Ненормально нормальный

На участках в основном высаживались: картофель, помидоры, свекла, морковь, лук, капуста. Позже пошли баклажаны. Местная поселковая администрация выставляла сторожа и предоставляла мираба для регуляции полива. В течение лета работники издательства из города должны были выезжать самостоятельно с Саяхата до Жаналыка. Надо было идти через поселок, а потом по пыльным степным дорогам полтора-два километра до поля. Просить мираба, чтобы отвел воду на конкретный участок. А, осенью издательство довозило урожай до места жительства. И все хранили его в подполах и подвалах. Хватало до следующего лета.

PARANOID FOREVER!

Почему Параноид? Да потому, что Блэк Саббат (смотрите песню Параноид в Wikipedia) и Оззи Осборн! Начало 70х! Тогда уже не так активно можно было нарваться на бесплатную «подстрижку» от дружинников. До этой эпохи, в конце 60х, моего двоюродного брата поймали бравые дружинники с ментами в парке «28 гвардейцев-панфиловцев» и под составление протокола подстригли его тупыми ножницами лесенкой. Тогда такие акции были регулярными.

А в 70х сия практика перешла в спорадический режим, а затем пошла и на убыль вовсе. Кстати, дружинники это были такие совейские скинхеды – красные молодчики, светло-рубашечники с закатанными рукавами. Но это было давно. Еще до моего рождения. В 1973м я родился. И в этом же году появился «Paranoid». Не тот, что у Black Sabbath, а алматинский. В том году построили первый дом – базис района – пятиэтажную панельку №32 (хотя т.н. «офицерские» на районе уже стояли). И туда въехали люди. Как следствие, появилась, казалось бы, ничем не отличающаяся от совейского прогрессивного уклада локация.

Кто-то с новопостроенного по типу Черемушек района служил в Германии (71-72й) и к новоселью дембельнулся и привез оттуда винил. И понеслась. Это стало триггером-вирусом и очень стойким для появившегося локального сообщества. Если бы раньше все с данной локации могли бы при соответствующем внимании партийной номенклатуры стать светло-рубашечниками дружинниками, то, по-моему, Paranoid – песня на диске, изменила атмосферу своим звучанием.

По воспоминаниям лиц, которые уже покинули нас, в первую же неделю Женя-бугай на учредительной попойке молодежи достал где-то баллончик с черной краской и написал на западном торце под окнами Саньки-инвалида, нахала и Коли (братья) – Paranoid. Районовские меломаны, имеющие возможность доставать бобины тиражировали диск и заслушивались другими новыми веяниями британской и американской рок-музыки.

По рассказам очевидцев детишки, мОлодежь и пОдростки не были красными, а становились на этом районе созданиями с химерическим разумом – не в пользу созидания социалистических идеалов. Paranoid, будучи абракадаброй по типу той, которая звучала в фантастическом рассказе «Белая трость калибра 7,62» Онджея Неффа, заметно обращал на себя внимание. Трехмерная действительность пятиэтажек вкупе со смысловым вирусом стали контекстуальным признаком смысловой среды. Это позволяло тиражировать некое расширение пространства смыслов. Люди, переезжающие позже на район, и я тому пример (переезд случился в 1981 году), вливались в среду над-смыслов того Paranoid. Не все было гладко, но смыслового пространства для маневров было значительно больше, чем в двумерном Алма-Ата.

Оззи был магом! Да и, стоит признать по прошествии нескольких десятков лет, те, кто его записывал и «создавал» далеко не просто были исполнителями своих рутинных обязанностей. По всей вероятности, маги и синоптики держали волну в нужном контексте, не упуская возможности вложить в «продукт» то, что направленно на расшатывание устоев непоколебимого антагониста – СССР.

К 1973 году песня Параноид существовала уже третий год. Эта годовщина отразилась на мраморной крошке панельного дома. Потом такая же надпись была нанесена на восточный торец того же 32го дома. Потом создатели-планировщики этой «Вселенной-26» построили 47-й дом. Затем №32А. За ним №47А (мой). Далее №32Б. Потом кооперативный. И в завершение запечатали «Paranoid-city» угловым домом с так трансагентством, ставшим позднее Азия Дауысы. Сейчас там на первом этаже с фронтальной стороны студенческая столовка с претензиями на оригинальность.

