
Полная версия:
Любовь. Путевые заметки
Неужели здесь я беззащитен и бессилен и должен отступить? Мне, одному из многих, как носимому ветром осеннему человеку, выпало счастье любить. Но я слишком слаб, и жизнь моя ниже моей любви. Мне, как вину, не хватает еще крепости и выдержки. Я отступаю. Но могу ли я сказать: вот все и кончилось? Неужели это конец? Неужели мое алюминиевое сердце станет теперь весить 150 килограммов и его будут возить за мной на тележке? Это ли та вечность, к которой устремлен я? В чем же было мое поражение?
Я сказал много слов о любви, все они – правда, но я забыл о главном. Я не столько полюбил человека, сколько возвысил свою любовь к нему. Я сотворил себе кумира, и мой эгоизм победил меня. Я вновь обратился на себя. Я смертен, моя любовь смертна, и спасти она никого не сможет. Возможно, именно так уже было однажды с людьми, когда эгоизм и эгоистическая самость поставили их вне любви, а тем самым и вне жизни. Родилась смерть и пришла в мир. Всякое горделивое сотворение своей воли, отличной от воли Того, который есть Любовь, есть оставление любви и жизни. Здесь остановится самое алюминиевое сердце.
Разложи костер златистый,
Саламандру брось в него.
Меркнет вдруг восторг огнистый,
Зверь живет, в костре – мертво.
Так и ты, коль дьявол черный
В блеск любви введет свой лик,
Вспыхнешь весь во лжи узорной,
А любовь погаснет вмиг.
(Стихи Константина Бальмонта)
Возвращение
Мы забыли или не знали о главном. «Личное самоотречение не есть отречение от личности, а есть отречение лица от своего эгоизма» (слова Владимира Соловьева).
Моя воля не спасает, я оставлю ее и смиренно обращусь к Воле Спасающей. Вот – оружие. Очнись. Опомнись. Оглянись. Ведь жизнь проходит. Безумству твоему уж много лет, их было десять, десять долгих лет, а ты все любишь. Ты говоришь: проснись и успокойся. Я торжествую и люблю. Их было десять, десять долгих лет. Их было десять, как я рад. Но только десять, как мне грустно. Вы все мне говорите: проснись! Как вы все неловки, неуклюжи. Больно, больно!
Смертью, болью и одиночеством смиряет себя человек. И любовь становится Любовью. Тогда человек с надеждой постучит в закрытые двери. Это – начало пути, тогда – вперед.
Господи! До чего мы дожили! Любить – значит издеваться над собой, мучить себя. Какое страшное извращение души: любить – значит издеваться над собой. Но я и сам виноват. Я слишком хочу жить уже здесь, но ведь именно в этом уходящем осеннем мире всех нас, и меня, и тебя, ждет страдание и скорбь, стужа.
Прости меня. Я хотел спасти тебя вне свободы и не спас тебя в свободе. Прости меня. Я освобожусь от тебя, но стану ли я свободен? Я без тебя – это не рана и не болезнь, даже не потеря, я только смиряю себя перед твоей свободой. Но и в свободе твоей зову тебя.
Пора. Пойдем. Там ждут. Нам нужно вернуться в Любовь и выйти из времени, которое нам чуждо, которое, как медуза Горгона, все мертвит своим пронизывающим и пустым взором. Жизнь без животворящей Любви состоит из одних потерь. Мы живем только в настоящем, что логично и самоочевидно. Будущее наше неопределенно, а настоящее обращается в прошлое с каждой новой секундой. Жизнь превращается в сплошную потерю при отчетливом сознании конечности ее во времени. Только в любви возможно соединить воедино прошлое, настоящее и будущее.
Господи! Кто из нас достоин покоя и счастья, любви и милости? И кто не мечтает о них? Мы не живем, но строим дом, в котором будем жить. Мы не живем, но ждем жизни.
Дорога – нет испытания строже. Готов ли ты? Твой путь перед тобой. Ступай же на зов, и откроешь себя. И познаешь себя. В гору. В гору. На далекий зов спеши. «Зовут слепого и говорят ему: не бойся, вставай, зовет тебя…Иисус спросил: чего ты хочешь от меня? Слепой сказал Ему: Учитель! Чтоб мне прозреть» ( Мк. 10:49-51).
