Боги и демоны семьи Эренбург

Рафаэль Каносса

Боги и демоны семьи Эренбург

Часть 1. Там, где цветет полынь

Глава 1. Корни кориандра в полынной земле

Моисей Эренбург появился на свет в Ташкенте, в районе со странным, точно затянутым пылью веков названием – Кашгарка. Удивительно, но никто не знал, откуда оно взялось, это странное название. От Кашмира – загадочного края раджей и сикхов, который находился в Индии? Но до него было очень далеко, больше двух тысяч километров, к тому же – путь пролегал через Гималайские хребты, почти стратосферу… так высоко никто не смог бы забраться. Или, быть может, от афганского Кандагара? Об этом тоже поговаривали старики в чайхане – солидные, спокойные, умудренные жизнью, восседавшие в своих стеганых ватных халатах за расписанными пиалами с зеленым и черным чаем. Но это была лишь версия. Версия пригодная, рабочая – но никем не подтвержденная. Как и все остальные версии.

Так и осталась Кашгарка до самого конца непроясненной, таинственной – как туманность Андромеды или далекая звезда Альфа Центавра. С земли не увидеть, не ощутить, не потрогать. Тайна, какая она есть!

Но эта Кашгарка и не была его настоящая родина, хоть он и появился здесь на свет – а лишь временная остановка в долгом еврейском пути. Его родителей, Соломона Эренбурга и Софью Яковлевну, война, как щепки, выбросила сюда из горящего белорусского Гомеля в далеком и жутком сорок первом. Они притащились в теплушке, где от запаха сотен человеческих тел, страха и нестираных бинтов кружилась голова, и остались навсегда.

Возвращаться было некуда: дом сожгли, родственников убили, а на пепелище уже росла чужая, горькая полынь. Узбекистан принял их без восторга, но и без особой вражды – здесь у всех была своя боль, своя потеря.

Сначала было очень тяжело, потом стало еще тяжелее – так, что казалось, все, уже не выдержать – а потом все вдруг втянулись и привыкли. Да и то слово, война уже быстро шла к концу, с каждым месяцем – все быстрее, советские войска прошли пол-Европы и воевали уже на подступах к столице Германии, гордому Берлину – так что с продуктами стало чуть полегче. Аа это «чуть-чуть» и означало самое главное – жизнь. Тонкая грань между голодной смертью и жизнью расширилась, стала похожа на извилистую тропинку в горах, которую все же можно преодолеть, если глядеть себе под ноги и идти вперед, не спотыкаясь на кочках и не уставая – ну и ладно. Они и шли по ней…

Их Кашгарка – это был мир, сотканный из противоречий. Запах жареной баранины и пыли с бескрайних хлопковых полей. Крики муэдзина и тихий плач женщины за глиняной стеной. Горький полынный аромат, который пронизывал все, когда полынь зацветала и ее пыльца реяла в воздухе, словно лунная пыль – которая из-за низкой гравитации постоянно висит над поверхностью Селены, не падая вниз, на изрытые древними метеоритными кратерами равнины. И вечные драки во дворах, где выживал тот, кто крепче стоял на ногах и быстрее соображал. Маленький Моисей, щуплый и светлоглазый, непохожий на коренных жителей с их тёмными, как чёрная слива, узкими глазами, быстро усвоил закон улицы. Он научился драться не из злости, а из необходимости – отбиваться от хулиганов, деливших мир на «своих» и «чужих». Кулаки его были невелики, но удар – точен.

Однако внутри, за этой вынужденной броней, жила другая тяга – ненасытная, острая, как голод. Тяга к знаниям. От матери, бывшей учительницы, он унаследовал любовь к точности слова, от отца-бухгалтера – к магии цифр. Он глотал книги, как другие глотают плов, и видел в формулах и датах не сухие символы, а ключи к пониманию огромного, сложного мира, который так недружелюбно обходился с его семьёй.

Поступить в Текстильный институт в Ташкенте было для него не просто шагом в будущее, а прыжком через пропасть. Он вышел из пыльной Кашгарки в мир чистых линий чертежей, строгой логики механизмов и… странной, почти официальной интернациональности студенческого братства. Здесь ценили ум, а не происхождение.

Пять лет в институте тянулись долго, словно обоз, а пролетели – незаметно, когда пришло время получать диплом и расписываться за него в ректорате.

