Алая печать

– Руки, – сказал один из стражников, тот самый молодой парень, что провожал её вчера. Он краснел, отводил глаза, не знал, куда деться от стыда.

Кристи протянула руки, и он защёлкнул железные браслеты на её запястьях. Холодный металл обжёг кожу, но она не вздрогнула. Только подняла голову выше и стала ждать.

Народ собирался медленно. Кто-то шёл мимо по делам и останавливался, кто-то специально пришёл поглазеть, кто-то вёл детей – для науки. К полудню, когда солнце поднялось в зенит и даже сквозь тучи припекало по-осеннему ощутимо, перед платформой собралось почти всё население посёлка.

Кристи смотрела на них, и внутри у неё что-то переворачивалось. Эти люди знали её с детства. Они видели, как она росла, как училась читать по Псалтыри, как помогала матери по хозяйству, как впервые причащалась в двенадцать лет в белом платье, которое мать шила три ночи подряд. Они ели хлеб, который она пекла, лечились травами, которые она собирала в лесу, звали её, когда нужно было понянчить детей или помочь в трудную минуту. И теперь они стояли внизу и смотрели на неё, как на диковинного зверя в клетке.

Она искала среди них женские лица – те, что могли бы понять. Матери, которые знают, что такое любить до безумия. Жёны, которые хоть раз в жизни смотрели на чужого мужчину дольше, чем позволял приличия. Девушки, которые мечтали о любви, а не о ферме и корове в придачу.

Но женские лица были закрыты. Каменные маски праведности смотрели на неё, и в каждой маске горели глаза, полные того самого чувства, которое страшнее ненависти – самодовольства. «Я не такая, как она. Я чиста. Я спасена. Я выше».

Только одна женщина – старая, сгорбленная, почти слепая, которую звали тётушка Мэгги, жившая на подаяния общины, потому что её сын погиб на охоте, а невестка сбежала с торговцем, – только она смотрела на Кристи иначе. В её мутных старческих глазах стояли слёзы. Она не могла подойти, не могла сказать ни слова – её бы затоптали, заклевали, забили камнями за сочувствие падшей. Но она смотрела, и взгляд её был тёплым, как единственный луч солнца в этом холодном дне.

Кристи поймала этот взгляд и улыбнулась. Чуть заметно, одними уголками губ. Тётушка Мэгги перекрестилась – не осуждающе, а жалеючи – и отвернулась, побрела прочь, потому что дольше стоять и смотреть было опасно.

Больше никто не поддержал. Даже Марта Грей, стоявшая в первом ряду с ребёнком на руках, смотрела в землю, пряча глаза. Ребёнок заплакал – тоненько, жалобно, требуя еды, тепла, матери. Кристи рванулась всем телом, но железные браслеты удержали, впились в запястья до крови.

– Дитя хочет есть, – сказала она громко, обращаясь к Марте. – Покорми его. Не мори голодом.

Марта вздрогнула, подняла глаза, встретилась взглядом с Кристи – и в этом взгляде было столько боли, столько мольбы, столько невысказанного, что Марта не выдержала. Она развернулась и ушла, унося ребёнка, унося своё сердце, которое рвалось на части от жалости и стыда.

– Гордячка, – прошипела вдова Патнэм, стоявшая рядом. – Даже сейчас не смиряется. Указывает. Приказывает. Горить ей в аду, в самом пекле.

– Она права, – тихо сказала молодая Эбигейл, но так, чтобы никто не услышал. – Ребёнок голоден. Какая мать стерпит?

Вдова Патнэм резко обернулась, но Эбигейл уже смешалась с толпой, растворилась, как тень, оставив после себя только лёгкое облачко пара от дыхания.

Три часа у столба прошли как в тумане. Кристи не помнила, о чём думала, что чувствовала, были ли слёзы. Помнила только, что когда стражники отомкнули браслеты и помогли сойти с платформы, ноги не держали, и пришлось опереться на чьё-то плечо – кажется, того же молодого парня, который краснел каждый раз, когда смотрел на неё.

Он довёл её до дома, молча, не поднимая глаз. У двери остановился, хотел что-то сказать, но не решился. Только сунул в руки узелок с едой – хлеб, кусок сыра, яблоко – и убежал, как от чумы.