Так будет. И заплачу, и возрадуюсь чуду, и из слез моих сотворится правда моя. Так будет. И я осторожно возьму тебя за руки и посмотрю в твои глаза. Словом и дыханием в любви моей, тонкой дымкой укрою тебя от злых глаз, и не увидят. Все темнота погаснет, все злое восклубится на миг последним вихрем и исчезнет, бессильное исчезнет.
Отец и родина, все потери возвратятся к нам. И это будет Любовь, Любовь. И это будет литургия Любящих. И откроется Свет, который переполнит изменившийся мир, и вспыхнет мир в свете. Ах, Свете мой, Свете мой Невечерний!
Скажут: так не бывает. Ах, Свете, Свете мой Трисолнечный!
Р.S. Послушай, я скажу тебе только то, что знаю сам. Даже одно, самое короткое прикосновение к любви способно животворить. Это встреча с величайшей тайной. От нашей ослабленной, человеческой любви возможно восхождение к сильной и величественной, культовой любви. Так любовь из неясного чувства может превратиться в высшую богословскую добродетель. Она может стать существенной (от слова «существо») и вещественной (от слова «вещество») одновременно, она – все во всем.
Друг мой! Я – не писатель. Я не искал подходящего жанра для своих заметок, я просто пережил каждую строчку как секунду жизни. Да, им не хватает связности, но всегда ли связна и последовательна наша жизнь? Да, они по-своему угловаты, но всегда ли жизнь человека сверкает огранкой подобно драгоценному камню?
Цель писателя – умножать книги, цель портного – шить кафтаны на все вкусы. Моя цель – лишь рассказать о пройденном пути. Им я шел, я там был.
Но опять зовет дорога.
Моим близким и дальним
Это было дождливым осенним днем. За окном пронесли гроб, как-то по-особенному нарочито играл оркестр. Я открыл «Любовь» Клайва Льюиса, прочел первые строки. Мне вдруг показалось, что мою, так и ненапечатанную книгу, похоронили.
Зря я всякий раз изумлялся, встречая у классиков переживания, до остроты похожие на мои собственные. Ведь если в душе возникают одни и те же чувства, то они так или иначе складываются на бумаге в одинаковые образы.
Можно сделать скидку на время. Мол, не печатали у нас того же Льюиса, поэтому я взял и написал слово в слово то же самое. Увы, плохая защита. Здесь-то и проверяется в человеке талант. Ведь о всем известной вещи можно написать свежо и по-новому, а можно – старыми, стертыми до пошлости штампами. Был ли я холоден и бесстрастен, бледен и невыразителен, пожалел ли ярких красок?
Я всегда честно завидовал людям, легко и мастеровито подгоняющим, прилаживающим слова к словам. Напротив, мне это всегда трудно давалось, часто с болью. Поэтому я быстро оставлял всякую поэзию и сбивался на проповедь.
Здесь-то и начинаются связи и совпадения просто поразительные. Казалось бы, что общего: старый английский джентльмен и я? Он уже написал свою книгу, а я едва еще появился на свет («не позже 1958г.»). Я шел ощупью, я искал слова, оставленные на этом пути до меня, и повторял их, когда находил. Они служили мне ступенями-вехами. Я писал приблизительно с 1976 по 1982 год, то есть с 19 до 25 лет. Потом я только правил по готовому. А он писал под старость, около шестидесяти. Но слова и мысли у нас одни. Лишнее подтверждение тому, что у нас – один путь. Последняя фраза у меня должна была звучать так: «Я тоже там был».
Раз за разом, проходя этим путем, рассказывая о пройденном, люди «ничего не выдумывают, даже не открывают, только повторяют забытое». Вот откуда все совпадения, начиная с названия («Любовь») и до самых глубоких истоков («Бог есть Любовь»). А я удивлялся, что в старых дневниках моих нет ни слова о родных, о друзьях, о доме. Все – о ней. Она едва не стала богом.
Итак, мы говорим об одном. Но «в законе вашем написано, что двух человек свидетельство истинно» (Ин.8:17). Значит, я говорю правду, а для меня это важно. Льюис тоже начинал с «довольно слабых стихов» (по крайней мере так написано).