Все мы учились в 21-й. Вытащить на поверхность воспоминания очевидцев для местных особого труда не составляет. По воспоминаниям стариков (в смысле старших поколений), в первые год-полтора умы и сердца были полны безбашенного настроения – собрать ватагу и пойти нашуметь с гопстопом в Горном или на Кирпаках. Но потом приходилось сваливать на Веснари, чтобы отвести ответные толпы от района, чтобы всех во дворе не потоптали. Поначалу все сваливали на район и рассасывались по квартирам. Горновские прибегали, не видя на ком оторваться, ломали костыли Саньке-инвалиду. Так происходило несколько раз. Пока эта информация не дошла до одного из авторитетов-смотрящих приставленного к тому совхозному молодежно-подростковому комьюнити. Он привел толпу на Параноид и построил горновских перед Санькой и попросил того показать, кто ломал костыли. Беспредельщики были наказаны публично и по-серьезному.

С Коктемом общий язык нашелся довольно-таки быстро. Хотя и потом залетным параноидоским «варягам», купающимся на Галерее или на нижних каскадах и, умудряющихся войти в конфликт с местной коктемовской ровней, а также вытянуть их раз-на-раз приходилось после победы сваливать. Разумеется, за победой следовал созыв потерпевшими своих старших братьев. Большинство параноидовских того периода занимались различными видами спорта, и физическая подготовка компенсировала малочисленность. Во дворе заливалась коробка, а летом каждый вечер футбол во дворе старой 21-й школы. Частенько делались вылазки покупаться на котлован Весновки и дальше в сады, где часто приходилось показывать свою прыть, убегая от жестоких объездчиков с камчей.

С Коктемом Параноид ходил на Кизы (район внешне почти такой же, как Камден Таун или Кентиш Таун в Лондоне), что было весьма безрассудно. Потому что Кизы оказались гораздо страшнее, массивнее и организованнее чем Горный. С Коктемом эмоциональная совместимость еще была и из-за сходного форматирования – у нас и у них были панельные дома, у нас и у них общие сферы и общие школы. Хотя, даже один какой-нибудь из триады Коктемов был вдвое-трое больше Параноида и по численности, и по масштабам территории и возводимых на ней домов. Собирательно мы их называли просто – Коктем, без идентификации по номерам.

Название для района Параноид закрепилось еще и потому, что представителями нашей локации совершались сумасшедшие поступки и вылазки, которые вызывали реакцию – представители других районов крутили либо пальцем либо всей ладонью у виска. Район всегда славился своими рукодельцами, которые изготавливали огнестрельное оружие и взрывчатку, а потом ее испытывали на пустырях за Весновкой в зарослях еще возводимого комплекса КазГУ. Не в сравнение с тем же Коктемом, параноидовские всегда оставались живыми после своих проделок и экспериментов. А вот в Коктеме по резонансным случаям были реальные массовые жертвы от кислородного противогаза.

Школа №21 была восьмилеткой потом ее выпускники доучивались до 1987 года в 23-й, в 92-й, в 51-й. Это обеспечивало хороший контакт с различными близлежащими районами. Многие с центров, через Параноид, получали контакты с ямами Кирпака и даже Горного, не говоря уже о том, что на район со всего города приезжали пацаны «проварить повидло» или купить его на Кирпаке или в других прилегающих районах.

Прошло много лет. Уже нет никакого «цемента» кроме воспоминаний и шлагбаумов для въезда на район. Ушел в мир иной Оззи Осборн – покоя ему кумир во всех мирах. Разные вехи людских судеб привязаны к этой локации. Здесь обитали и уживались разные аватары. Однако, оригинальность названия и особая алматинская ментальная аутентичность обитателей закрепили за районом и его публикой если не статус deep state, то – контекст живого среза настоящей автономной жизни обособленного коммьюнити и поколений. Даже 21я школа считалась параноидовской, не смотря на то, что в ней училось много с Веснарей, Коктема, Бухенвальда и Кирпаков.

Спасибо Оззи Осборну за право говорить, – «Я с Paranoid». Это мой порт приписки.

