Взломай сердце поджигателя

Когда ванна готова, я наконец-то забираюсь в неё, медленно погружаясь. Горячая вода касается моей кожи. Каждая мышца в теле почти моментально расслабляется. Закрываю глаза, давая себе время просто насладиться этим.

Это настоящее блаженство. Вода обнимает меня, и с каждым вдохом я ощущаю, как тепло проникает глубже. Все волнения и тревоги будто испарились, оставляя только спокойствие.

Выйдя из ванной комнаты, окутанная облаком тепла и свежести, я на мгновение останавливаюсь. Вода смыла всё напряжение вечера и ночи. Всё, чего сейчас хочется, – это чего-то уютного: может, горячего чая и легкого перекуса, чтобы завершить этот вечер.

Выхожу из комнаты и медленно спускаюсь по лестнице. На кухне, как всегда, царит полумрак – только тусклый свет от плиты освещает комнату. Чувствую запах чая, который мысленно начала заваривать. Однако стоило мне войти в кухню, как всё это спокойствие мгновенно оказывается разрушено.

– Доброе утро, малышка, я уж думал, ты не проснешься сегодня. – смеется брат.

Громкий, резкий голос брата пронзает тишину, заставив мою голову тут же начать гудеть. Каждое его слово отдает эхом в висках. Прищуриваюсь, будто пытаясь отгородиться от звуков, но они только усиливаются. Голова раскалывается.

Почему он всегда так громко разговаривает? В этих моментах мне кажется, что тишина – это роскошь, которую я никогда не смогу полностью испытать. Все мои мысли, все попытки сохранить это драгоценное состояние спокойствия разлетаются в прах.

– Будто ты никогда не пил. – парирую я, насыпая хлопья в тарелку.

– Пил, конечно, но обычно я рано вставал. – все еще дразнит меня Адам.

– А папа вообще дома, или на работе? – интересуюсь, поставив хлопья на стол и присаживаясь за него.

– На работе вроде. Не знаю. – бормочет он. – Ты же знаешь, какие у нас отношения.

Адам садится рядом со мной и неожиданно для самой себя я погружаюсь в одно из детских воспоминаний, которое мне не хотелось вспоминать.

«Услышав странный шум на первом этаже, резко замерла, вслушиваясь. Ночь давно укутала дом, и в ее тишине каждый звук казался громче, будто все вокруг замирало, ожидая чего-то страшного. Сердце бешено колотилось в груди, да так быстро, что я почти слышала его удары в ушах. Страх рос внутри.

Я осторожно выскользнула из своей комнаты, едва касаясь пола босыми ногами, и пошла на звук. Пальцы сжали край пижамки, так сильно, что, казалось, ткань вот-вот порвётся. Старалась ступать как можно тише, чтобы пол не предал меня скрипом, но каждая доска под ногами казалась готовой выдать мой секрет. Почти не дышала, ведь даже воздух мог выдать моё присутствие.

Дрожь пробирала все тело, словно прохладный ветерок, хотя я знала, что окна закрыты, а в доме должно быть тепло. В голове закрутились самые страшные мысли. Кто это может быть? Может, кто-то проник в наш дом? Вдруг это воры? Или… что, если это вовсе не люди? Я вспомнила все страшные сказки, которые рассказывал Адам мне на ночь. Может, это монстры, которые живут под кроватью? Они выбрались и теперь ищут меня?

Захочет ли монстр съесть меня? Или он просто спрячется в углу, дожидаясь, пока я подойду ближе?

Осторожно спустилась с лестницы, стараясь не издавать ни звука. В доме стояла напряженная тишина, но из гостиной доносился глухой шум. Мое сердце забилось быстрее, и я прижала руки к груди, надеясь, что никто не услышит его громкие удары.

Шла все ближе, хотя каждая клеточка моего тела хотела остановиться. Проем в гостиную казался огромным, чёрным, как вход в какую-то другую реальность, куда я не хотела заглядывать. Но все же выглянула, и то, что я увидела, застыло передо мной, как страшный сон, из которого нельзя проснуться.

Мой папа… Он бил моего старшего брата. Его лицо искажено гневом, таким незнакомым и пугающим, что мне показалось, это и вовсе не мой папочка. Мой брат… Стоял, пытаясь защищаться, но не мог ничего сделать. Каждый удар, каждый звук от удара такой громкий, как раскаты грома. Мир для меня сузился до одного – до этого ужаса. Мой маленький мир, где папа всегда был сильным и добрым, рухнул в один миг. Это не тот папа, которого я знала. Это кто-то другой.