Ночь опустилась на посёлок быстро, как всегда осенью. Кристи сидела на лавке, завернувшись в одеяло, и смотрела на тлеющие угли в очаге – кто-то (тот же парень? Марта? тётушка Мэгги?) принёс дров и развёл огонь, пока она была у столба. Маленький жест милосердия, за который можно было поплатиться, если бы узнали.

Мысли текли медленно, как патока, и каждая была горькой на вкус.

Она думала о Дугласе. Где он сейчас? Что делает? Молится в своей церкви, готовит воскресную проповедь? Или стоит у окна и смотрит в темноту, думая о ней? Или спит спокойно, уверенный, что его тайна умрёт вместе с её молчанием?

Она думала о ребёнке. Маленький, тёплый, с её глазами и, кажется, с ямочкой на подбородке, как у Дугласа. Он спал сейчас в чужом доме, на чужих руках, пил чужое молоко. Узнает ли он её, когда вырастет? Будет ли знать, что его настоящая мать – не Марта Грей, а женщина с алой буквой, которую дети дразнят и от которой взрослые отворачиваются?

Она думала о грехе. О том самом грехе, за который её осудили. Было ли это грехом? В церкви учили, что плотская любовь вне брака – мерзость перед Богом. Но Бог дал им эту любовь. Бог соединил их сердца. Бог позволил им встретиться в тот день, когда она пришла в церковь, усталая и печальная после смерти отца, а он говорил проповедь о милосердии, и слова его падали на душу, как дождь на иссохшую землю.

– Господи, – шептала она в темноту, глядя на угли. – Я не понимаю Твоих законов. Я не понимаю, почему любовь – это грех, а ненависть, которую я видела сегодня на площади, – это добродетель. Я не понимаю, почему Ты позволяешь им судить меня, когда они сами… когда он сам…

Она осеклась. Нет. Она не выдаст его даже в молитве. Даже Богу. Потому что если Бог не видит сам – значит, Ему не нужны её слова.

Где-то в лесу завыл волк. Звук был тоскливый, долгий, и Кристи вдруг почувствовала странное родство с этим зверем. Он тоже был изгоем. Он тоже жил на краю, во тьме, в холоде. Он тоже выл от боли, которую никто не мог унять.

Она встала, подошла к двери, приоткрыла её. Ночной воздух ворвался внутрь, пахнущий прелыми листьями, морозцем и свободой. Где-то там, за лесом, за горами, были другие земли, другие люди, другая жизнь. Где не было позорных столбов и алых букв. Где можно было любить и не прятаться.

Но как туда добраться? С ребёнком на руках, без денег, без защиты, без мужа? Женщина одна в лесу – это добыча для зверей, для индейцев, для своих же, если они её встретят. Смерть.

Она закрыла дверь, вернулась к очагу. Угли почти погасли, и в доме становилось холодно. Кристи подбросила последнее полено, села на пол, прижавшись спиной к тёплым камням очага, и закрыла глаза.

Завтра будет новый день. И послезавтра. И ещё много дней, и все они будут похожи друг на друга, как капли дождя в осеннем ливне. Она будет носить эту букву, будет терпеть взгляды, будет молчать. А потом, может быть, что-то изменится. Или не изменится. Или она умрёт, и тогда всё кончится само собой.

– Я не сдамся, – сказала она вслух, и слова прозвучали в пустоте твёрдо, как клятва. – Я не сдамся. Я выживу. Я выращу своё дитя. Я дождусь его. Или он придёт ко мне, или я уйду к нему. Но мы будем вместе.

Она не знала, сколько просидела так, глядя на огонь и не видя его. Может быть, час. Может быть, два. За окном давно стало черно, и даже волки затихли, устав выть.

Стук в дверь был таким тихим, что сначала она подумала – показалось. Но стук повторился, и тогда Кристи встала, подошла к двери, прислушалась.

– Кто? – спросила она шёпотом.

Ответа не было, но она вдруг поняла. Сердце забилось где-то в горле, руки задрожали. Она отодвинула засов, и дверь приоткрылась, впуская холодный воздух и тень, которая скользнула внутрь быстрее, чем можно было разглядеть.

Дуглас.

Он стоял перед ней в тёмном плаще, с капюшоном, надвинутым на глаза, и молчал. Потом поднял руки, откинул капюшон, и она увидела его лицо – бледное, измученное, с красными от бессонницы глазами.

– Кристи, – выдохнул он, и в этом одном слове было столько всего, что она чуть не упала. – Прости меня. Прости.