СЛОВО ПАЦАНА

и неслучайные случайности в долгой гибридной войне

Любому алматинскому автохтону известно, что реплику «Даю слово пацана!», посредствам которой дается клятва, всегда можно было скороговоркой переиначить, как «Даю сНова пацана!», что трикстерски освобождало от обязательств. А заявление «Отвечаю!» все также можно было так же заменить на «отМечаю!». Это были – небольшие алматинские штрихи, но, в них скрывались глубокие мотивы контрапунктов к т.н. пацанской субкультурной романтике, коды которой, как оказалось, тленны и отнюдь не универсальны, хотя и ностальгически волнуют.

В связи с появлением российского сериала «Слово пацана» о подростковых группировках Казани конца 1980-х, Русская служба BBC, отметила, что это конъюнктурное детище российского режиссера Жоры Крыжовникова по одноименной книге Роберта Гареева на момент выхода било все рекорды популярности и подталкивало подростков России копировать манеру речи и стиль героев сериала. В пику этому инфоповоду региональные российские власти, на плечи которых со всеми вытекающими последствиями выпал этот «продукт», стали призывать запретить его демонстрацию за «романтизацию бандитизма». Все ли так очевидно и насколько проявляются степени гротеска ситуации, абстрагируясь от продюсирования, можно проследить лишь, анализируя схожие социальные аспекты и обстоятельства появления подобных «концептов» на примере Казахстана в ретроспективе и через призмы над-контекстных обстоятельств.

Афганская война и принятый гамбит в Алма-Ате

Не углубляясь в вековые причины противостояния «Great Game» (Большая Игра, см. Питер Хопкирк, «Great Game»), а также наплывы и откаты двух великих держав с переменным успехом на Афганистан и вытекание из него, можно сказать, что война СССР в этой горной стране к концу 1986 года была уже проиграна. Кроме этого, инициированный Советским Союзом конфликт, потенциально мог превратиться в ответный блиц-крик потенциальных противников, с учетом операций в глубоком тылу. Такой статус, в отличие от приграничных Таджикистана, Узбекистана, Туркменистана и в некоторой степени Кыргызстана, в регионе имел лишь Казахстан, и, в частности, город-миллионник – Алма-Ата.

Мы жили в тылу, и лишь солдаты и офицеры в местных госпиталях и санаториях понимали реальные обстоятельства происходящего где-то там далеко за горизонтом с бесчисленными перевалами. В подавляющем своем большинстве воины интернационалисты не были алматинцами, а контакт с местными жителями по понятным причинам был ограничен из-за ограниченного выхода пациентов из госпиталей и высоких заборов. Поэтому, мы не понимали, что происходит там, и как это связано с рядом событий тут.

13 ноября 1986 года на заседании Политбюро ЦК КПСС Михаил Горбачев заявил: «К настоящему времени мы уже шесть лет воюем в Афганистане. Если мы не изменим подходы, мы будем воевать там еще 20 или 30 лет. Мы должны в кратчайшие сроки положить этому конец». Из широкой общественности мало кто тогда представлял и понимал грядущие последствия наметившихся подвижек.

Советской партийной верхушкой и советским генералитетом, в расчёте на афганских товарищей, планировалось и ожидалось, что такой выход из кризисного положения поспособствует сокращению военных и параллельных расходов, связанных с этой колеей, в которой увязла неповоротливая советская машина. На это давили условия неблагоприятной для СССР глобальной экономической ситуации и возрастающего внутреннего дефицита ТНП. На момент принятия решения это было очевидным фиаско. И, такое поражение создало не только советский аналог «вьетнамского синдрома», со всем перечнем сопутствующих обстоятельств, но и грозило дестабилизацией в «подбрюшье», каким для Советского Союза в то время были в целом Средняя Азия и Казахстан в частности.

Теоретически, как и при любом другом отступлении, существовала опасность проникновения диверсионных групп, подготовленных вероятными противниками в этот обширный регион на плечах или под видом выводимого советского интернационального контингента. Даже после многих лет такую катастрофу никто не озвучивает, т.к. это может породить шлейф последовательных выводов о текущем положении. Однако тогда опыт диверсионной борьбы со спецподразделениями Вермахта и СС периода в WWII красноречиво доказывал высокую вероятность такой опасности в Средней Азии.

