Москва и москвичи. 2026. По следам В. А. Гиляровского

Р. Неглинный

Москва и москвичи. 2026. По следам В. А. Гиляровского

Владимир Алексеевич Гиляровский (1855—1935). Портрет работы С. В. Малютина, 1915 г.

ОТ АВТОРА

Я — москвич! Сколь счастлив тот, кто может произнести это слово, вкладывая в него всего себя.

В. А. Гиляровский, «Москва и москвичи»

Я — москвич! Говорю это и всякий раз оглядываюсь: не засмеётся ли кто? Потому что москвичом в Москве теперь не рождаются, им становятся, и становятся по-разному: одни за год, другие за всю жизнь, а третьи так и уезжают, ни разу не почувствовав под ногами того, что чувствовал старик Гиляровский, когда ступал на булыжник Хитровки или на гранит Тверской.

Его книга лежит у меня в кармане куртки уже который год. Растрёпанная, в пятнах от чая и от московской слякоти, с загнутыми углами там, где Сухаревка, где Неглинка, где бани. Я брал её с собой, как берут компас, хотя компас этот показывает на город, которого давно нет. Нет Сухаревой башни, нет Охотного Ряда с поросятами в мешках, нет ночлежек Кулакова и Ярошенко, нет «Каторги» и «Сибири». А город — есть. И он такой же шумный, жадный, щедрый, страшный и смешной, каким его видел дядя Гиляй.

Предисловие к последнему изданию своей книги Гиляровский пометил декабрём 1934 года. Метро тогда ещё достраивали, а старик уже писал о его «подземных глубинах», о залах, «сверкающих мрамором». Весной 1935-го поехали первые поезда, а осенью, 1 октября, его не стало. Он ушёл, едва увидев новую Москву, и оставил нам старую — со всеми её запахами, ругательствами, ценами и прозвищами.

Мне выпало другое время. Москва моя — 13 с лишним миллионов человек по официальному счёту, а сколько по неофициальному, не знает никто, даже Мосстат. В её метро за один только 2024 год совершили больше 2,25 миллиарда поездок — больше, чем живёт людей в Индии. Город расползся до Калужской области и вверх, почти до сотого этажа. Он сменил извозчика на курьера, трактир на рюмочную, газету на телеграм-канал, а Хитров рынок — на сквер, в котором студенты едят круассаны.

Я решил пройти по следам Гиляровского — по тем же площадям, по тем же переулкам, в те же бани — и посмотреть, кто там теперь. А заодно сходить туда, куда старик не ходил и не мог ходить, потому что этих мест при нём не было: на рынок «Садовод» у МКАДа, на верхние этажи «Москва-Сити», в Некрасовку, в пункт выдачи заказов, в даркстор, в домовой чат.

Работал я по-гиляровски: ходил ногами. Стоял ночью на вокзале, ездил с курьером, парился в Сандунах, стоял в очереди к шаурме в три часа ночи, пил чай с торговками на «Садоводе» и водку в рюмочной. Но приходилось и по-новому: читать форумы, отзывы, домовые чаты, «Пикабу», телеграм-каналы. Это нынешние трактиры, где Москва чешет язык, хвастает, жалуется и врёт. Без них сегодняшнего москвича не понять, как не понять было вчерашнего, не посидев у Тестова или в «Каторге».

Скажу честно, как говорил Гиляровский. Люди в этой книге живые, но имена их я изменил, а некоторые портреты собрал из двух-трёх человек — как их собирает сам город, который никого не оставляет в одном экземпляре. Да и сам рассказчик, этот «я», что ходит по страницам, тоже немного собирательный: в нём и свои ноги, и чужие рассказы, и прочитанное в чатах. А вот цифры, цены, даты, адреса и цитаты из газет — проверены, и откуда они взяты, сказано в конце книги. Цены — осени 2026 года. Через год они станут смешными, как смешны нам сегодня гиляровские «пятак за ночь» в ночлежке и двугривенный банщику в Сандунах.