Она не ответила. Стояла и смотрела на него, и в голове было пусто, только сердце колотилось, как бешеное, готовое выскочить из груди.

Он шагнул к ней, протянул руки, но она отшатнулась.

– Зачем ты пришёл? – спросила она, и голос её был холоден, как ночной воздух за дверью. – Чтобы посмотреть на своё творение? На алую букву? Нравится?

Он опустил руки, будто его ударили. В глазах его мелькнула такая боль, что Кристи на миг стало жаль его. Но только на миг.

– Я пришёл потому, что не мог не прийти, – сказал он тихо. – Я не спал эти дни. Я не ел. Я сходил с ума, глядя, как тебя уводят. Я стоял в зале, слышал каждое слово. Я видел, как ты молчишь. И я… я понял, что я трус. Самый последний трус на этой земле.

– Ты понял, – эхом повторила Кристи. – Понял. А дальше? Что дальше, Дуглас? Ты выйдешь завтра на площадь и скажешь им: это я? Ты встанешь рядом со мной у столба? Ты возьмёшь на руки своего ребёнка?

Он молчал. Молчание было ответом.

– Нет, – сказала Кристи. – Не выйдешь. Не встанешь. Не возьмёшь. Потому что ты – священник. Потому что твоя паства сожрёт тебя живьём, если узнает. Потому что ты боишься Бога больше, чем любишь меня.

– Я не боюсь Бога, – возразил он, и в голосе его впервые прозвучала сила. – Я боюсь, что моё падение убьёт веру в этих людях. Они смотрят на меня, Кристи. Они молятся моими словами. Они каются передо мной. Если я паду – они подумают, что всё было ложью. Вся их вера, вся их надежда на спасение. И многие из них не выдержат этого. Они озлобятся. Они ожесточатся. Они потеряют последнее, что у них есть.

– А я? – спросила Кристи. – Я не потеряла? У меня было всё, и я потеряла. Дом, семью, ребёнка, имя. У меня осталась только буква. Алая буква на груди. И ты пришёл смотреть на неё?

Дуглас шагнул к ней, схватил за плечи, прижал к себе. Она чувствовала, как он дрожит, как часто бьётся его сердце, как пахнет от него дымом и потом – он шёл через лес, рискуя жизнью, чтобы увидеть её.

– Я люблю тебя, – прошептал он ей в волосы. – Я люблю тебя больше жизни, больше веры, больше Бога. И если бы я мог – я бы всё отдал, чтобы быть с тобой. Но я не могу. Не сейчас. Не так. Дай мне время. Дай мне найти выход.

– Выход, – горько усмехнулась Кристи, но не отстранилась. – Какой выход? Убить всех, кто видел мою букву? Сбежать в леса и жить там, как звери, вечно прячась? Ты же не выживешь в лесу, Дуглас. Ты проповедник, а не охотник.

– Я научусь, – сказал он. – Ради тебя научусь всему.

Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. В полумраке очага они казались чёрными, бездонными, полными той самой тоски, которую она чувствовала сама.

– Поклянись, – сказала она. – Поклянись мне чем-то, что не сможешь нарушить. Поклянись, что придёшь за мной. Что не оставишь меня здесь одну с этой буквой. Что мы будем вместе, когда всё кончится.

Он опустился на колени прямо на холодный земляной пол, взял её руки в свои, прижался губами к её ладоням.

– Клянусь жизнью, – сказал он тихо, но твёрдо. – Клянусь душой. Клянусь нашей любовью и нашим ребёнком. Я приду за тобой. Я не оставлю тебя. Мы будем вместе. Если не на этой земле, то на той, где нет судей и алых букв.

Кристи смотрела на его склонённую голову, на светлые волосы, тронутые сединой у висков, на худые плечи, и чувствовала, как тает лёд в груди, как возвращается тепло, как оживает надежда.

– Встань, – сказала она. – Не надо стоять на коленях. Я не Бог, чтобы передо мной падать ниц.

Он поднялся, и они стояли друг напротив друга, разделённые всего одним шагом, но чувствуя, что между ними – целая пропасть. Пропасть лжи, страха, обстоятельств, которую не перейти, даже если очень захотеть.

– Уходи, – сказала Кристи. – Скоро рассвет. Тебя увидят.

– Я приду снова, – пообещал он. – Как только смогу.

– Приходи, – кивнула она. – Я буду ждать.