Моисей Эренбург сжимал заветную небольшую книжку в массивном тисненом синем коленкоре, не веря своим глазам. Свершилось. Пять долгих лет, зубрежка профильных предметов, и изучение невыносимых и непроизносимых – политической экономии Карла Маркса и Фридриха Энгельса, научного коммунизма, марксистско-ленинской философии… обязательные регулярные поездки в подшефный совхоз «Победа коммунизма» и сбор хлопка с обязательным отчетом через неумолимые весы – не наберешь нужного веса, не получишь ни зачета, ни допуска к экзамену… все это пролетело наконец, и осталось в прошлом. А он стал инженером.

Инженер – это звучало очень гордо. И по-еврейски. Евреи очень часто становились инженерами. Их природный ум, странная, не по годам, усидчивость, умение запоминать бесконечные цифры и ловко жонглировать ими в лабиринтах собственного мозга, а потом выбрасывать наружу в виде готовых конструкций и проектов и были основой и корнем инженерной профессии. Имена еврейских инженеров красовались на корешках учебников, которые ему приходилось зубрить и штудировать прилежнее, чем Библию средневековым монахам и теологам – «Сопромат» Раппопорта, «Конструкция линейных переходов» Гурфинкеля, «Основы теории механической динамики» сразу двух – Каца и Шаца.

Но для Моисея Эренбурга все это было впервые – у него самого в роду не было инженеров. Или он просто не знал о них, о всех своих славных предках… Так или иначе, лично он ощущал, что идет по этому пути первым. Было и страшно, и сладко одновременно.

А еще более удивительным было то, что получение инженерной специальности означало расставание с Кашгаркой, с Ташкентом, с Узбекистаном. Грозное и волшебное слово «распределение» означало переезд, перелет в новые, незнакомые края. Отказаться от распределения было невозможно – советское государство брало на учебу неоперившихся, желторотых птенцов, а когда они вырастали, распределяло их по гнездованиям и далеким краям, куда это требовалось в соответствии с хитроумными планами, рожавшимися в таинственных недрах Госплана. Это были правила игры, которые касались всех.

И когда пришло распределение – Иваново, город ткачей, – он принял его как должное. Новый этап. Новая точка на карте его личного исхода.

И все-таки в последние дни перед отъездом он, словно очарованный, бродил по улицам Кашгарки, испытывая странное, щемящее чувство – и полной грудью вдыхая здешний воздух и запахи. Словно стараясь навсегда впитать их, втянуть не только носом, но и словно втереть глубоко под собственную кожу – чтобы никогда не забыть, что бы ни случилось на его жизненном пути.

Моисей бродил по знакомым до боли с раннего детства улицам Кашгарки – снова и снова поражаясь их благородному очарованию бедности и шарма простоты и обшарпанности, вдыхал запахи урюка и абрикосов, которые зрели на ветвях, склонявшихся под их тяжестью почти до самой земли, а из дворов Кашгарки тянуло дымком от тандыров и шашлычных, от терпкого черного чая, который заваривался в глубоких фаянсовых пиалах, создавая неповторимый восточный колорит. Все это смешивалось с запахами свежевыстиранного белья, развешанного для просушки прямо во дворах, со свежим запахом миндаля и грецких орехов, которые поспевали на деревьях тут же, рядом с бельем – и от этого слегка кружилась голова.

Потом Моисей садился на троллейбус и ехал в центр – благо, его студенческий льготный проездной все еще действовал отведенные ему последние дни и часы. Троллейбус тащился мимо Старого города, с его глинобитными домами, которые никак не складывались в геометрически правильные, привычные глазу махалли – городские кварталы. Здесь каждый домик стоял словно особняком, даже если и лепился к почти такому же соседскому, и все дома были похожи на уличных собак, временно сбившихся в стаю ради доброй охоты или поживы, но сохранявших и независимость, и особливость, и свой собственный клочок территории. Над домиками возносилась в пронзительно-синее небо древняя мечеть Тилля-Шейх, рядом громоздилось медресе Кукельдаш, отражая солнечный свет своими небесно-голубыми изразцовыми куполами.

За Старым городом располагался почти священный в глазах многих узбеков Хазрати Имам – место расположения древних медресе и мечетей, центр религиозной жизни. Несмотря на все гонения и преследования, аресты и ссылки мулл, вера в сердцах людей не умерла – а у кого-то и вовсе сделалась еще сильнее. Несмотря на свою загруженность комсомольскими поручениями и общественной жизнью, многие пытливые юноши обращались к религии, изучали священные книги, постигали истоки веры своих предков.