Если расспросить таджиков о том периоде, то станет ясно, что «фестиваль» был в настрое у многих из числа аборигенов там. Оружия было много, да и, граница становилась все больше решетом. На этом фоне студенческие выступления в середине декабря 1986 года в Алматы были восприняты с полной серьезностью, о чем свидетельствовало привлечение армейских подразделений, а также спецуры внутренних войск из других регионов СССР на подавление волнений. Традиционно и по сей день то жесткое подавление мотивируется едва начавшейся перестройкой и сильными прежними устоями. Однако более широкий взгляд говорит о другом контексте.

С 16 декабря 1986 года по периметру площади имени Брежнева в Алма-Ата (нынешняя Площадь Республики в Алматы) в те дни стояла военная техника общевойскового назначения. С тех дней и, в течение последующих пары-трех месяцев, у телевизионного аппаратного комплекса КазТелеРадио располагались машины радиоперехвата, а также кунги с генераторами автономного электро-обеспечения со всем обслуживающим персоналом на случаи радио-диверсий и несанкционированных радиоконтактов зарубежной резидентуры.

Были ли те волнения спровоцированы эмиссарами из контекста «Большой Игры» и Холодной Войны как ее наследницы в регионе, или, это было всего лишь параллельное совпадение с наслоением столкновений внутри-казахстанских амбиций элит с кремлевскими вожделениями – отдельный повод для углубленных исследователей архивов КГБ и МВД СССР, MI6 и CIA.

Возможные интервьюеры членов «Комиссии Президиума Верховного Совета Казахской ССР по окончательной оценке обстоятельств, связанных с событиями в городе Алма-Ата 17-18 декабря 1986 года» потенциально могут развить эту тему, если удастся их найти и разговорить. Однако пример долгосрочных опросов фигурантов политической арены на примере фильма «Хроника необъявленной демонстрации» показал, что правду вытащить на поверхность почти невозможно. Как говорится, этих нет, а те уже далече. Маловероятны также утечки от здравствующих ныне бывших партийных функционеров или сотрудников КГБ СССР и их казахстанских коллег, которым оглашаемое наличие «заговора» или «измены» спутают все их карты и смыслы, а также наложит нестираемое пятно на их и потомственную репутацию навсегда. Самым младшим из тех, кто мог иметь доступ к секретным материалам сейчас уже за 70. А в архивы «нырнуть» – перспектива маловероятная.

Раскрытие такой глубокой тайны поменяет всю принципиальную подоплеку того исторического обстоятельства, превратив его в сокрытый системный крах и «принятый гамбит», в котором простые и не простые люди были использованы, как пешки игроками, руководствующимися лишь своими узколобыми умозаключениями. По поводу самого вопроса о причинах событий того декабря и всей последовавшей за ним отечественной истории Асия Байгожина (режиссер документального фильма «Хроника необъявленной демонстрации») в одном из интервью, отметила: «Оказалось, что можно жить в Казахстане, не скидывая груз ответственности с себя». И, как следствие, недосягаемые глубины так и останутся таковыми впредь. А марионетки и пожертвованные пешки могут никогда не начать сопоставлять факты.

Бенефис спецкора Евгении Доцук в 1987 году

Более 36 лет назад в казахстанской молодежной газете «Ленинская Смена» вышла в общереспубликанский тираж статья «Пацаны» от Евгении Доцук. И, сразу же этот материал стал спусковым крючком по факту отмашки или руководством к действию для широких масс молодежи, которые до этого не видели явных контуров и оформленных критериев этого субкультурного вектора. Конечно же, пацаны, как страта, фигуранты социальных процессов и маркеры возрастных групп молодежи были и до Доцук, но, формальную инициацию, как институционального явления они прошли именно после огласки, выйдя из тьмы невнимания к себе и формального небытия.

Консервативные кондовые советские круги в Казахстане узрели тогда в повествовании асоциальный контекст по популяризации негативного явления. Другого от них никто и не ожидал, зная репрессивную направленность их хода мысли по устранению всего, что мешало коммунистической морали. В других же случаях, кто-то сразу же клеил статье бирку как легендарному и эпохальному контенту. Ведь, пресса тогда была единственным рупором, доводящим генеральную линию до народа. А, следовательно, все видели в этом формализацию социального явления. Которого не было в СССР, как в случае и с проституцией, и с наркоманией.