Пожалуй, что и я отнесусь теперь к своим более снисходительно.
Но, и это самое главное, я понял, что книга моя продолжается. Где-то там, далеко, в 1982 году, книга не окончилась, как не окончилась жизнь.
Жизнь сталкивает нас со многими людьми, обстоятельствами, событиями. Часть из всего прожитого легко предается забвению. Но все задевшее нас за живое, постоянно оседает на годовых кольцах, становится нашей сердцевиной. Описать это в одной книге, книге с предисловием и эпилогом, трудно. Пусть у этой книги будет только начало. Это, во-первых.
Во-вторых, чувство благодарности более прочно, чем обида. Именно оно окрашивает нашу память в светлые тона, именно так складывались эти строки.
В-третьих, я думаю об ответственности за слово. Говорят о том, что сквернословие и скабрезность (только один из примеров) неотделимы от правды жизни, а потому имеют право на свои страницы. Я так не считаю. Бунин не простил Блоку одну рифму (!) на слово «пес».
Эти мои слова – из прошлого в настоящее, из настоящего в будущее, моим близким и дальним. Склоняясь над бумагой, я думаю о вас. «Мир вам дальним и близким» (Еф.2:17).
Четыре времени
Весна. Ирония
Как странно думать,
Что цветущими садами
Всего за четверть часа
Я могу прийти к твоему дому.
Увидеть, улыбнуться, как много лет назад.
И время обмануть,
И годы перебросить,
Как косточки на счетах,
И обмануть себя в который раз.
Нет, я не стронусь с места,
И стаи птиц-желаний,
Быстрых и гордых,
Взмыв в небо на мгновенье,
Опустятся, как куры на насест.
Лето. Водопад
«Вода благоволила литься…»
Л. Мартынов
«Я слышал много водопадов
Различных сил и вышины…»
К. Случевский
Задохнусь сосновой душной хвоей
И немыслимым солнечным небом.
На секунду замедлю падение времени.
Лишь только вода будет падать
И шумные брызги - на память, на память.
Да, только секунда –
И вместе с водою
Время, упавшее с шумом,
Вновь спешит - торопится
Вниз, по реке.
Тебе ли выдержать холод
Этих упругих струй?
Мне ли память свою отряхнуть
И высушить душу?
Осень. День рождения.
Я, как осень, намокшие листья наклею
На такой же намокший асфальт.
Аппликацию эту печальную
Я в конверт положу
И дождливо поздравлю тебя.
Или серым и тусклым туманом
Я войду в телефонную трубку
И все тем же дождем моросящим
Буду долго и зябко говорить о любви.
Или молча приду и, не вытерев ноги,
На подошвах своих принесу дождь и осень,
День рождения твой опечалив.
Я так горько влюблен,
И мне дорого то, что уходит.
Зима. Прощание
В далеком городе и стуже снеговой,
Сама того не зная,
Ты в этот день прощаешься со мной,
Мне чуждая, но не чужая.
Как далеко, как холодно, как жаль.
И я прощусь с тобой, надолго замолчу.
В молчании морозном – звонкая печаль.
Не о себе я плắчу, но тебе плачẏ.
Не чернотой, но чистою мечтой
Наполню я знакомые слова.
Прости, пишу неловкою рукой:
«Печаль… мне жаль – увы, как эта рифма не нова.
В сей век январский, в гололед падений
Пусть Ангел сохранит тебя от бед и заблуждений.
Кажется, что все это было много-много лет назад, а не прошло и семи. Но совершившимся однажды, этим событиям, этим дням уже никогда не повториться. Нет тех домов, тех улиц, нет той чистой души.
Старому дому
В ветхих переулках затихают звуки,
Поселилась осень во дворах пустых.
Помнят эти стены встречи и разлуки,
Радости ушедших, горести живых.
От напасти близкой защищаясь стойко,
Хмурые деревья окружили дом.
Больше не жилище, даже не постройка –
Друг из старых досок, преданный на слом.
В помутневших окнах отразилось детство,
В эти двери вышли мой отец и мать.
Будь со мною вечно, памяти наследство!
Твой щемящий образ годам не сломать.