Но базар Чор-су, к которому потом сворачивал троллейбус, олицетворял уже другой мир, другую сторону жизни Ташкента: это был настоящий рай для гурманов, над ним плыли дурманящие ароматы спелых дынь и сочащихся рубиновым соком гранатов, запахи самсы и лагманов, которые готовили тут же – как и плов, который на Чор-су был самым лучшим в городе. Рынок появился на этом месте более двух тысяч лет назад, это был целый огромный торговый город, который пережил все пертурбации, слом эпох, все мыслимые и немыслимые перемены, в которых жизни обычных людей трепетали, словно сухие листья на ветру – и сохранил свою суть, свою древнюю восточную душу и сладостные ароматы роскошного изобилия еды и вечного праздника. Моисей не раз вырывался сюда после напряженных занятий, чтобы отведать лагман и плов, разумеется, салат ачичук, и это было вкуснее, чем в знаменитом Доме плова на улице Катта Дархон.

Словно для того, чтобы успокоить его разбежавшиеся, разгоряченные мысли, возник огромный зеленый оазис, полный тишины и умиротворения – Парк культуры и отдыха имени Алишера Навои. Вонзались в небо пирамидальные тополя, похожие на удивительные живые ракеты, которые должны были в назначенный день и час оторваться от земли и начать бороздить небесные своды, тихо журчали сотни фонтанов, и нежный переливчатый говор их серебристых струй навевал покой и забвение. Раскидистые клены и ясени задумчиво отражались в воде озера Мантилак – искусственного, рукотворного, невиданного в этом пустынном регионе, а цветущие розы и лаванда струили свой тонкий неподдельный аромат, заставляя думать, будто ты не в городе, а в волшебном оазисе, который пришел прямо из древних узбекских сказаний.

Но и парк Алишера Навои заканчивался, не успевал за ритмичным бегом троллейбуса, и перед глазами Моисея Эренбурга вставала громада величественных правительственных зданий на Площади Ленина. И хотя само название «Ташкент» означало «Каменный город», и он всегда славился обилием больших каменных зданий, изысканных мечетей и минаретов, прежние эпохи не знали такого великолепия, такой мощи и величества его домов, какое появилось на площади Ленина в советскую эпоху. Это был тот самый «сталинский ампир», лучшие образцы которого, придуманные Иваном Жолтовским и Алексеем Щусевым, восходили к их итальянским предтечам, на которые молились эти советские архитекторы – фантастическим по красоте и размаху творениям Палладио, Бернини и Борромини. Над площадью доминировал Совет министров Узбекистана, воплощавший мощь и волю партии и безграничную силу народа.

А неподалеку словно парил в воздухе Большой театр имени Алишера Навои – еще одно творение Щусева, возведенное при участии сотен японских военнопленных, которые тяжким трудом под палящим солнцем Узбекистана искупали свою вину, заглаживали свое вероломство, покупали себе индульгенцию от грехов на будущее.

Троллейбус, рыча стальными внутренностями, повернул вправо, и перед очами Моисея вознеслась белоснежная громада Текстильного института – его кремль, его цитадель, его родная звезда, пять долгих лет пылавшая на небосклоне его судьбы. Он сошел на остановке, и асфальт под ногами был тверд, как отлитая в форму сталь его воли. Медленно, с достоинством воина, возвращающегося на поле былой славы, приближался он к зданию. Портал института зиял, как жерло плавильной печи, что навсегда переплавила юношу-мечтателя в инженера. Сколько пота и слез было пролито здесь за эти пять лет, пока он корпел над учебниками, вгрызался, словно зверь, в точные науки, извлекая из книг и учебников крупицы чистого, драгоценного знания – алмазы истины, что потом лягут в основу станков, тканей, мощи новых заводов и фабрик.

Стены эти помнили всё. Помнили слезы его ярости и триумфа, соленые, как морская пыль над штормовым Аралом, когда формулы, подобно взбунтовавшимся моторным валам, наконец вставали в стройное, гудящее созвучие в его мозгу. Помнили вручение долгожданного диплома, прощание с институтом, нетерпеливое ожидание будущего.