Москва не стоит на месте ни одного дня. Пока эта книга печаталась, наверняка закрылась какая-нибудь рюмочная, открылась какая-нибудь станция и подорожала какая-нибудь шаурма. Пусть. Гиляровский тоже писал о том, что исчезало у него на глазах. Для того и пишут: чтобы осталось.

«Минувшее проходит предо мною», — говорил пушкинский Пимен. «Грядущее проходит предо мною», — поправлял его Гиляровский. А передо мною проходит настоящее, и бежит оно так, что не поспеешь ни за ним с блокнотом, ни за курьером на электровелосипеде.

В МОСКВЕ

Наш полупустой поезд остановился на темной наружной платформе Ярославского вокзала, и мы вышли на площадь, миновав галдевших извозчиков, штурмовавших богатых пассажиров и не удостоивших нас своим вниманием.

В. А. Гиляровский, «Москва и москвичи»

Казанский вокзал ночью. Комсомольская площадь. Декабрь 2025 г.

Вологодский уроженец Гиляровский приехал в Москву в октябре 1873 года из Ярославля — из полка, в юнкерское училище в Лефортове, — ночью, со своим сундучком за плечами. Поезд пришёл на Ярославский вокзал, извозчики на него и не взглянули, и он пошёл пешком в Лефортово — через сугробы, мимо тёмных Ольховцев, по пустой Басманной. Фонари светили «только собственные стекла», а его приятель Костя Чернов вдруг запел петухом, и ему ответили проснувшиеся петухи Ольховцев.

Спустя 153 года, тоже в октябре и тоже ночью, я стоял на той же платформе и встречал вологодский поезд. Ехал на нём Митя, сын моего старого товарища, 22 лет от роду. Отец позвонил мне за неделю:

— Встреть, покажи, что к чему. Он у нас парень толковый, но Москвы не видал. Едет в курьеры.

— В курьеры?

— Друг его уже год возит еду. Говорит, деньги есть, начальства нет. А у нас что? У нас лесопилка закрылась.

Так я и узнал, что Вологда по-прежнему отправляет в Москву своих сыновей, только теперь не в репортёры и не в актёры, а в доставку.

* * *

Поезд пришёл в начале двенадцатого. Платформа была светлая, как операционная, и мокрая от мелкого дождя, который в Москве в октябре идёт не сверху, а как-то со всех сторон сразу. Митя вышел из вагона с рюкзаком за плечами и большой клетчатой сумкой в руке — той самой, полосатой, «челночной», в которой 30 лет назад ездили в Турцию за кожанками, а теперь ездят все, кому некуда больше сложить жизнь. Сундучок Гиляровского, только из полипропилена.

— Здравствуйте, — сказал Митя и посмотрел в телефон. Потом посмотрел ещё раз. — А у вас тут интернета нет?

— Есть. Но не весь.

Это была первая московская новость, которую мне пришлось ему объяснять. С весны 2026 года мобильный интернет в Москве то пропадает, то работает «по белым спискам». Власти объясняют это мерами безопасности, операторы разводят руками, а москвичи привыкли, как привыкали когда-то к булыжнику и к лужам на Трубной. Открываются Госуслуги, банк, карты, такси, доставка — всё, что в списке. Не открывается то, чего в списке нет. Мите надо было написать матери, что доехал, а написать он привык в телеграм, который в список не попал.

— Позвони, — посоветовал я. — По-старому. Голосом.

Он посмотрел на меня так, как Гиляровский смотрел, наверное, на тех, кто советовал ему ехать на извозчике в санях с паклей.

* * *

Мы вышли на площадь.

