый, матовый блеск. Она не плакала. Слёзы высохли, выгорели изнутри, оставив только холодный, кристальный пепел решимости. Она думала не о смерти – ни своей, ни Сулаквелидзе. Она думала о жизни. О жизни Артёма после этой ночи. О жизни Элины, которая завтра проснётся и… что она увидит? Мать-убийцу? Или мать, сломленную и опозоренную? Оба варианта были невыносимы.

Мысль о том, чтобы просто выстрелить, отпала сразу. Она не убийца. И такой шаг погубил бы всех – и её, и детей, и Моисея. Но пистолет… пистолет был символом. Он был голосом, которого у неё отняли. Он был границей, которую она могла провести.

Она подняла тяжёлый ТТ, снова ощутив его зловещую, неженскую тяжесть. Вынула обойму. Патроны, тусклые, латунные, лежали в коробочке. Отец Моисея хранил их, как реликвию. Она вложила один патрон в обойму. Один. Не для того, чтобы убивать. Для того, чтобы говорить.

Затем она взяла блокнот и стала писать. Письмо Моисею. Не прощальное, а объяснительное. Она описала всё: приставания Тариэла, угрозы Зураба, анонимные звонки, увольнение. Писала чётко, без истерик, как протокол. И в конце добавила: «Мотик, прости меня за то, что скрывала. Не хотела быть обузой. Но сейчас я иду к ним, чтобы поставить точку. Не бойся за меня. Я возьму с собой отцовский пистолет. Я не убью никого. Но они должны знать – у нашей семьи есть зубы. Если со мной что-то случится, это письмо – доказательство. Люблю тебя. Береги детей».

Спрятала письмо под подушку на их кровати. Проверила – Артём спит тяжёлым, лекарственным сном. Элина тоже. Она наклонилась, поцеловала каждого в лоб, вдохнув запах детских волос – смесь запаха шампуня, лекарств и невинности.

Надела самое строгое, тёмное платье. Поправила волосы. Взяла пистолет и сунула его в хозяйственную сумку, прикрыв сверху тряпкой для мытья полов. Со стороны она выглядела как женщина, идущая на ночную уборку школы перед утренними занятиями. Привычная для Сургута картина. Вышла из квартиры, тихо прикрыв дверь.

Сургутская ночь была не чёрной, а тёмно-фиолетовой. От снега и неона городских огней исходил призрачный свет. Мороз щипал щёки. Она шла быстро, почти бежала, не чувствуя холода. В голове стучало только одно: «Номер 407. Гостиница «Нефтяник».

Моисей в это время мчался по зимнику. Уазик подбрасывало на ухабах, свет фар хаотично выхватывал из тьмы призрачные стволы лиственниц. В машине была примитивная радиостанция, с которой тем не менее, можно было связаться с диспетчерской. А там, с помощью какой-то неведомой корейской технологии, пощелкав тумблерами, диспетчер после мучительного ожидания соединил его по телефону с домом. Это было настоящее чудо. Трубку подняла сонная Элина: «Мамы нет. Она куда-то ушла. Сказала, скоро вернётся». Сердце Моисея упало в пятки.

– Пап, а ты не знаешь, зачем ей сумка? – вдруг спросила дочь. – Она взяла ту старую, зелёную. В которой лежат старые тряпки. А рядом с кроватью стоит чемодан… тоже старый, весь запыленный. Ну, тот, что мы всегда хотели выкинуть – а ты все не разрешал. Может, его все-таки отнести на помойку, а? Всю комнату загородил…

– Какую сумку? Какой чемодан? – переспросил он, но уже понимал. Он вспомнил. В том чемодане, на дне, под свёртками с разным старьём… он хранил отцовский пистолет. Тот, что привёз из Ташкента и забыл.

А зачем Эстер еще и прихватила старую сумку с тряпками, можно было только догадываться. И от этих догадок становилось по-настоящему страшно.

Лёд сковал его внутренности. «Гони быстрее!» – прохрипел он водителю, и тот, не спрашивая, вжал педаль до упора в пол.

***

Гостиница «Нефтяник» была бетонной девятиэтажной коробкой, одним из первых «высотных» зданий Сургута. Эстер вошла в пустынное, пропахшее табаком и пивом фойе. Дежурная, полная женщина в застиранном халате, дремала за стойкой. Видимо, она весь вечер боролась с дремотой – и так и не смогла ее перебороть.

Эстер прошла к лифту, не привлекая внимания. Сердце колотилось так, что, казалось, заглушает стук тяжелого механизма.

Четвёртый этаж. Длинный коридор с тусклыми лампами. Ковёр, издающий запах пыли и окурков. Дверь 407. Она остановилась перед ней, положила ладонь на холодное дерево. Из-за двери доносились голоса, смех, звон посуды. Их было двое. Мелодично играла грузинская музыка.

Эстер сделала глубокий вдох. Вынула пистолет из сумки. Он был ещё холоднее, чем дверь. Она оттянула затвор, как видела в кино, вложила обойму с одним патроном. Щёлк затвора прозвучал в тишине коридора оглушительно.

Она не стала стучать. Резко нажала на ручку. Дверь не была заперта.

В номере, за столом, заставленном бутылками и закусками, сидели двое. Зрачки Эстер сузились, когда ее взгляд наткнулся на Тариэла Сулаквелидзе. Он почти не изменился: те же густые волосы, властный взгляд, лишь добавилась седина у висков и тяжеловатая складка у рта. Он был в расстёгнутой рубашке. Рядом, в кресле, развалился Зураб – более грузный, с лицом уставшего хищника.

Они обернулись на скрип двери. Увидели её. Сначала – удивление. Потом – у Тариэла – медленная, победная улыбка. Он поднялся.