.
Родителям
Смерти нет, есть долгая разлука,
Вы ушли проторенной дорогой.
Ожидание – не мука и не скука,
Будет мне оно проверкой строгой.
Верю, что дождусь я с вами встречи:
Дней моих проходит вереница,
Разом вспыхнут поминаний свечи,
Светом тихим озаряя наши лица.
Осени
Любовью, как шальною пулей,
Нежданно и неповторимо
Был я навылет ранен в осень.
Время – санитар бинтами лет
Мне рану затянуло
И вынесло из-под огня
Осенних лип и кленов,
Но боль осталась.
Бывает, что неловкие движенья
По старым улицам и листьям золотым
В душе разбудят вдруг
Огни ночных костров,
За ними – строки песен и признаний.
Так на повязке выступят стихи.
Тебе или дождю
Омойте, о дожди,
лицо ожесточенных…
С.Ж.Перс. Дожди
Шуми же, дождь,
Омой слова, стихи, признанья.
Как много их сказано
Тенистыми ночами
О мире, солнце, о тебе.
Наши пути, дороги,
Дни и годы,
Улыбки и мелодии…
Как вместить в себя
Все эти чудеса?
Забыться нежностью твоей,
Наполниться твоею грустью
И, вдруг,
Тебя обидеть и забыть?
Пойми, нам нужно рядом,
Нужно навсегда.
Наш мир, от первых дней проникнутый Любовью,
Нас не разлучит.
Затем было другое время. Время старых надежд и новых бед. И это все близко, как будто вчера случилось, а между тем пошел уже четвертый год.
Живы те люди, стоят те дома, жив и я, «привет тебе, привет!». Но если шанс на возвращение?
Возможно, но все же это будут совсем другие люди, может быть, более добрые и отзывчивые друг к другу, но и, к сожалению, постаревшие при этом.
Твоему далекому голосу
Я знаю, ты ждешь меня,
Свет в окне.
Пусть беды, обиды
Сгорят в огне.
Пусть высохнут слезы луж.
Не спи обо мне,
Живи обо мне,
Горький мой,
Крестный мой муж.
Бессонным рифмам
Мой странный путь
В ночную муть
Сковала жуть.
Мне эта суть
Не даст уснуть,
Свечу задуть.
Дочери
Далеко за громадой домов,
Далеко за замершим окном
Живет девочка, дочь моих снов,
Рядом с девочкой – маленький гном.
В душу мне вошло острие,
Не сложить мне больнее строк,
Потому что на сердце ее
Для меня повешен замок.
Сказка эта всегда со мной,
Наполняя все мои сны.
Одинокой и вьюжной зимой,
За которой не видно весны.
Вам обеим
«Он любит и меня, и дочь, но все это так по-своему…»
из слов, сказанных при свидетелях.
Одиночество, ожидание,
Зимний холод сковал пути,
И дороге моей одиноко белеть.
В одиночестве я не верю,
Что всего две зимы назад
Моя дочь училась ходить
И, ступая неловко и осторожно,
Наклонялась к цветам и камешкам.
Не судьбе – одинокому ветру
Мести вдоль холодных стен.
Не судьбе – одинокому ветру
Проноситься острой поземкой.
Как утешу чистую душу?
Как согрею руки
Маленькому человеку,
Чьи шаги мне так дороги
И так слышны?
Четверостишия с многоточиями
Вокруг цветет весна,
И по весне цветущей
За мной крадется тень
Беды моей гнетущей…
Я снова молод, потому что одинок,
Звонят звонки в чужие двери,
А я хочу в тебя поверить,
Но мой молчит звонок…
В потоках темной клеветы,
Врагами злобно возводимой,
Душа твоя сребристой чистоты
Вовек останется «по-своему» любимой…
Я остаться с тобой не могу,
Жизнь моя на другом берегу.
Но, уйдя по тонкому льду,
От тебя едва ли уйду…
Снова вам обеим
«Вот, здесь два меча…»
Лк.22:38
Довольно этих двух,
Мои жена и дочь –
Их тоже двое.
Довольно этих двух,
Рассекших жизнь мою и душу
На две половины,
До и после,
С ними и без них.