Распределение оказалось неожиданным и одновременно ожидаемым – Иваново, текстильная столица России. Это было невероятно далеко от Ташкента, от Кашгарки, где пыльные улицы пахли дыней и горячим кирпичом, где в сумерках гудел арык, и где каждое окно было знакомо. И в то же время – хорошо знакомо. За годы учебы Моисей изучил названия ведущих ткацких предприятий Иваново, назубок вызубрил их мощь, объемы производства, технические особенности, пока эти «Красная Талка» и «Яковлевская мануфактура» не стали ему ближе, чем названия родных махаллинских переулков. Он мог с закрытыми глазами нарисовать схему их цехов, как план собственной квартиры.

Но одно дело – зубрить знания на бумаге, и совсем иное – столкнуться с Иваново вживую. Бумага была молчалива. Она не рассказывала о цвете неба, которое, должно быть, совсем иное, низкое и влажное. Не говорила о запахе улиц, где, наверное, пахнет не специей и пылью, а дымом, бензином и сырой шерстью. Не шептала о характере людей, их сдержанных улыбках и прищуре, выработанном под постоянным, неярким светом.

Моисей с трудом представлял, что его ждет там, на далеком русском Севере, совсем незнакомом ему. Он мысленно примерял на себя эту жизнь, как неудобный, чужой пиджак. Утро. Не звон муэдзина, а гудок паровоза. Не чайная пиала в руках, а кружка с паром. Не пестрые халаты соседей, а серые плащи. Он не ведал, как вольется в рабочий коллектив, эти сплетенные годами совместного труда сообщества, где у каждого свое прочное, давно обжитое место. Как впишется в тамошний уклад – безусловно, совсем иной и непривычный ему, медлительный и основательный, с иным чувством юмора, с иной мерой доверия и отчужденности. Словно ему предстояло не просто переехать, а научиться дышать другим воздухом.

И от этого сжималось сердце и тяжелело в висках. Тоска была не острой, а тугой, глухой, как предчувствие долгой зимы. Он стоял у окна общежития, глядел на московские огни, уже чужие, временные, и думал о том, что все его пять лет упорного труда, все эти победы над интегралами и термодинамикой, были лишь долгой и сложной подготовкой к самому главному, самому трудному экзамену – экзамену на вхождение в жизнь. Чужую жизнь. И билет на этот экзамен был уже у него в кармане – с печатью и подписью, с одной-единственной судьбоносной строчкой: «г. Иваново».

***

Иваново встретило его серым небом, запахом крахмала с фабрик и бесконечными, как челнок станка, улицами с деревянными домами. «Город невест» – так говорили шутя, из-за преобладания женского труда на ткацких производствах. Для Моисея, выросшего в пестроте Востока, эта северная монотонность была пугающей. Он, привыкший к бою, тут вдруг стушевался. Девушки в цеху, на улицах, в общежитии – все они казались ему хрупкими, неземными существами из другой, непонятной жизни. Он боялся заговорить, боялся показаться навязчивым, боялся даже взгляда.

И тут он увидел Эстер.

Это случилось в библиотеке. Он искал справочник по наладке импортного оборудования, а она, сидя у окна, читала томик Пастернака. Свет падал на её профиль, на тёмные, уложенные в строгую, но изящную причёску волосы, на длинные ресницы. Она не была красавицей в общепринятом смысле. В ней была иная красота – одухотворённая, сосредоточенная, с лёгкой грустинкой в уголках губ. Он узнал в ней свою. Узнал по этому особому, внимательному взгляду, по едва уловимой осторожности в движениях, выдававшей человека, который всегда помнит, кто он и откуда.

Эстер Мильштейн была учительницей русского языка и литературы в средней школе на улице Декабристов. Дочь ленинградских интеллигентов, чудом пережившая блокаду и оказавшаяся в Иваново по воле тех же безумных вихрей истории, что и он. Они разговорились о книгах. Оказалось, она обожает Цветаеву, а он, к её удивлению, мог цитировать на память отрывки из «Поэмы конца». Это было не показное, а глубокое, выстраданное знание. За словом потянулось слово. Он, обычно такой сдержанный, говорил с ней о самом сокровенном – о Кашгарке, о страхе перед дракой, о древнем ташкентском базаре Чор-су, о том, как видел впервые море – направляясь сюда, на север России – и оно показалось ему слезами всей земли.