Он шагнул к двери, но на пороге обернулся.

– Как назовём его? – спросил он. – Нашего сына?

Кристи впервые за долгие дни улыбнулась.

– Надежда, – сказала она. – Если это будет девочка – Надежда. Если мальчик – тоже Надежда. Потому что она – всё, что у нас осталось.

Дверь закрылась. Шаги затихли. Кристи осталась одна, но теперь в доме было теплее, чем час назад. Огонь в очаге почти погас, но в груди горел другой огонь, который не мог погасить никакой ветер.

Два года назад, весной, Кристи Лопас впервые увидела нового священника.

Отец её умер за месяц до этого, в марте, когда снег уже начал таять, но земля была ещё твёрдой, как камень. Хоронили его наспех, потому что ждать нельзя было – тело начало портиться, а ледника в посёлке не было. Кристи стояла у могилы и смотрела, как гроб опускают в мёрзлую землю, и не плакала. Слёзы кончились за те долгие три недели, что отец угасал, сгорая от внутреннего жара, который никакие травы не могли сбить.

Мать умерла, когда Кристи была ещё ребёнком. Отец остался один, вырастил её, как умел, – строго, но справедливо, с молитвой и работой. Она была ему и дочерью, и хозяйкой, и утешением в старости. Когда его не стало, Кристи осталась совсем одна в маленьком доме на краю посёлка.

В первое воскресенье после похорон она пришла в церковь. Надо было идти – так требовал обычай, так требовала община, так требовал Бог, которому она молилась каждый день, прося сил пережить эту потерю.

Церковь была полна, как всегда по воскресеньям. Пахло ладаном, воском и сырой одеждой – весна в этом году выдалась дождливая. Люди стояли плотно, плечом к плечу, и Кристи притулилась сзади, у самой двери, чтобы не привлекать внимания и чтобы в случае чего можно было выскользнуть незаметно.

На кафедру поднялся новый священник. Кристи слышала о нём – Дуглас Рейн, молодой, из Бостона, присланный вместо старого пастора, который уехал в Англию по семейным делам. Говорили, что он учёный, что знает греческий и латынь, что пишет проповеди сам, а не читает по книгам. Говорили по-разному, но Кристи не слушала сплетни – ей было не до того.

И вот он поднялся на кафедру, и она увидела его лицо.

Ему было тогда тридцать два. Высокий, худой, с бледным лицом и светлыми волосами, зачёсанными назад. Глаза у него были серые, почти прозрачные, как вода в горном ручье, и когда он смотрел на прихожан, казалось, что он видит каждого насквозь.

Он открыл Библию, но не стал читать. Вместо этого посмотрел прямо на неё – Кристи могла бы поклясться, что именно на неё, хотя стояла она в самом дальнем углу, – и заговорил.

– Сегодня я хочу поговорить о милосердии, – сказал он, и голос его был негромким, но каким-то образом заполнял всё пространство церкви, проникал в каждую душу. – О том милосердии, которое Бог являет нам каждый день, и о том, которое мы должны являть друг другу. Ибо сказано: «Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут». Не сказано: «Блаженны праведные». Не сказано: «Блаженны непогрешимые». Сказано: «Милостивые».

Кристи слушала, и каждое слово падало в неё, как семя в благодатную почву. Она думала об отце, о его долгой болезни, о том, как она ухаживала за ним, как боялась, что делает что-то не так, как молилась о его выздоровлении и как Бог не услышал. И вдруг поняла: Бог услышал. Просто ответил не так, как она ждала. Ответил смертью, но смерть эта была милосердной – отец больше не мучился, не кричал по ночам от боли, не просил воды, которую уже не мог глотать.

Слёзы, которых не было на похоронах, хлынули сами собой. Она плакала тихо, беззвучно, уткнувшись лицо в рукав, и никто не видел, кроме него. Священник, говорящий о милосердии, смотрел на неё с кафедры, и в глазах его было что-то такое, от чего сердце её забилось быстрее.

После службы она хотела уйти незаметно, но он стоял у выхода и каждому подавал руку, каждому говорил несколько слов. Когда очередь дошла до неё, он задержал её ладонь в своей чуть дольше, чем следовало.

– Ты – дочь Томаса Лопаса, – сказал он не спрашивая, а утверждая. – Я слышал о твоей потере. Мои соболезнования.

– Спасибо, – прошептала Кристи, не поднимая глаз.