Комсомольская площадь — это три вокзала, а значит, трое ворот в три разные страны. Слева Ленинградский, старейший в Москве, построенный ещё в середине позапрошлого века: строгий, светло-жёлтый, с часами на башенке, за ним — Петербург, «Сапсаны» и «Красная стрела». Рядом с ним, бок о бок, Ярославский — сказочный терем Шехтеля, с крутой крышей, с майоликой, как будто из него сейчас выйдет Садко, а выходит вахтовик в камуфляжных штанах с баулом. За ним — Вологда, Архангельск, Воркута, Владивосток. А напротив, через всю ширину площади, раскинулся Казанский, щусевский, с башней, похожей на казанскую Сююмбике. За ним — Поволжье, Урал, Средняя Азия. Через стены одного этого вокзала, как подсчитали журналисты, проходит в день около 30 тысяч человек.

И над всем этим, острым шпилем в мокром небе, — гостиница «Ленинградская», самая маленькая из семи сталинских высоток, а всё равно великан.

Спросите любого таксиста, что такое площадь трёх вокзалов, и он ответит одним словом, которое в книгу не впишешь. Один из них, Рустам, пожилой, с усами и в кожаной кепке, курил у своего белого автомобиля с шашечками и объяснял мне:

— Я вообще человек спокойный. Дома жена говорит: ты как ангел. А сюда приезжаю — зверею. Клиент вызывает на Казанский, а сам стоит на Ленинградском. Я ему: вы где? Он: у вокзала! У какого?! Их тут три! Стоять нельзя, камеры кругом — встал, и уже штраф. Кругом стройка, кругом заборы. Тьфу!

Этот вопрос — «а какой из них какой?» — здесь задают чаще, чем «сколько стоит». Его задают сто раз на дню приезжие, и дежурные полицейские, по словам одного из них, слышат его во сне.

Таксисты на Комсомольской — особое племя, потомки тех самых извозчиков, что «штурмовали богатых пассажиров». Но племя это разделилось. Одни сидят в приложении и ждут, когда телефон звякнет, их машины жёлтые или белые, с номерами и лицензиями, в салоне пахнет ёлочкой-ароматизатором и детским креслом. Другие — «бомбилы» — стоят у выхода и ловят глазами тех, у кого нет приложения или нет интернета:

— Такси, такси! Куда едем? Недорого!

«Недорого» у них — понятие философское. Митя было потянулся к одному такому, но я взял его за рукав. Бомбила проводил нас взглядом, в котором не было обиды, а только привычка: не этот, так следующий. Москва большая, приезжих много.

С марта 2026 года в такси, кстати, вступил в силу закон: новые машины в реестр такси вносят только российской сборки, с нужным числом «баллов локализации». Старые доживают свой век, а новые всё чаще — «Лады», «Москвичи», «Эволюты». Таксисты ругают закон так же дружно, как ругали когда-то извозчики первые трамваи. Кто-то из союзов промышленников подсчитал, что из профессии могут уйти до 200 тысяч водителей. Рустам уходить не собирался:

— Куда я пойду? В курьеры? Я на велосипеде последний раз в Душанбе катался, в 1989 году.

* * *

А курьеры были тут как тут. Ночью на площади трёх вокзалов их больше, чем носильщиков. Они проносятся на электровелосипедах, бесшумные, как тени, с огромными квадратными коробами за спиной — жёлтыми, зелёными, розовыми, синими. По цвету короба москвич сразу скажет, из какой он конторы, как прежний москвич по номеру на спине и по цвету кафтана узнавал извозчика. Митя смотрел на них, как смотрят на своё будущее: с интересом и немного со страхом.

— Это вот так всю ночь?

— Всю ночь. Москва ест круглые сутки.

Один из них остановился у киоска с шаурмой, слез с велосипеда, снял шлем. Под шлемом оказался мальчишка лет двадцати, с тёмными усиками, уставший до серости. Он взял чай в пластиковом стакане и долго дул на него.