– Эстер Соломоновна! Какая честь! Мы уже думали, вы не придё…

Он не договорил. Его взгляд упал на пистолет в её руке. Улыбка сползла с лица, сменившись сначала недоумением, потом – холодной настороженностью. Зураб медленно поднялся с кресла.

– Что это значит? – спокойно, слишком спокойно спросил Тариэл.

Эстер вошла в номер, прикрыла дверь спиной. Рука с пистолетом дрожала, но она упёрла локоть в бок, чтобы скрыть дрожь.

– Это значит, что игра окончена, – сказала она, и её голос, к её собственному удивлению, звучал низко и твёрдо. – Вы будете слушать. И делать то, что я скажу.

Зураб фыркнул.

– Драматизируешь, женщина. Положи эту игрушку. Ты же не умеешь…

Она резко подняла пистолет и направила его не на них, а в окно. И спустила курок.

Грохот выстрела в замкнутом номере был оглушительным. Стекло окна звонко высыпалось на улицу. В коридоре загалдели, послышались шаги.

Тариэл и Зураб замерли. Они поняли, что это не блеф. Это женщина, доведённая до края отчаяния. Готовая шагнуть в пропасть, уже не думая.

– Ты сумасшедшая! – прошипел Зураб.

– Возможно, – согласилась Эстер. Теперь пистолет был направлен на них.

– Слушайте внимательно. Завтра же вы отзовёте все жалобы на меня. Восстановите меня в школе. Исчезнете из Сургута. Навсегда. Если я ещё раз увижу вас, или услышу о ваших происках… – она сделала паузу, – я не буду стрелять в вас. Я пойду в милицию. И расскажу всё. О домогательствах в Иваново. О шантаже здесь. И покажу этот пистолет. С одним патроном. Скажу, что вы пытались меня изнасиловать, и я защищалась. У вас связи? Прекрасно. У меня – доказательства отчаяния. И публичный скандал, в котором вас выставят не начальниками, а мразью. Кто вам поверит? Кто заступится за тех, кто травит мать больного ребёнка?

Она говорила быстро, чётко, как отчеканивая каждое слово. И видела, как её слова впиваются в них. Они привыкли к страху подчинённых, к интригам в тиши кабинетов. Они не привыкли к открытому, безумному бунту. К женщине с пистолетом и ничего не теряющим взглядом.

В дверь застучали. «Что там происходит? Открывайте!»

– Ничего! – крикнул Тариэл, не отрывая глаз от Эстер. – Разбили зеркало! Всё в порядке!

Он смотрел на неё, и в его глазах бушевала буря: ярость, унижение и… страх. Страх перед этим публичным позором, который она обещала. Его карьера, его репутация – всё это было хрупким карточным домиком, который мог рухнуть от одного громкого скандала.

– Ты понимаешь, что тебя за это посадят? – тихо сказал Зураб.

– Может быть, – кивнула Эстер. – Но вас – ошпарят кипятком, словно приблудных псов. И вы будете ползать по всем парткомам, пытаясь объяснить, как так вышло. Хотите попробовать? – В ее голосе звучала такая угроза, от которой воздух в номере буквально вибрировал.

Наступила тишина. Снаружи затихли. Видимо, поверили, что разбили зеркало. Музыка из магнитофона уже не играла.

– Хорошо, – наконец сказал Тариэл, и его голос был пустым, безжизненным. – Ты победила. Мы уедем. Забудь о нас.

– Не «забудь», – поправила его Эстер. – А «прости нас». И вы не просто уедете – вы исчезните. Навсегда. На веки вечные. – Она сглотнула тяжелый комок в горле. – И мне нужны от вас слова. В письменном виде. Пишите расписку, что вы отказываетесь от всех претензий и обязуетесь не вмешиваться в мою жизнь. Сейчас!

Зураб засмеялся – коротко, злобно.

– Ты и правда сошла с ума. Какая расписка?

– Та, – уже спокойно сказала Эстер, – которую я пришлю в партком, если вы нарушите слово. Пишите. На листке из вашего блокнота.

Они переглянулись. Видимо, прочли в глазах друг друга одно и то же: связываться с этой фурией сейчас – себе дороже. Тариэл, стиснув зубы, достал блокнот, оторвал листок и что-то быстро написал. Протянул ей. «В соответствии с результатами нашей беседы и обсуждения, все вопросы к Мильштейн Э.С. считаю исчерпанными. Я отказываюсь от всех претензий и обязуюсь не вмешиваться в ее семейную и личную жизнь. С ув., Т. Сулаквелидзе.

Она взяла листок, сунула в карман, не сводя с них глаз и не опуская пистолет.

– Теперь выйдите. Вместе со мной. И уезжайте. Сегодня же ночью.

Они нехотя подчинились. Втроем они вышли в коридор. Дежурная и несколько полупьяных постояльцев с любопытством глазели на них. Эстер шла между двумя мужчинами, держа сумку с пистолетом наготове. В лифте царило гробовое молчание.

Внизу, в фойе, Тариэл обернулся к ней. В его взгляде уже не было страха, только ледяная, смертельная ненависть.

– Это не конец, – прошептал он так, чтобы слышала только она. – У нас длинная память.

– И у меня тоже, – так же тихо ответила Эстер. – И теперь – ещё и доказательства.

Она вышла на мороз, наблюдая, как они садятся в чёрную «Волгу» и уезжают в ночь. Только когда фары скрылись за поворотом, её накрыла слабость. Ноги подкосились. Она прислонилась к ледяной стене гостиницы и задышала часто-часто, пытаясь прогнать подступающую тошноту и дрожь. Пистолет в сумке вдруг стал казаться неподъёмным.