Москва и москвичи. 2026. По следам В. А. Гиляровского

— Да я тебе говорю, это вообще дно, а не препод.

Дно. На Хитровке. Я чуть не рассмеялся. Хитровка любит пошутить.

* * *

Но куда же делось дно? Не может же быть, чтобы город в 13 с лишним миллионов человек обходился без своей Хитровки. «Свой дорогу найдёт, а чужому незачем сюда соваться!» — писал Гиляровский о Хитровке. Мир этот не исчез. Он просто разошёлся по городу, как разошлась когда-то по переулкам вода из-под Неглинки, и ушёл с площади в квартиры.

Нынешняя ночлежка называется «койко-место». Объявления о нём висят на сайтах недвижимости, рядом с пентхаусами на Остоженке, — по такому объявлению Митя и снял свою нижнюю койку у «Бауманской». Койка эта почти в десять раз дешевле средней ночи в московской гостинице: та, по данным бронировщиков, за первые семь месяцев 2026 года стоила 6400 рублей. А самая дешёвая отдельная квартира в аренду — около 37 тысяч в месяц, и то где-нибудь на окраине.

Я сходил в такой хостел, не в Митин, а в другой, побольше, в Люблине. Хозяин, назовём его Тимур, бывший военный, грузный, вежливый, показал мне всё сам, с гордостью, как показывают трёхкомнатную квартиру, переделанную в небольшую казарму:

— Вот здесь у меня 12 мест. Здесь — восемь. Здесь — шесть, это «семейная», для тех, кто подольше. Матрасы новые, ортопедические, три месяца назад брал. Клопов нет, санобработка каждый месяц, у меня с этим строго. Пьяных не держу. Наркоманов — сразу на улицу. Женщин — нельзя, только мужской.

— А кто живёт?

— Да все. Строители, курьеры, охранники, водители. Есть из Таджикистана, из Узбекистана, из Киргизии, есть наши, русские, из Тамбова, из Курска. Один у меня полгода жил — с Сахалина, на вахте работал. Профессор есть один, бывший. Ну, не профессор — доцент. Развёлся, квартиру жене оставил, сейчас тут. Очень культурный человек, книги читает.

Гиляровский писал о хитровских «бывших» — бывших офицерах, бывших чиновниках, бывших актёрах, которые смаковали объедки и говорили «А ведь это был рябчик!». Бывшие есть и сейчас. Доцента я видел: седой, аккуратный, в спортивном костюме, лежал на нижней койке и читал с телефона. Поздоровался вежливо. Разговаривать не захотел.

На кухне у Тимура пахло пловом, порошком и сигаретами, хотя курить на кухне было строго запрещено, о чём сообщало объявление на трёх языках. Холодильник был обклеен бумажками с именами: «ФАРХОД», «НЕ ТРОГАТЬ!!!», «Саша 12 место», «Рустам». На столе — общая кастрюля, общий чайник с отбитым носиком, общая сахарница. Двое молодых парней ели лапшу из пластиковых коробок и смотрели одно видео на двоих с одного телефона.

— Сколько заработали сегодня? — спросил я в лоб.

— Сегодня — 7500, — ответил один, не отрываясь от экрана. — Дождь был, заказов много. Вчера — 4800.

— Курьеры?

— Курьеры.

— А в месяц сколько выходит?

— Тысяч 150. Кто без выходных по 12 часов — и все 200.

Хитровка, как и при Гиляровском, остаётся биржей труда. Только навеса больше нет и подрядчик не приходит утром на площадь. Подрядчик теперь сидит в телефоне и называется «приложение». Оно само находит тебе работу, само считает, сколько ты заработал, само штрафует и само отключает, если что не так. С приложением не поругаешься и не договоришься, как договаривались хитрованцы с городовым Лохматкиным.

* * *

Есть у койко-места злой брат — «резиновая квартира».

Это когда в обычной квартире, в обычном доме, где по соседству живут пенсионерка и семья с двумя детьми, оказываются прописанными 20, 30, а то и 100 человек. Сами они там, как правило, не живут — регистрация им нужна на бумаге, для документов. А бывает, что и живут, человек по 12 в двушке, спят посменно: одни с ночной смены пришли, другие на дневную ушли. Как в хитровских ночлежках, где под нижними нарами были «логовища на двоих».

Полиция «резиновые» квартиры ищет и находит, о том регулярно сообщают городские новости. Соседи жалуются в домовые чаты, и чаты эти я читал. Жалобы в них, думаю, мало отличаются от тех, что 150 лет назад слышали на Хитровке от соседей-обывателей, только грамотности поменьше, а восклицательных знаков побольше:

«В 47 квартире опять новые!!! Каждую неделю новые лица!!! Кто им сдаёт?!»