Сторонники инициированных к тому времени ветров перемен, перестройки, гласности, бригадного подряда, свободы совести и прочих озвученных с 1985 года веяний, видели в «Пацанах» актуальную правду-матку, не понимая лейтмотивов и многомерности происходящего на перспективу. В этих откровениях советская про-либеральная публика, ощущая себя локомотивом перемен и несущаяся по инерции, подталкиваемая иными рычагами, вдохнула бриз свободы слова. Эта массовая прослойка приняла на веру социальный ориентир для откровений, фокусирующихся на застоявшихся проблемах, которые тромбами мешали переходу к народовластию и улучшению социальной жизни в советской стране. И, эта клака с ее клакёрами возрадовалась поддакиванием, киванием головой, улыбками от уха до уха в ожиданиях грядущих благ. Искренне. Несмотря на консерваторов.

Тональность и направленность повествования Евгении Доцук содействовала обнаружению ключевых упущений в молодежной политике и недоработок соответствующих государственных структур. Невидимым жгучим упреком букет социальной подростковой катастрофы в отдельно взятом советском городе, а как следствие и во всей Казахской ССР, хлестал все институты, ответственные за будущее поколение строителей социализма и подотчетные перед партией и правительством СССР. Консервативным кругам это не могло понравится. Но паровоз уже несло.

Еще более глубокой интенцией, доступной только для умевших тогда читать между строк, виделся запрос на соответствующее выделение масштабных ассигнований по расширению программ и проектов для углубленной работы с молодежью в Казахской Советской Социалистической Республике. Естественно, Доцук, как журналист газеты, пусть и в статусе спецкора, не могла самолично скреативить эту интенцию. По всей вероятности, это было заделом более искушенных партийных функционеров-конъюнктурщиков из местных высших коммунистов и их «небожителей» из Центра. Вероятно, они видели завидную перспективу по освоению бюджетных средств. И, опосредованно на низовом уровне – через редактора «Ленинской Смены» и его кураторов бойкую Доцук подтолкнули к дизайну информационного ландшафта.

Вели ли нити интриги к кому-то из команды товарища Колбина, бывшего одним из ключевых фигурантов событий декабря 1986 года в Алма-Ата, к комсомольцам из центра, либо к кому-то из казахстанского филиала Второго управления КГБ СССР, уже трудно установить с полной уверенностью. Но, будущим исследователям стоит попытаться это выяснить.

Многие и по сей день считают статью «Пацаны» от Доцук – ярким откровением того периода, в котором был описан альтернативный социальный уклад жизни в городе Алма-Ата, как хулиганского болота. Стоит отметить сразу, подавляющее большинство реальных пацанов не дожило до настоящей эпохи, закончив свой путь в тюрьмах, спившись или потухших навсегда на игле. А, мемориальная популяризация и легендирование от около-пацанских кругов, по всей вероятности, что-то из области – «я видел Ленина живым!». Постольку поскольку, никто глубоко вовлеченный во все прелести реального пацанского уклада не способен был осилить все те вызовы и маятники последних сорока лет в режиме «по-пацански и на все 100!».

Если «стопудовые» и дожили, то с последней стадией туберкулеза или перманентно положения «под дамокловым мечем» в опасности сорваться опять в омут манящего прамедола, банального «повидла» (ханки) или «пудры» (героина). Все остальные – это, конъюнктурщики, мажоры, симулянты и сторонние наблюдатели, выбравшие своевременно для себя иные альтернативы, обошедшие омуты в формате «light», но отчаянно доказывающие и по сей день, что они – пацаны из тех реальных, отчаянных, бескомпромиссных и зачастую беззастенчиво подлых согласно закона жанра.

Автор статьи «Пацаны», со слов ею интервьюируемых персонажей, рисовала тогда в начале 1987 года устойчивую связь дворовых ватаг с контингентом из мест лишения свободы. Разумеется, доступ к таким разговорчивым «девушка из высшего общества» не могла бы получить без четкой координации соответствующими органами и их кураторами. Признательные откровения от респондентов представляли ошарашенной публике культ поклонения перед криминальными авторитетами, которым пацаны собирали «грев» – материальную поддержку в тюрьмы и лагеря. «Партизанская» стойкость пацанских подпольщиков рисовалась в статье на принципах отказа от доносительства, неотступности от пацанского сообщества, бесстрашия перед превосходящими силами конкурентов, через кодекс чести и солидарности. Такая канва, не смотря на общее социальное фиаско социалистичекой системы и структурную несостоятельность органов ответственных за молодежную политику и, как следствие, за весь социальный сектор, создавала романтический флер пацанскому феномену в Алма-Ата.