Короткий взмах судьбы,
И, истекая кровью,
Семья, заботы,
Ласки, ссоры –
Все в прошлом.
Довольно этих двух,
Пусть рассекут теперь
Мой ропот.
Ирина – мир (греч.)
Мой чистый человек,
Прохожий самарянин,
Уже который год
Я болен памятью –
Кровавой тошнотою,
И впасть в отчаянье
Так просто, так легко.
Но взгляд и голос,
Чувств твоих и слов
Сердечность и прозрачность
Елеем и вином
Мне лечат душу,
С миром примиряют.
Так имя светлое
Созвучно смыслу.
К старцу
Я волнуюсь, волнуются волны,
Навстречу волнуется мне теплоход.
С ними вместе мне плыть
По озеру, озеру чудному,
К островку, светом залитому.
Там, на острове,
Ждет меня человек,
Чей совет мне так важен.
Острым взглядом своим
Он пронижет меня
И все мне расскажет
О болезни моей и о боли,
О принятии Божьей воли.
Блаженной Ксении Петербургской
О ты, до безумия полюбившая!
О ты, без остатка себя раздарившая!
Возвыси свой голос
К Вышнему Свету,
Кроткому Спасу.
Первым словом, первой молитвой,
Печалью, покоем, как мертвой водою,
Содвинь разлученных,
Друг друга предавших,
Друг другом убитых.
Второю молитвой, второю мольбою,
Надеждой, любовью – живою водою
Всех нас окропи,
И, навеки себя обретя,
Прославят тебя муж, жена и дитя.
Именно сейчас, в наше острое, болезненное, обморочное время, когда неуверенность и нестабильность, судорожность и раздраженность стали настоящими символами жизни, когда поэты и музыканты сочиняют новые боевые гимны, под которыми люди вновь готовы броситься друг на друга, именно сейчас пусть тихо прозвучат, хотя бы вполголоса, слова о любви.
Говорили и еще не раз скажут о высокопарности этих, в сущности, не новых рассуждений.
Но парить высоко – вот чему и нужно учиться, если мы устремлены вверх. Ибо путь любви, путь к небу – путь неложный.
Снова и снова – слова о любви, о любви к вам, моим близким и дальним. Будут ли они услышаны или, отзвучав, опустятся бессильно на землю – кто знает?
Господи! Укрепи в нас любовь.
Боль по дому
… Иногда человек пишет от боли. Не имея права впадать в отчаяние от своей боли, от чужой боли, не имея права на самоубийство, он начинает писать. Иллюзия состоит в том, чтобы избавиться от боли, передав ее бумаге. «Это знает уставший».
Писать от боли – непросто. Последнее дело – скрипеть зубами, срываться на крик.
Господи! Все вышло по слову Твоему. «…Если дом разделится сам в себе, не может устоять дом тот». (Мк.3.25). И вот я вновь и вновь через боль и одиночество пытаюсь соединить разделившееся.
Вдумайтесь: страдание и боль – неотъемлемая часть жизни. Что, если бы возможно было выбрать, за кого, вместо кого болеть или страдать? Тогда бы я болел вместо дочери и страдал бы за своих мать и отца. Ведь я знаю, я дожил до того, что мне почти безразлично болеть или страдать самому по себе, отдельно от них. Гораздо лучше бы вместо них. А еще лучше и желанней – для того, чтобы потом встретиться с ними в будущем Доме.
Ведь спасение всему дому может прийти по вере даже одного – единственного человека, глубоко сознающего при этом свое недостоинство: «Господи! Я не достоин, чтобы ты вошел под кров мой…!» (Мф.8:18). Властно звучат к нему призывы Самого Господа: «…Сегодня надобно Мне быть у тебя в доме» (Лк.19:5); Его Ангела: «…Призови Симона, называемого Петром…Он скажет тебе слова, которыми спасешься ты и весь дом твой» (Деян.10:5-6, 11:13-14); Его апостолов: «Веруй в Господа Иисуса Христа и спасешься ты и весь дом твой» (Деян. 16:31) С радостью, отзываясь на них, человек получает спасение не только себе, но и своим домашним: «…Ныне пришло спасение дому сему…» (Лк.19:9). «И уверовал сам и весь дом его» (Ин.4:53). «И немедленно крестился сам и все домашние его» (Деян. 16:33).