Киоск этот стоит у самого перехода, и вокруг него вертится вся ночная жизнь площади. Здесь шаурма 350, а то и все 400, «по-арабски» — дороже. У вокзалов свои законы, как свои законы были когда-то у Хитровки, где торговки сидели над «бульонкой, которую больше называют „собачья радость“». Пахнет жареной курицей, луком, мокрым асфальтом и бензином. Лаваш на гриле шипит. Продавец, в белой шапочке и в фартуке, режет мясо длинным ножом с вертела, и мясо это крутится, как глобус, освещённый изнутри красной лампой.

— Будешь? — спросил я Митю.

— А можно?

Мы взяли две. Митя ел жадно, по-молодому, держа шаурму обеими руками и роняя капусту на свою клетчатую сумку. Курьер допил чай, посмотрел в телефон, буркнул что-то на своём языке и укатил. Заказ.

* * *

У подземного перехода перед Ленинградским вокзалом, на ступеньках, под козырьком, — те, кому ехать некуда.

Их немного, не то что во времена Гиляровского, когда на Хитровке ночевали до 10 тысяч человек. Но они есть, и их видно. Опытный глаз отличает старожила от новичка по одежде: новичок ещё в своей куртке, ещё старается, ещё прячет лицо. Старожил уже в чужой, с чужого плеча, и лица не прячет, потому что прятать нечего.

Одна женщина лет шестидесяти, в пуховике и в двух шапках одна на другой, сидела на расстеленной картонке и держала на коленях полиэтиленовый пакет, как держат ребёнка.

— Подайте на хлеб, — сказала она, не поднимая головы, и тут же, без перехода: — Только вы не думайте, я не пью. Меня обокрали. Здесь всё время обворовывают, ничего оставить нельзя. Но есть и хорошие люди. Есть которые кормят, как родную. Вот парень вчера принёс горячего — бургер, картошку, чай. Из «Вкусно — и точка».

Митя полез в карман, вытащил сторублёвку, положил ей в пакет. Она перекрестила его, не глядя.

Рядом, на ступеньке пониже, лежал мужчина, укрытый с головой. Из-под одеяла торчали ботинки — хорошие ботинки, почти новые, с жёлтыми шнурками. По этим ботинкам и видно было, что лежит он здесь недавно.

Москва не оставляет их совсем без присмотра. Вокзалы открыты, чтобы можно было погреться и умыться. Зимой у площади встают передвижные пункты обогрева с горячим чаем. Каждый день по вокзалам ходит «Социальный патруль» — уговаривает, записывает, отвозит в центры. Работают благотворители: петербургская «Ночлежка» открыла в Москве свою службу ещё в 2020 году, и местные жители, как водится, протестовали против её приюта — «только не в нашем районе».

* * *

Полицейских на площади много, и днём, и ночью. Стоят парами у входов в метро, у перехода, у дверей вокзалов, с рациями на груди. Есть и такие, которых не видно: в штатском, с рюкзачками, похожие на студентов или на тех же курьеров. Гиляровский писал, что всей Хитровкой заправляли двое городовых, Рудников и Лохматкин, знавшие в лицо всех преступников Хитровки за четверть века «несменяемой службы». Нынче лица знают камеры. Их на площади столько, что, кажется, будь у камер голоса, площадь гудела бы, как улей. Каждый, кто прошёл через турникет, оставил свой портрет, а кто заплатил за метро лицом, тот оставил его дважды.

Мы с Митей спустились на «Комсомольскую».

Если наверху площадь — это шум, грязь, такси и шаурма, то внизу дворец. Кольцевая «Комсомольская» — высокий жёлтый зал с колоннами, с люстрами, с мозаиками на потолке, которые делал художник Павел Корин. Строили её после войны, и строили так, чтобы приезжий из деревни, сойдя с поезда, сразу понял, в какую страну он попал. Приезжий понимал. Митя тоже понял, остановился посреди зала, задрал голову и стоял, пока его не толкнули сзади.