Сразу же после выхода в свет статьи мифодизайн по этой теме взорвался и стал зашкаливать. Появился модный повод для бравады и самоидентификации в молодежных средах. Только что вышедшие из под сводов дворцов пионеров дети, ознакомившиеся по средствам старших декламаторов с концептом пацанской этики, позабыли о своем собственном опыте социализации и наработках и влились в унифицированную Доцук пацанскую инфосферу.

От 11 до 18 лет с 1987 года все веерно стали более рьяно себя ощущать инициированными в пацанскую смысловую и этическую Ойкумену, не смотря на то, что и сезонные веяния на районах, и войны пацанов, да и, воспоминания их родителей с Дерибаса, Тастака, Смычки, Малой Станицы или Татарки (старые неформальные алматинские районы) существовали задолго до рождения автора статьи. Но, геометрическая прогрессия она – такая геометрическая! Параллель можно провести лишь с дореволюционными урками, которыми в однажды в совейской стране стало немодно быть, отдавая предпочтение воровским понятиям-кодексам.

Если задолго до статьи, в широких кругах «пацан штаны на лямках» означал – смешного салагу мужского пола, то с момента ее выхода это стихийно все больше стало походить на статус социальной принадлежности к феноменальному явлению с дифференциацией по принадлежности к конкретной локации. Если раньше на эту разницу широкие массы алматинских мальчиков (за исключением завсегдатаев детской комнаты милиции) не обращали особого внимания, то, после Доцук это стало вызовом и обязанностью. Началась взрывная мобилизация!

От третьеклашек до школьников старших классов все стали пацанами. Даже самые домоседы-ботаники приобщились к этому явлению. И, называться собирательно «ребятами», «юношами» и тем более «мужиками» уже стало вдруг не комильфо. Даже шутки на этот счет грозили перерасти в потасовки за доказанный статус пацана с конкретного района.

Не увиденная подмена смысла

Статья «Пацаны» вышла 10 февраля 1987 года, буквально через 55 дней после декабрьских студенческих протестов в советском Алма-Ата. В ней через призму проблемного анализа на суд читателям была вынесена стихийная карта Алма-Аты, поделенная между неформальными молодежными группировками.

Case substitution (смена контекста или подмена понятий), как технология в дебатировании по американскому или британскому формату буквально подразумевает – подмену тем в заявлении-декларации или контраргументах. В контексте активно развернутой пост-декабрьской риторики по расширению охвата казахстанской молодежи вниманием формальных организаций (Комсомол, профсоюзы, музыкальные объединения, спортивные секции, пресса, горячие лини и службы телефонов доверия, органы внутренних дел и контразведки), глубинные причины кризиса были подменены видимостью и суетой с выделением финансовых средств и расширением инфраструктуры заведомо тщетного очковтирательства и кампанейщины. Заявляемая активность по факту была направлена на лояльную советскому политическому строю городскую молодежь, а не на казахских студентов с учетом их быта, потребностей и убогих социальных лифтов.

«Ленинская Смена» на тот момент была главной центральной газетой для казахстанской социалистически ориентированной и сочувствующей молодежи, а также основным идеологическим рупором для юношества в республике. В этом печатном органе казахстанского комсомола были воспитаны практически все ключевые и яркие работники информационного фронта Казахстана, немалое количество из которых и по сей день являются заметными игроками на медийном поле в суверенном Казахстане. Масштаб «Ленсмены» был огромен не только потому, что в самом названии газеты заключался ведущий идеологический статус, но и еще оттого, что равновесных альтернатив ей в советском казахстанском контексте тогда не подразумевалось. Лишь немногим позже, когда выделенные ассигнования начали пилить во всю, была сотворена на «золотой коленке» газета «Горизонт» – единственная в СССР студенческая газета с республиканским статусом.