…Постигнуть сущность боли. Боль – тот огонь, что выплавляет день за днем нам золотой запас, и избежать ее, конечно, в нашей воле, но согласиться, не болея, быть нищим? Нет, лучше пусть горит!
Не бояться себя принести в жертву, не бояться признаваться в своей любви и в своей боли. Да, боль часто бывает унизительна, ибо дает человеку возможность еще и еще раз убедиться в своей слабости, в своем малодушии. Но даже в самом, казалось бы, отчаянном положении не убойся постучать в родной Дом, там никогда не предадут тебя, там тебя всегда ждут. «…Стучите, и отворят вам» (Мф.7:7).
И вот через молчание, немоту и бессловесие, через эту тройную боль невысказанности, преодолевая затертость множества сказанных множеством людей слов, я хочу найти и поставить рядом хотя бы несколько коротких слов о Доме. О том Доме, где не замрет, но исчезнет время, время несчастий и потерь. «И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло» (Откр.21:4). …
Конечно же, я и там буду на моей Родине, я видел во сне странный и ни на что не похожий город, город дворцов, аллей, парков, садов, каналов, набережных.
Там на тихой улице, среди сада, стоит дом моего детства, ветви яблонь склонились в окна, нависли над крышей, и часто крупные антоновки катятся со стуком вниз…
…В доме всегда светло и солнечно, свет этот мягкий, и потолки высоки, и мебель старая, но опрятная. Там, в углах комнат висят иконы, и Те, кто изображен на них, иногда заходят в дом. Моя мать, мой отец, моя дочь и я всегда встречаем их с радостью. Вспоминаются слова: «Мы придем и обитель у него сотворим» (Ин.14:23). …Я живу с родителями по праву младшего в семье. Брат и сестра живут недалеко от нас. У них большие семьи и большие дома. Часто бываю в гостях у своего деда-садовника…
…Комната моя полна книг. Беседуя с людьми, их написавшими, я не устаю удивляться глубине каждого слова, потому что здесь изреченная мысль уже не есть ложь…
Вправе ли мы молить о Доме? Да, всем нашим одиночеством, всею болью рождения и смерти мы – вправе. «Но раб не пребывает в доме вечно; сын пребывает вечно» (Ин.8:35). Как право иметь отца и мать, как право любить – все это, ничем нами не заслуженное, так и право молить о вечном Доме, оно дано нам от начала, от создания мира. «Ибо знаем, что, когда земной дом наш, это хижина, разрушится, мы имеем от Бога жилище на небесах, дом нерукотворенный, вечный» (2 Кор.5:1).
Истинный дом не может иметь ни начала, ни конца. В нем родился и я, и мой отец, и мой дед. Здесь родилась и моя дочь. Стенам этого дома расти вместе с нами. Здесь нам жить. Каждый из нас принесет сюда что-то свое. Добавится книг на полках и картин на стенах. Не будет на них только портретов предков, ибо все мы будем вместе.
Не дерзость ли это? Но ведь сказано апостолам: «…Открывайте свои желания перед Богом» (Флп.4:6). И далее: «…Что только истинно, что честно, что справедливо, что чисто, что любезно, что достославно, что только добродетель и похвала, о том помышляйте» (Флп.4:8). И это к нам обращены слова: «Истинно говорю вам: что свяжете на земле, то будет связано и на небе; и что разрешите на земле, то будет разрешено на небе» (Мф.18:18). Не об этом ли умиротворении земного и небесного говорит апостол Павел в ином месте? (см.Кол.1:20). Совершается же оно Кровию Креста.
И если мы мечтаем о небесном жительстве (См.Флп.4:20), и «не имеем здесь пребывающего града, но ищем будущего» (Евр.13:14), если хотим «удостоиться Царствия Божия» (2Фес.1:5), то жизнь наша определена. «В доме Отца Моего обителей много. А если бы не так, Я сказал бы вам: Я иду приготовить место вам. И когда пойду и приготовлю вам место, приду опять и возьму вас к Себе, чтобы и вы были, где Я. А куда Я иду, вы знаете» (Ин.14:2-4).