Ухаживал он долго, робко, по-мальчишески трогательно. Носил ей книги, которые было не достать, встречал после школы, провожал под руку по скользким ивановским тротуарам. Она сомневалась. Он был другим – не из её круга, с южным акцентом, с грубоватыми, рабочими руками. Но в его преданности, в этой тихой, неотступной силе, было что-то незыблемое. Как скала. И когда он, наконец, опустился перед ней на одно колено (не в романтическом парке, а в её крошечной коммунальной кухне, пахнущей капустой и керосинкой) и сказал, запинаясь: «Эстер, я буду тебя беречь. Всю жизнь», – она положила свою тонкую, холодную руку на его затылок и кивнула. Словно не невеста, а союзница в битве, принимающая присягу.

***

Брак их стал тихой гаванью. Они сняли комнату в деревянном доме, завели котёнка, по вечерам читали вслух. Родился Артём – крепкий, шумный мальчик с глазами отца. Потом Элина – хрупкая, задумчивая девочка, точная копия матери в детстве. Моисей поднялся по служебной лестнице, стал начальником смены. Эстер любили в школе. Казалось, жизнь, наконец, распрямилась, как хорошо отглаженное полотно.

И тут в школу пришёл новый директор. Тариэл Сулаквелидзе.

Он вошёл в тесный школьный коллектив не как человек, а как особенное явление. Даже не вошел, а, скорее, снизошел… Спустился с какой-то высоты, недосягаемой для других. Отличник народного образования, с гордой осанкой, в безукоризненно сидящем темном костюме, с густыми, чёрными, как крыло ворона, волосами и властным взглядом. Его прошлое в Кутаиси было окутано туманом – говорили и о конфликтах, но и о серьезных связях, о чём-то тёмном, что заставило его резко перебраться в русскую глубинку – но связи все-таки спасли, не дали утонуть. Вроде бы помог ему брат Зураб, шофер третьего секретаря ЦК Грузии. В системе, где всё решали связи, эта должность была не шофёрской, а почти магической. Она открывала двери. Все это знали, принимали, как должное, не протестовали. С одной стороны – себе дороже, с другой – каждый мечтал когда-то обзавестись похожими связями…

Тариэл увидел Эстер впервые на педсовете. И отчего-то потерял голову. Он был опытный мужчина – даже чересчур опытный. С юношества падкий, жадный до женского пола, кого только он не затаскивал в свою роскошную постель на втором этаже номенклатурной «сталинки» в Кутаиси… В основном то были продавщицы и крестьянки, но попалась и одна настоящая грузинская княжна, и одна ассирийка, которая утверждала, что принадлежит к древнему шахскому роду из Персии – сомнительно, но Тариэл не стал спорить. Были русские, армянки, татарки, снова грузинки.

Но в этой строгой, интеллигентной еврейской женщине, в её сдержанности, в глубине её тёмных глаз, он увидел не просто объект желания. Увидел вызов. Покорение такой женщины казалось ему актом утверждения собственной власти, доказательством своей силы, которая простирается дальше школьных стен.

Сначала были знаки внимания: приглашения в кабинет «для беседы», комплименты, цветы, которые она молча оставляла в учительской. Потом – намёки, тяжёлые, двусмысленные взгляды. Эстер отмалчивалась, избегала, пряталась за спины коллег. Тогда началось давление. Мелкие, но унизительные придирки: к оформлению журналов, к методике преподавания, к «недостаточно патриотичному» подбору стихов для внеклассного чтения. Он вызывал её на ковёр, и его голос, бархатный и ядовитый, как змеиное шипение, заполнял кабинет: «Эстер Соломоновна, вы не понимаете… здесь, в российской глубинке, нужен иной подход. Вы, интеллигенты, всегда витаете в облаках. Пора спуститься на землю. Или… вам помочь?

Она приходила домой серая, почти прозрачная от унижения и страха. Моисей видел это. Сначала пытался говорить: «Пожалуюсь в гороно!». Но Эстер только качала головой: «У него везде связи, Мотик. Только хуже сделаешь». Угроза висела в воздухе, липкая и неотвратимая. Это был не просто домогатель. Это был хозяин положения, который методично, как палач, закручивал гайки.