— Не стой, — сказал кто-то беззлобно. — Тут Москва.

У турникетов я устроил ему первый урок московской арифметики. Одна поездка в метро стоит теперь 75 рублей, если по карте «Тройка», 83 — если приложить банковскую карту, 71 — если заплатить лицом, то есть встать перед камерой, и турникет тебя узнает. А 90 — если купить бумажный «Единый» на одну поездку, как покупают его туристы и потерянные души.

— Четыре цены за одно и то же? — не поверил Митя.

— Четыре. За одно и то же.

— А какая правильная?

На этот вопрос я ответить не смог. Гиляровский писал, что на Хитровке ночлежник платил пятак за ночь, а «номера» ходили по двугривенному. Цены были понятные. В Москве 2026 года пятак за ночь не возьмёт никто, а цена зависит от того, чем ты платишь, — карточкой, телефоном или собственным лицом.

Митя заплатил банковской картой — 83 рубля. Первая московская переплата. Не последняя.

* * *

Ехать нам было недалеко. Митя загодя, ещё из Вологды, снял себе по объявлению койко-место в хостеле у «Бауманской», в старом доме в переулках Басманной части, — то есть ровно в тех местах, по которым Гиляровский шёл в свою первую московскую ночь. «Мужской хостел, только мужчины, от трёх суток, верхнее место дешевле нижнего». Цены в таких объявлениях — 640, 690, 750 рублей за сутки. Верхнее — 640, нижнее — 690: за то, чтобы не лазить по ночам по железной лесенке, в Москве берут полтинник.

— Можно и пешком, — сказал я. — Тут два шага. Хочешь, пройдём, как Гиляровский шёл?

— А кто это?

Тут я понял, что начинать надо не с метро.

Мы вышли обратно на площадь и пошли пешком — мимо Казанского, под железнодорожным мостом, на Новорязанскую, а оттуда переулками к Разгуляю — почти тем же путём, каким Гиляровский шёл по Басманной. Дождь перестал. Город не спал. По Новорязанской шли машины, ровно гудя, как идёт вода по трубе. Светились окна новых офисных домов — пустых, но светящихся всю ночь, как светились когда-то лампадки в окнах деревянных домишек Ольховцев. Только лампадки горели перед иконами, а эти — перед пустыми креслами.

На каждом углу стоял продуктовый магазин, открытый круглые сутки, — «24 часа», — и в каждом сидела за кассой женщина с усталым лицом и смотрела в телефон, в котором не было интернета. У одного магазина курили двое в оранжевых жилетах, дворники, разговаривали негромко на узбекском. Гиляровский писал, что Москва в его первую ночь была «темь, тишина, сон беспробудный». Нынешняя Москва в первом часу ночи — свет, гул и бессонница.

Петухов на Басманной больше нет. Ни одного. Я проверял.

— А у нас в деревне у бабушки петух, — вдруг сказал Митя. — Кричит в четыре утра. Я думал, в Москве хоть высплюсь.

— Не выспишься, — пообещал я. — Тут вместо петухов курьеры.

Словно в подтверждение, мимо нас бесшумно пролетел жёлтый короб на колёсах, и мы оба отскочили к стене. Короб даже не притормозил.

* * *

Хостел оказался на втором этаже старого доходного дома, за железной дверью с кодовым замком. Код Мите прислали заранее в смс, потому что смс в Москве доходят и без белых списков. Внутри — коридор, пахнущий стиральным порошком и лапшой быстрого приготовления, комната на восемь мест, четыре двухъярусные кровати, на каждой — свой мир за занавеской из простыни. Кто-то храпел. Кто-то смотрел видео в телефоне без звука, синий свет пробивался сквозь простыню. На спинке одной кровати висел жёлтый короб, на спинке другой — оранжевая строительная каска.