Мое тело застыло на месте, не в силах двинуться. Я почувствовала, как по щекам начинают катиться горячие слезы. Глаза жгло, но не могла отвести взгляд. Хотела крикнуть, хотела что-то сказать, но слова застряли в горле.

Почему папа так делает? Он же не должен…

– Щенок, тебе жить надоело? – доносился до меня голос отца.

– Я и сдачи дать могу, старик. – огрызался мой брат.

Адам самый смелый. Мой герой. Когда другие дети в школе дразнили меня или говорили что-то злое, он был там. Вставал передо мной, как стена, и никто не смел больше ничего сказать. Даже если я плакала, братик всегда знал, что сказать, чтобы мне стало легче. Иногда казалось, что с ним мне ничего не страшно. Как будто мир мог быть каким угодно, но пока он рядом, спокойно.

Хотела броситься к нему, закрыть его, как он закрывал меня. Но мои ноги не двигались. Они словно приклеены к полу. Страх сковал все мое тело, и я просто стояла, не в силах ничего сделать.

И тут я услышала за спиной тихие шаги. Обернулась, и передо мной стояла мама.

В комнате внезапно стало тихо. Больше я не слышала ни разговоров, ни тех глухих, тяжелых звуков, от которых сердце колотилось сильнее. Я замерла, прислушиваясь к тишине, и поняла – папа, наверное, тоже услышал маму. Но почему все это случилось? Как такое могло быть?

Мои маленькие руки дрожали, сжимая край пижамы. Папочка не должен был делать это. Мама ведь могла защитить Адама, правда? Она не знала, что папа делает с ним? Моя голова кружилась от этих мыслей, и слёзы снова начали наполнять глаза. Почему папа бьет его? Он же такой хороший, он же всегда меня защищал. Почему никто не защищает его?

Может, мама просто не знала? Ведь если бы знала – не позволила этому случиться… Она бы сразу всё остановила. Моя мама всегда такая добрая. Всегда знает, что делать. Но почему тогда она ничего не сделала до этого момента? А может, она тоже боится? Странно, видеть ее такой растерянной, когда я всегда думала, что она знает ответы на все вопросы.

Адам не заслуживает этого. Почему папа так злится на него? Может, он сделал что-то не так? Я пыталась вспомнить, что могло вызвать такой гнев, но ничего не приходило в голову.

Я тихо всхлипнула, и этот звук прозвучал в пустой комнате слишком громко.

– Ты что здесь делаешь, звёздочка моя? – ласково проговорила мама.

Мама увидела мои слезы и прижала к себе, успокаивая.

– Папа… – хныкала я. – Папочка бил братика…

– Ну чего ты. – она погладила меня по голове. – Может тебе показалось? Твой папа любит вас и не мог этого сделать.»

Моргаю пару раз, прогоняя пелену, которая накатила на меня, погружая в воспоминания. Мне было тогда всего девять лет, а Адаму пятнадцать, но каждый из тех моментов до сих пор живо отпечатался в памяти. Каждый звук, каждый испуганный взгляд, каждая слеза.

Для меня он до сих пор остается героем, но каждый раз, когда отец теряет самообладание, вижу, как что-то внутри Адама ломается, и он становится уязвимым, беззащитным. Я помню, как тогда стояла в дверях, пряча слезы, не понимая, почему мир, в котором мне казалось, что все всегда будет правильно и справедливо, рушился прямо на моих глазах.

Не знаю, за что отец так к нему относится. Он никогда не поднимал руку на меня, никогда не был с мамой таким. Но с Адамом все иначе. Они всегда находят, из-за чего спорить, ругаться, а потом… это превращается в то, что не могу объяснить. Быть может, отец хочет, чтобы Адам стал «сильнее»? Но в эти моменты я думаю только об одном: «Почему? Почему именно Адам?»

Тихо вздыхаю, возвращаясь в реальность. Вроде бы всё давно наладилось. Тогда почему тогда эти воспоминания до сих пор такие острые? Почему, когда я думаю о том времени, внутри снова и снова поднимается тот же страх, который я чувствовала в девять лет?

– А у тебя сегодня нет никаких планов? – решаю узнать у него, одновременно с тем, как начинаю кушать.

– Сегодня уже никаких, а что ты хочешь предложить? – с неким озорством интересуется Адам.

– Может вместе сериал какой-то посмотрим или сходим прогуляться? – делаю глазки, как у кота из Шрека. – Мы полгода не виделись и я соскучилась по тебе очень. – продолжаю говорить с набитым ртом.

Адам смеется с меня, но в его глазах замечаю ту искру, которую всегда любила – искреннюю радость.

– Хорошо, пойдём погуляем. – соглашается он.

Я быстро доедаю свой очень поздний завтрак, стараясь не думать о том, что будет потом.

После того как тарелка опустела, вскакиваю со стула, и волнение заполняет меня.

Бегу в спальню, спотыкаясь и поскальзываясь. Не рассчитываю силу и громко хлопаю дверью. Да и плевать. Отца дома нет. Подхожу к шкафу и достаю вещи. Так же быстро достаю утюжок для волос.

Стою перед зеркалом, слегка закручивая волосы. Движения почти автоматические. Все-таки мы дети Энтони Ведсона, а потому надо выглядеть как минимум хорошо. Заканчиваю с укладкой и натягиваю аккуратно повязку на голову – простую, но яркую.

Легкий макияж, который делаю с особой заботой, подчеркивает мои черты, но не скрывает естественной свежести. Нет желания выглядеть как-то иначе. Просто хочу, чтобы все, что я делаю, отражало меня – ту, какая есть. На мгновение, глядя на себя в зеркало, чувствую прилив энергии.

Скидываю с себя пижаму и, аккуратно сложив ее на кровати, надеваю светлые молочные джинсы. Натягиваю через голову черный облегающий топ, который подчеркивает фигуру. Сверху накидываю бомбер – он немного мешковатый, но такой уютный.

Проверив, что в маленькой сумочке есть все необходимое – телефон, расческа, даже помада на случай, если мне захочется освежиться, – я спускаюсь к брату.

Глава 7. Сладкая вата

Эллисон Ведсон

Подхожу к входной двери, у которой уже ждет собранный Адам. Он оборачивается и улыбается мне. Эта улыбка может растопить любые тревоги. Мы выходим из дома, и свежий вечерний воздух обнимает нас.

– Ну что у меня за красотка растет? – проговаривает Адам, целуя в макушку.

– Не льсти, а то на будущую жену не останется комплиментов. – усмехаюсь я. – Поехали в парк погуляем.

Он смеется и кивает. Проходим в гараж и брат уверенно направляется к панели щитка, где у нас хранятся ключи от машин. Гараж – его маленькое королевство. Место, где он чувствует себя живым. Он любит эти автомобили, словно они его дети – каждая с собственной историей, каждым дюймом оттачиваемая до совершенства.

Каждый раз восхищаюсь тем, как он обращается с машинами. Руки, такие крепкие и уверенные, сами знают, что делать. Он извлекает ключи и открывает авто.

Сев внутрь, Адам проворачивает ключ в замке зажигания, и я улавливаю знакомый запах кожи. Он заводит мотор, и мощный звук наполняет салон. Я чувствую, как внутри всё замирает от ожидания.

Мы выезжаем во двор, где мои глаза блуждают по территории: последние солнечные лучи пробиваются сквозь деревья, а на улице царит свежесть. Брат направляет машину на дорогу, и мы уносимся прочь от привычной суеты. Наблюдаю за его лицом, полным сосредоточенности, и понимаю, как сильно он любит эти моменты. Вся его жизнь вращается вокруг двух вещей – автомобилей и меня.

В нашем гараже стоят три машины с жуткими историями, которые он часто рассказывает, когда мы сидим вдвоём. Каждая из них прошла через что-то такое, что, казалось, нельзя было выжить, но они всё равно здесь. Одна из них принадлежала мне. Брат подарил её мне на мои восемнадцать.

И что-то в этом же было. Жажда отчаянного адреналина, безумия и смерти. Чем яростнее ты гоняешься за смертью, тем рьяней она убегает от тебя.

Как же иронично.

Мы разгоняемся уже до девяноста миль в час, но Адам и не думает останавливаться. Мои волосы, из-за открытых окон, летают по салону, лезут в лицо, но мне так нравится это.

Я люблю скорость.

Знаю, что мой брат тоже любит. До безумия любит. Не знаю в кого мы такие, но мне это даже нравится. Скорость дарит адреналин, радость, азарт и свободу. В последнее время именно ее мне не хватает.

Дома отец всегда опекает. Он не дает возможности дышать полной грудью, всегда рядом, контролируя каждый шаг, даже не выражая это напрямую. Там, где должны быть моменты безмятежности, есть лишь ограничения.