Однажды он задержал её после уроков допоздна. Кабинет был пуст. Он подошёл слишком близко, и от него пахло дорогим коньяком и мужской агрессией. «Ты такая холодная, Эстер, – прошептал он. – Как снег на этих ваших северных горах. Но я снег растоплю. У меня горячая кровь. И я всегда получаю то, что хочу».

Она вырвалась и прибежала домой, вся дрожа, как в лихорадке. В ту ночь они не спали. Сидели на кухне, и Моисей, глядя на её искажённое страхом лицо, впервые за много лет почувствовал себя не защитником, а загнанным зверем. Бороться с системой, в которую вписан Сулаквелидзе, было бесполезно. Оставалось одно – бежать.

– Куда?! – спросила она, безнадёжно.

Моисей посмотрел на карту СССР, висевшую на стене. Его взгляд скользнул на восток, за Урал. Туда, где на бескрайних болотах Западной Сибири открыли «большую нефть». Туда, где строили город будущего – Сургут. Там нужны были сильные руки и светлые головы. Там не было места старым связям и мелким пакостям провинциального сатрапа. Там был новый фронт, где ценили дело, а не интриги.

– В Сургут, – твёрдо сказал он.

Это было не переселение. Это было бегство. Исход. Снова, как когда-то его родители, они собирали немудрёный скарб в чемоданы. Продали что могли. Прощание было горьким. Коллеги Эстер плакали, Артём, уже школьник, злился и ломал игрушки, маленькая Элина цеплялась за мамину юбку, не понимая, куда и зачем.

Поезд на восток увозил их в неизвестность. Моисей смотрел в окно на мелькающие берёзы, потом на бескрайнюю тайгу, и сжимал руку Эстер. Она прижалась к его плечу, и в её глазах, помимо страха и усталости, появилась искра – искра надежды. Они плыли сквозь континент, как плыли их предки сквозь века и страны, гонимые и несломленные, держась друг за друга – их последний и самый надёжный оплот.

Глава 2. Сургут – город на костях

Поезд шёл долго, словно пересекал не просто страну, а несколько эпох. За Уралом кончилась привычная, обжитая Россия с её полями, перелесками и покосившимися деревеньками. Началась Сибирь. Сначала – бесконечная тайга, тёмно-зелёная, почти чёрная стена, подступающая к самым насыпям. Потом – болота, бескрайние, тоскливые, с чахлыми лиственницами и зыбкими огоньками блуждающих огней в ночи. Воздух за окном стал другим – влажным, студёным, пахнущим хвоей, тростником и чем-то древним, торфяным. Артём прилип к стеклу, тыча пальцем в мелькающих лосей. Элина спала, уткнувшись в колени матери. Эстер смотрела в одну точку, её лицо было маской отрешённости. Только пальцы, судорожно переплетённые с пальцами Моисея, выдавали внутреннее напряжение.

А Моисей смотрел и думал. Думал о том, как похож этот путь на всю их историю – изгнание в неизвестность. Но если его родители бежали от войны, то он бежал от мелкой, удушающей подлости. И от этой мысли становилось и горько, и стыдно. Он – мужчина, кормилец, должен был защитить, а вместо этого увёз семью на край света. «Я найду для нас место, – мысленно клялся он, глядя на затылок спящей дочери. – Мы устроимся. Здесь нас никто не тронет».

Сургут встретил их не городом, а стройкой, гигантской и хаотичной, выросшей посреди таёжного безмолвия. Вокзал – деревянный барак. Улицы – направления, протоптанные в грязи между горбами промёрзшей земли, утыканные вагончиками-бочками, щитовыми домиками и приземистыми пятиэтажками, похожими на крепости. Воздух гудел от рёва бульдозеров, стука свай и тяжёлого дыхания дизелей. И над всем этим – невероятное, пронзительно-синее небо, кажущееся выше и холоднее, чем где-либо ещё.

Первые дни были адом. Прописка, очередь на жильё, временное общежитие на восемь семей в одной комнате, разделённой простынями. Запах сырости, махорки и дешёвого одеколона. Но Моисей не сломался. В нём проснулась кашгарская цепкость. Он прошёл комиссию на нефтегазовом управлении и, к своему удивлению, был принят не просто инженером, а старшим инженером по охране труда. Здесь, на ударной комсомольской стройке, его дотошность, умение читать чертежи и врождённая осторожность оказались нужны как воздух. Люди гибли часто: то свая рухнет, то техника провалится в болото, то газ…