– Ты плакала во время проповеди, – продолжил он. – Я надеюсь, это были слёзы утешения, а не боли.

Она подняла глаза и встретила его взгляд. Серые глаза смотрели серьёзно, без той снисходительности, с какой обычно смотрят на плачущих женщин.

– И те, и другие, – ответила она честно. – Но утешения больше. Спасибо вам за эти слова. Они… они нужны были мне.

– Бог всегда даёт нам то, что нужно, – сказал он. – Иногда мы просто не сразу это понимаем.

Он отпустил её руку, и Кристи вышла на улицу, в серый весенний день, и долго стояла, вдыхая влажный воздух и чувствуя, как внутри неё что-то меняется. Что-то важное. Что-то, чему она не могла найти названия.

Потом, через много месяцев, она поймёт: это была встреча. Встреча двух душ, которые искали друг друга в темноте и наконец нашли.

После той первой встречи прошло несколько недель. Кристи приходила в церковь каждое воскресенье, и каждое воскресенье ловила на себе взгляд священника. Он никогда не задерживался на ней дольше, чем на других, но она чувствовала: он видит её, помнит о ней, ждёт.

Однажды, в четверг, когда она собирала травы на опушке леса, он появился из-за деревьев – без предупреждения, без объяснений, просто вышел на тропинку и остановился в двух шагах.

– Я искал тебя, – сказал он просто, будто это было самым естественным делом в мире.

– Зачем? – спросила она, и сердце её забилось где-то в горле.

– Чтобы поговорить. Не в церкви, не при людях. Просто поговорить.

Они сели на поваленное дерево, и он рассказал ей о себе. О Бостоне, где он вырос, о родителях, которые умерли от лихорадки, когда ему было двенадцать, о годах учения, о сомнениях в вере, которые мучили его по ночам, о том, как он решил стать священником, потому что это был единственный способ оставаться честным с самим собой.

– Я думал, что, став служителем Бога, я найду ответы, – говорил он, глядя куда-то в лес. – Но ответов нет. Есть только вопросы. И вера, которая держит тебя над пропастью.

– А если вера не держит? – спросила Кристи.

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

– Тогда падаешь. И летишь. И надеешься, что внизу окажется кто-то, кто поймает.

Это был первый раз, когда она подумала о нём не как о священнике, а как о мужчине. Как о человеке, которому тоже больно, тоже страшно, тоже одиноко.

После этого они стали встречаться регулярно. Всегда в лесу, всегда тайно, всегда на короткое время – час, два, не больше. Он рассказывал ей о книгах, которые читал, о мыслях, которые его мучили, о сомнениях, которые не давали спать. Она рассказывала ему о травах, о лесных зверях, о том, как жила с отцом, о своей тоске по матери, которой почти не помнила.

Лето было тёплым, долгим, щедрым на солнечные дни и звёздные ночи. Они встречались на закате, когда тени становятся длинными, и расходились в темноте, когда первые совы начинали свою охоту. Никто не видел, никто не знал, никто не догадывался – им казалось, что их тайна защищена самим Богом, который понимает любовь лучше, чем люди.

Первый поцелуй случился в июле, в самый разгар сенокоса. Воздух пах скошенной травой, мёдом и чем-то ещё, сладким и тревожным одновременно. Они стояли на поляне, окружённой высокими соснами, и смотрели, как солнце садится за горизонт, окрашивая небо в алый цвет.

– Кристи, – сказал он, и голос его дрогнул. – Я не должен этого говорить. Я не имею права. Но я люблю тебя. Я люблю тебя так, как не должен любить ни один священник.

Она повернулась к нему, и в глазах её отражался закат.

– А я люблю тебя, – ответила она просто. – И мне всё равно, должен ты или нет.

Он поцеловал её, и этот поцелуй был слаще любого греха, о котором она когда-либо слышала в проповедях.

Осенью, когда листья пожелтели и ночи стали холодными, она поняла, что ждёт ребёнка.

Кристи ждала его на обычном месте, у старого дуба, где они встречались каждый раз, но он не пришёл ни в тот день, ни на следующий. На третий день она пошла в церковь, хотя это было опасно, хотя её могли заметить, хотя внутри у неё всё дрожало от страха и надежды.

Он стоял у алтаря, один, без прихожан, и смотрел на распятие. Услышав шаги, обернулся, и она увидела его лицо – осунувшееся, бледное, с тёмными кругами под глазами.

– Ты знаешь, – сказала она, и это был не вопрос.

– Да, – ответил он. – Ты сама сказала в прошлый раз. Я думал. Я молился. Я просил Бога указать мне путь.

– И что он указал?

Он молчал долго, очень долго. Потом подошёл к ней, взял за руки.

– Я не знаю, Кристи. Я не знаю, что делать. Моя вера говорит одно, моё сердце – другое. Я разрываюсь между ними, и эта боль сильнее любой, что я испытывал в жизни.

– Ты боишься, – сказала она. – Ты боишься потерять всё. Своё место, свою паству, свой сан.

– Да, – признался он. – Боюсь. Но больше всего я боюсь потерять тебя. И при этом я боюсь, что, выбрав тебя, я потеряю себя. Потому что я – священник. Это не работа, Кристи. Это то, что я есть. Если я перестану быть священником, кто я тогда? Просто человек, который любит женщину. А этого мало.

– Мало? – переспросила она, и в голосе её зазвенела обида. – Мало – любить? Мало – быть отцом своего ребёнка? Что же тогда много? Спасать души, которые к тебе приходят? Учить их, как жить, когда сам не умеешь?

Он закрыл глаза, и по щеке его скатилась слеза – первая слеза, которую она видела у него.

– Я не знаю, – прошептал он. – Я ничего не знаю. Я только знаю, что люблю тебя. И что эта любовь – единственное, что у меня осталось настоящего.

Она обняла его, прижалась к груди, чувствуя, как бьётся его сердце.

– Тогда будь со мной, – сказала она. – Не надо ничего решать сейчас. Просто будь со мной. Мы что-нибудь придумаем.

Но они не придумали. Время шло, живот становился заметным, и слухи поползли по посёлку, как змеи по траве. Кто-то видел, как она выходила из леса поздно вечером. Кто-то заметил, что священник слишком часто ходит на прогулки один. Кто-то начал считать месяцы.

В ноябре, когда снег уже выпал и морозы сковали землю, старейшины вызвали Кристи на первый допрос. Она молчала. Она обещала молчать, и молчала, даже когда они кричали, даже когда угрожали, даже когда сулили смягчение приговора.

Дуглас в это время сидел в своей комнате при церкви и смотрел в одну точку на стене. Он слышал, как внизу собираются люди, как обсуждают её грех, как требуют наказания. Он должен был выйти, должен был остановить их, должен был сказать правду. Но ноги не слушались, язык прилип к гортани, и только слёзы текли по лицу, падая на раскрытую Библию, размывая буквы.

Ребёнок родился в феврале, в самую лютую стужу, когда метели завывали за стенами и даже волки прятались в своих логовах. Кристи принимала роды сама, потому что никто не пришёл помочь – повитуха отказалась, соседки отвернулись, только тётушка Мэгги, рискуя всем, принесла тёплую воду и чистые тряпки.

Мальчик. Кристи назвала его Надеждой, как и обещала, хотя имя это было необычным для мальчика. Надежда – значит, будет надежда. Значит, не всё потеряно.

Первые недели он был здоров, сосал грудь жадно, кричал громко, требуя внимания. Кристи смотрела на него и видела Дугласа – тот же разрез глаз, тот же изгиб бровей, та же ямочка на подбородке. Она прижимала его к груди и шептала: «Твой отец любит тебя. Он просто не может сейчас быть с нами. Но он придёт. Обязательно придёт».

В марте, когда снег начал таять и появились первые проталины, Надежда заболел. Сначала просто капризничал, плохо спал, потом поднялась температура, потом начался кашель – сухой, надсадный, раздирающий маленькое горло.

Кристи лечила его травами, как учила её мать, как она сама научилась за годы жизни в лесу. Ромашка, мать-и-мачеха, липовый цвет – всё, что было в её запасах. Но температура не спадала, кашель усиливался, и мальчик становился всё слабее, всё бледнее, всё тише.

Она послала записку Дугласу с той же тётушкой Мэгги. «Твой сын умирает. Приди, если можешь. Если нет – прощай».

Он пришёл ночью, в метель, которая неожиданно разыгралась в конце марта, заметая следы, заметая надежды. Вошёл, стряхивая снег с плаща, подошёл к колыбели, долго смотрел на маленькое личико, такое бледное, такое беззащитное.