Университет тоже не дает отдыха. Там нужно строить другую маску – маску бесстрастности, холодной отстраненности. Стоит один раз дать слабину, и тут же превращаешься в «серую мышку», над которой смеются, которой пренебрегают. Каждый день – это битва, не с одногруппниками, а с собой, со своими внутренними страхами, желаниями, мыслями, которые не должны просачиваться наружу.

За последний год все эти светские мероприятия – бесконечная череда вечеров, где ты стоишь в идеально выглаженном платье, улыбаешься, поддерживаешь пустые разговоры о жизни, которая кажется такой далекой и вымышленной. И нужно всё время помнить о границах: мало говорить, не шутить, не быть слишком умной или слишком веселой. Иначе – косые взгляды, недовольство и сплетни. В такие моменты кажется, что я не существую. Есть только маска, натянутая на лицо.

Я устала. Не от самих событий, не от людей вокруг. Устала от того, что должна каждый день притворяться. Устала от того, что не могу позволить себе быть настоящей. Каждое утро – это новый выход на сцену, новая роль. Жестокая необходимость заглушать свои собственные чувства ради чужого комфорта.

И только вчера все изменилось, пусть ненадолго, но изменилось. В его присутствии почувствовала себя живой. Не было необходимости прятаться за фальшивыми улыбками, подбирать слова. Могла говорить то, что думала, и делать то, что чувствовала. Вместо тяжести контроля – легкое ощущение свободы. Как будто вся сдержанная энергия внутри наконец-то выплеснулась наружу.

Но я знаю, что это ненадолго. Как бы ни желала верить в обратное, эта иллюзия свободы растает, как утренний туман под первыми лучами солнца. И когда он получит своё, всё изменится. Я стану для него просто ещё одной страницей, которую он перевернёт, не задумываясь. И поэтому не дам ему того, чего он хочет.

Эти мысли не отпускают меня, не дают насладиться моментом до конца. Где-то глубоко внутри звенит тревога – это закончится, и мне снова придется надеть маску. Снова играть роль, которая не имеет ко мне никакого отношения. Снова прятать своё лицо за бесстрастным выражением.

Но сейчас… сейчас я хочу продлить этот момент как можно дольше. Пусть он дышит в затылок, пусть всё внутри кричит, что это временно, но я готова закрыть глаза на реальность, просто чтобы ещё хоть немного побыть настоящей. Хочу растянуть это время, чтобы его хватило на много часов вперед. На долгие недели. Неважно, сколько это продлится. Всё, что мне нужно, – это мгновение, в котором смогу быть собой. Без фальши, без притворства.

Просто хочу свободы. Настоящей свободы, где сама выбираю, что говорить, как двигаться, кого любить. И пусть я знаю, что этот момент ускользает, как песок сквозь пальцы, но сделаю всё, чтобы он длился как можно дольше.

Не заметив, как машина подъехала к парку, я, словно очнувшись, сразу же открываю дверь и выскакиваю на улицу. Воздух прохладный, с запахом мокрых листьев и земли. Легкий ветерок играет прядями моих волос, словно напоминая, что время идёт. Делаю несколько глубоких вдохов, стараясь унять пульс, и позволяю себе на миг забыть обо всём.

Адам молча выходит из машины, слегка покачав головой, наблюдая за мной издалека. Он видит, что меня что-то тревожит, чувствует это, как всегда. Но не стал задавать вопросов, не пытался влезть в мои мысли, как это делали многие другие. За это я ему безмерно благодарна. Смотрю на него из-под полуприкрытых ресниц, и наши взгляды встречаются. В его глазах нет осуждения, только терпение и спокойствие. Мой брат как тихая гавань, где можно отдохнуть, не боясь, что кто-то потребует от тебя объяснений. Забавный пример, однако.

Мы молча двигаемся вперед, по извилистой аллее, усеянной скамейками и фургончиками.

Он скоро уедет, вернётся в институт, и это мгновение растает.

Адам знает, что я хочу насладиться этим временем. Он, наверное, тоже чувствует его хрупкость.

– Адам, смотри! Там вату продают! – кричу я. – Пошли купим! – с восторгом тараторю, показывая пальцем в сторону ларька.

– Ну раз так хочет моя сестрёнка, то… Конечно пошли! – смеется брат и, взяв за руку, ведет меня в ту сторону.

Купив сладкую вату, мы неспешно подходим к лавочке и садимся. Вата липкая, как детские воспоминания – приторно сладкая и тянущаяся. Адам, сидя рядом, достает пачку сигарет и неспешно закуривает. Легкий дым закручивается в воздухе, смешавшись с запахом весны.