Гиляровский писал про хитровские «нумера» — места под нарами, отгороженные рогожей, «аршин высоты и полтора аршина ширины». Простыня вместо рогожи. Пластиковая кровать вместо нар. Шестьсот сорок рублей вместо пятака. И никакого Рудникова с Лохматкиным — только администратор Наргиза, которая проверила Митин паспорт, сфотографировала его на телефон и сказала:

— Тапочки свои? Еду в комнате не есть. Холодильник общий, подписывай.

Митя поставил свою клетчатую сумку под нижнюю кровать — он взял нижнюю, за 690, мать дала денег. Сел на край, огляделся.

— Ну вот, — сказал он. — Москва.

— Москва, — согласился я.

Так она встретила его в первый раз, в октябре 2026 года. Не петухами, а храпом семерых соседей из пяти республик, четырьмя ценами за метро, шаурмой за 350 и женщиной в двух шапках, которая перекрестила его, не глядя.

Я вышел на улицу. Было без четверти два. Где-то на Басманной ударил колокол — нет, это у кого-то в машине заиграла музыка. Над крышами, далеко на западе, подсвеченные снизу, стояли в тумане башни «Москва-Сити», похожие на скалы, на которых кто-то забыл выключить свет.

Я достал из кармана Гиляровского и прочитал при свете телефона: «Так меня встретила в первый раз Москва в октябре 1873 года».

И пошёл домой пешком.

ХИТРОВКА

Хитров рынок почему-то в моем воображении рисовался Лондоном, которого я никогда не видел. Лондон мне всегда представлялся самым туманным местом в Европе, а Хитров рынок, несомненно, самым туманным местом в Москве.

В. А. Гиляровский, «Москва и москвичи»

Сквер на Хитровской площади. 2015 г.

Хитровка была матерью московского дна. Хитровки давно нет, а дно осталось.

Я пришёл на Хитровскую площадь утром, в будний день, с книгой в кармане, чтобы найти туман. Спускаешься сюда, как и 150 лет назад, сверху — по Подколокольному переулку от Покровского бульвара, или по Хитровскому, или по Петропавловскому, — и площадь лежит внизу, в низине, «в которую спускаются, как ручьи в болото, несколько переулков». Это осталось. Рельеф не перестроишь, хотя Москва пробовала.

Тумана не было. Была аккуратная лужайка, подстриженная, как голова новобранца, гранитные бордюры, фонари под старину, скамейки и деревья. По дорожкам шли студенты с картонными стаканами кофе, девушка выгуливала корги, курьер на электровелосипеде срезал угол через сквер, нарушая всё, что можно нарушить, и никто ему ничего не сказал.

Вот она, Хитровка 2026 года.

* * *

История у этой площади короткая и страшная, как биография хитрованца.

После пожара 1812 года здесь были пустыри — выгоревшие барские усадьбы, которые владельцы не могли ни отстроить, ни продать. Их скупил на торгах генерал-майор Николай Захарович Хитрово, человек деятельный и, судя по всему, добрый: замостил площадь камнем, поставил масляные фонари, затеял крытые торговые ряды для мясников и зеленщиков и подарил всё это городу. В 1824 году здесь открылся Хитров рынок. Через два года генерал умер, ряды так и не достроили, а рынок остался — и остался с его фамилией навсегда.

Потом отменили крепостное право, в Москву хлынули деревенские, и площадь стала биржей труда. Под огромным навесом становились артели, приходили подрядчики и уводили людей на работу. Вокруг выросли ночлежки, а при ночлежках — трактиры «Пересыльный», «Сибирь» и «Каторга». К концу века Хитровка превратилась в то, что описал Гиляровский: в «шевелящуюся гнилую яму», где ночевали до 10 тысяч человек, где ели «собачью радость» и «рябчика», где «свой дорогу найдёт, а чужому незачем сюда соваться».

Советская власть с Хитровкой покончила быстро. В 1923 году Моссовет закрыл рынок, ночлежки и трактиры. В 1928-м на площади разбили сквер. Во второй половине тридцатых построили школу, потом в ней был техникум, потом колледж. Казалось, всё, конец истории.