«Мусор на площадке с утра, коробки, обувь. Я в УК писала три раза. Ноль реакции».

«А вы не думали, что люди просто работают, а жить им негде? Сами бы попробовали на их зарплату снять».

Последнее сообщение было единственным в своём роде, и под ним стояло 12 возмущённых смайликов и одно сердечко.

* * *

Вечером я вернулся на Хитровскую площадь. Мне всё-таки хотелось увидеть туман.

Стемнело рано, как темнеет в Москве в конце октября, — сразу, будто кто-то задёрнул штору. Фонари зажглись жёлтым светом, сквер опустел. Студенты разошлись по домам и общежитиям. Корги увели. Из подъезда дома Бунина вышла женщина в пуховике, вынесла пакет с мусором, поёжилась и ушла обратно.

И тут, честное слово, пошёл туман. Не такой, как у Гиляровского, не «облако село», а лёгкий, осенний, московский, от реки, от Яузы, которая течёт тут же, внизу, за бульваром. Он лёг на лужайку, обнял фонари, и площадь на минуту стала похожа на ту, что на старых фотографиях: та же низина, те же переулки сбегают вниз, как ручьи, те же стены кругом.

На скамейке в углу сквера сидел человек. Немолодой, в куртке, в шапке. Рядом стоял пакет. Он сидел неподвижно и смотрел перед собой. Я подошёл. Он поднял голову.

— Огоньку не будет?

Я не курю. Он кивнул, будто так и думал.

— Я тут посижу, — сказал он. — Тут хорошо. Тихо. Полиция не гоняет. Студенты, бывает, сигарету дадут. А на вокзале не посидишь.

— А ночуете где?

— Где придётся. — Помолчал. — Я тут, знаете, раньше работал. Рядом, в институте одном. Завхозом. Двадцать лет. Потом институт закрыли, здание продали. Ну и всё как-то… пошло.

Он не стал рассказывать, как именно пошло, а я не стал спрашивать. Гиляровский, может, и спросил бы. Но я посидел рядом, сколько смог, отдал ему свой пакет с бутербродами, который так и не съел за день, и пошёл вверх по Подколокольному, к бульвару.

Оглянулся. Туман уже ушёл. Человек сидел на скамейке, освещённый жёлтым фонарём, на том самом месте, где когда-то стоял навес биржи труда и где хитровские торговки сидели «рядами на огромных чугунах с тушонкой».

Хитровка всегда была самым туманным местом в Москве. Дело было не в погоде.

Хитровская площадь: биржа труда и городская народная столовая. Начало XX в.

Обитатели ночлежного дома. Москва, около 1904 г.

СУХАРЕВКА

Сухаревка — дочь войны. Смоленский рынок — сын чумы.

В. А. Гиляровский, «Москва и москвичи»

Торговый комплекс «Садовод». Крытая линия вещевых рядов. 2023 г.

«Садовод» — внук Сухаревки. Черкизон — его покойный отец.

Сухаревку родил 1812-й год: генерал-губернатор Ростопчин объявил, что все вещи, «откуда бы они взяты ни были», принадлежат тому, кто ими владеет, и разрешил продавать их по воскресеньям на площади у Сухаревой башни. Хлынула Москва — искать своё, награбленное, и покупать чужое. Так началась вековая Сухаревка с её девизом «На грош пятаков!». Её закрыли в двадцатых годах, а саму башню снесли в 1934-м, и москвичи до сих пор жалеют, хотя мало кто из них её видел.

Черкизон родили девяностые. Огромный вещевой рынок у Измайлова, 49 гектаров контейнеров, поставленных в два, а то и в три яруса, — город в городе, со своими улицами, своими законами, своими языками. Покупали там всё и все: кожанки, пуховики, кроссовки «Абибас», детские колготки, свадебные платья. 29 июня 2009 года его закрыли — за санитарные нарушения, за контрабанду, за то, что он стал «серой зоной», которую город не контролировал. Контейнеры увезли, торговцы разбежались. А на месте Черкизона нынче строят дома по реновации. Где была барахолка, там будут жить новосёлы из снесённых пятиэтажек. Москва любит такие рифмы.

А «Садовод» стоял и стоит. На 14-м километре МКАДа, с внутренней стороны, у пересечения с улицей Верхние Поля, на границе Капотни и Люблина. Торгует с девяностых. Сам себя называет «крупнейшим оптово-розничным центром России». И, кажется, не врёт.