Но у Хитровки длинная память. В конце двухтысячных колледж снесли, и на освободившемся месте в самом центре старой Москвы девелопер собрался строить офисный центр. Тут Хитровка ожила в последний раз. Жители, краеведы, градозащитники собрали больше 12 тысяч подписей против стройки. Москомнаследие ещё в 2008 году признало окрестности «достопримечательным местом». Мэр Лужков распорядился воссоздать площадь, а мэр Собянин, сменивший его, осенью десятого года объявил, что вместо офиса будет сквер. Несколько лет на месте площади стоял забор и котлован. В 2014–2015 годах наконец разбили сквер, тот самый, с лужайкой и фонарями. Контракт на благоустройство, если верить данным о торгах, стоил без малого 49 миллионов рублей.

Так Хитровка второй раз стала сквером. Первый раз её сделали сквером, чтобы забыть. Второй — чтобы помнить.

* * *

Что осталось от гиляровской Хитровки? Больше, чем кажется.

Стоит дом Бунина на углу Хитровского переулка — часть старинной усадьбы, памятник федерального значения. При Гиляровском в нём были ночлежки. Стоит дом Ярошенко в Подкопаевском, с палатами XVII века внутри, — тот самый, где была «Каторга», «биржа воров и беглых». Стоит на углу Петропавловского и Певческого знаменитый «Утюг», острый, клином, бывший дом Кулакова, — его в 1925 году надстроили двумя этажами, и теперь он выглядит прилично, как раскаявшийся грешник в новом пиджаке. Стоит дом Хитрово, где была Орловская лечебница.

В домах этих теперь живут люди, работают конторы, сдаются квартиры, а в переулках, что сбегают к площади, открылись кофейни, студии и барбершопы — всё, чем обрастает в Москве любое место, где ходит молодёжь с деньгами. Я заглянул в одну такую кофейню. Капучино там стоил столько, сколько хитровский ночлежник не зарабатывал, наверное, и за месяц. Бариста, худенький юноша с тоннелями в ушах, на вопрос, знает ли он, что здесь было, ответил:

— Ну, типа трущобы. Гиляровский. У нас в меню даже сэндвич «Хитровка» был, но его убрали, не продавался.

Вот и вся память.

А самое удивительное — кто теперь хозяин Хитровки. Вдоль Хитровского переулка и дальше, в Малый Трёхсвятительский, тянется комплекс зданий Высшей школы экономики. В народе — «Вышка». А в здании этом при Гиляровском была Мясницкая полицейская часть, с пожарной каланчой, с камерами для арестантов. Сидели в ней и Маяковский, и Эренбург. То есть в двух шагах от главного воровского притона Москвы стоял главный полицейский участок, и они прекрасно уживались, как уживаются кошка с собакой в одной квартире: друг друга знают, но в чужую миску не лезут.

Теперь в бывшей полицейской части учат журналистов, дизайнеров, медиаменеджеров. Лучший вид на Хитровскую площадь, говорят сами вышкинцы, открывается из окон их факультета коммуникаций, медиа и дизайна. В 2017 году университет даже поставил в сквере стенды с выставкой об истории Хитровки — чтобы студенты, перебегая из корпуса в корпус с ноутбуком под мышкой, хоть краем глаза видели, по чему они бегают.

Я сел на скамейку и стал смотреть на студентов.

Шли они группками, по двое, по трое. Девушки — в длинных пальто оверсайз, в кроссовках, с сумками-шопперами, на которых написаны умные слова по-английски. Юноши — в худи, в широких штанах, с наушниками, похожими на белые таблетки. Говорили они о дедлайнах, о курсовых, о каком-то «кейсе для Сбера» и о стажировке в «Яндексе». Один, проходя мимо, сказал в телефон: