История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364—1477. Том 9

Герцог, несмотря на свою дерзость, и в самом деле желал бы не подвергаться риску увидеть, как король пошлет помощь льежцам и отправит к ним войска графа де Даммартена. Чтобы отвратить этот удар, он не видел ничего лучше, как привлечь на свою сторону коннетабля, который мог бы либо отговорить короля от этой войны, либо поставить его в затруднение, отойдя от него [20]. «Кузен мой, — сказал он ему, когда увидел его верным своему посольскому долгу, — пусть король помогает льежцам, мне до того мало дела; но помните, что, хотя вы и коннетабль Франции, вы мой подданный и сохранили верность Бургундскому дому в присяге, которую принесли королю. Граф де Русси, ваш сын, — мой слуга и идет в моем войске. Лучшая и большая часть вашего достояния находится в моих землях; если бы мне было угодно призвать вас к вассальному долгу, а вы отказали бы мне в повиновении, я знаю, что мне надлежало бы сделать; подумайте об этом хорошенько. Если король вмешается в мою войну, это может оказаться не к вашей выгоде».

Коннетаблю и вправду было над чем поразмыслить. «Монсеньор, — отвечал он, — да пошлет вам Бог радость и удачу в вашей войне; если король в нее вмешается, поверьте, я буду весьма огорчен и за вас, и за него. Возле вас я ничего не могу сделать, а потому я немедленно уезжаю, обещая вам помешать, насколько то будет в моей власти, чтобы в течение двух недель король ничего не решал; за это время вы узнаете, что вам надлежит делать. Не пройдет и недели, как вы получите от меня известия». — «Я ничего у вас не прошу, — прибавил герцог, — я оставляю вам полную свободу; я предпочел бы, чтобы король позволил мне действовать и воздержался от помощи этим дурным мужикам, которых легат только что отлучил и подверг интердикту; но если он вмешается, Бог на небесах знает сердца и ведает, на чьей стороне право, а я постараюсь одержать победу».

Коннетабль уехал и сдержал слово. Это оказалось для него нетрудно; да и время посылать помощь льежцам для короля уже прошло; к тому же самый благоприятный момент был упущен, надлежало решиться раньше, и многие удивлялись, что он упустил случай, который казался им столь удачным. Таков был его нрав: он не доверял судьбе, как и всем людям, и не хотел ставить свое могущество на случайности войны. К тому же он не без основания опасался, что партия принцев воспользуется этим временем, чтобы открыто объявить себя. Ободренные могущественным покровительством герцога Бургундского, они все заключили между собой и с ним новые союзные договоры против всех и каждого, прямо включая в них короля [21]. Договор герцога Алансонского с герцогом Бургундским был еще определеннее; в нем говорилось: «Дабы противостоять внезапным, легкомысленным и предательским предприятиям, которые монсеньор король, по наущению и настоянию наших врагов, находящихся подле него, мог бы предпринять против нас и нашего дражайшего сына Рене Алансонского, графа дю Перша».

Первого октября он скрепил этот союз; а уже одиннадцатого открыл бретонским воинам свой город Алансон; оттуда они распространились по Нормандии; Кан, Байё и весь Котантен оказались в их власти; один лишь Сен-Ло сопротивлялся. Это был город, чьи горожане всегда показывали себя добрыми и храбрыми французами; за сорок лет до того они сами прогнали англичан из своих стен. На этот раз они отбили бретонцев, и пыл их был столь велик, что одна женщина убила нескольких врагов собственной рукой.

Король немедленно отправил в Нормандию маршала де Лоэака, письменно поблагодарил горожан Сен-Ло, назначил пенсию этой храброй женщине, собрал вольных лучников, велел объявить приказ крестьянам вооружаться и идти на бретонцев и слал гонца за гонцом к королю Рене, к графу дю Мэну, командовавшему в Пуату и Анжу, и к коннетаблю, чтобы тот поспешил заключить перемирие с герцогом Бургундским; все, казалось, так счастливо благоприятствовало его противникам, что он еще больше занимался переговорами, нежели войной.

Войско герцога было готово, и около середины октября оно выступило в поход. Перед отъездом герцог разослал герольдов, дабы объявить войну по всей стране, и во время оглашения они несли обнаженный меч в одной руке и факел в другой, в знак того, что предстоит война огнем и кровью. Тогда же герцог собрал свой совет и стал совещаться о том, что делать с тремястами заложников, данных два года назад льежцами [22]. Некоторые предлагали всех их предать смерти. Особенно сир де Конте поддерживал это мнение столь жестоко и сурово, что самые благоразумные люди были возмущены. Лишь два или три советника разделяли его взгляд, привыкнув к властности и большому уму сира де Конте. Затем герцог спросил Ги де Бримё, сира д’Эмберкура, одного из лучших рыцарей Пикардии, который некоторое время управлял городом Льежем, что он думает об этом деле; тот отвечал: «Монсеньор, я полагаю, что прежде всего надобно привлечь Бога на нашу сторону и показать миру, что вы не жестоки и не мстительны. Вам следует освободить всех этих заложников: это честные люди, они попали в столь тяжкое положение с добрым намерением, надеясь на сохранение мира. Объявляя им о милости, которую монсеньор им окажет, и отпуская их, им скажут, что они должны употребить все силы, чтобы возвратить этот народ к миру, и что если им это не удастся, то, по крайней мере, в благодарность за столь великую доброту, они должны воздержаться от того, чтобы выступать против вас или против своего епископа».

Это мнение возобладало в уме герцога и снискало ему великие похвалы за доброту и кротость. Говорили даже, что старый герцог, его отец, не оказался бы столь милосерден к льежцам, которые столько раз нарушали данное ему слово, и что заложники наверняка не избежали бы смерти. Весь совет поднялся, довольный столь счастливым решением. «Видите ли вы этого человека? — тихо говорил сиру Филиппу де Комину один из советников, указывая на сира де Конте. — Он стар, но крепкого здоровья; так вот, я охотно побился бы об заклад, что не пройдет и года, как его не будет в живых, и все из-за того ужасного мнения, которое он высказал».

Льежцы продвинулись до Сен-Трона, в области Эсбе, и оставили там гарнизон в три тысячи человек. Надлежало начать с осады этого города. Герцог обложил его своим войском, позаботился держать его в большом порядке и со всеми необходимыми предосторожностями устроил лагерь посреди этой болотистой местности. Прошло лишь три дня с начала осады, когда льежцы явились на выручку города числом около тридцати тысяч. В народе и впрямь ходила поговорка:

Кто в Эсбе вступает,

Тот назавтра бой принимает.

Герцог приготовился к битве и никогда еще не выказывал столько благоразумия и знания военного дела [23]. Оба его фланга опирались на болота и были ими прикрыты; там он поставил в резерве свою конницу и пятьсот англичан, прибывших к нему из Кале. Сам он командовал главными силами, а сир де Равенштейн шел во главе авангарда.

Льежцы стояли лагерем у селения Брюстейн и сильно укрепились за большими рвами, наполненными водой. После того как герцог объехал ряды на своем низкорослом коне и удостоверился, что каждый отряд поставлен согласно боевому порядку, который, как было видно, он держал записанным в руке, он приказал атаковать. Авангард, состоявший из лучников и нескольких легких орудий, быстро двинулся ко рву и стал стрелять так часто, что заставил льежцев отступить. Их укрепление было взято; но, заметив, что бургундцы истощили свои стрелы, они с великой отвагой бросились вперед и своими длинными пиками начали учинять страшное избиение среди лучников. Знамена уже отступали, и войско герцога колебалось, когда он двинул вперед остальных своих лучников под началом Филиппа де Кревкёра, сира д’Экерда, и сира д’Эмери. Они восстановили бой, а когда льежцы дрогнули, оставили свои арбалеты и обрушились на них с крепкими мечами, ибо были лучше вооружены, чем первые лучники. Сир де Вильде, командовавший льежцами, был убит, и вскоре началось бегство.

Но герцог не построил свой боевой порядок так, чтобы этим воспользоваться; он не хотел ничем рисковать. Если бы все его войско было введено в бой, гарнизон Сен-Трона мог бы совершить опасную вылазку; к тому же надлежало прежде всего беречь людей, ибо король вполне мог присоединить войска графа де Даммартена к льежцам, и тогда война стала бы куда более серьезной. Франсуа Суайе, бальи Лиона, его посол, находился даже в самый миг битвы при льежском войске. Итак, фланги и конница видели, как бегущий в беспорядке неприятель проходит вдоль болот, которые их разделяли; чтобы броситься в погоню, пришлось бы делать большой крюк, а потому пленных оказалось немного.

Тем не менее битва была выиграна, и город Сен-Трон потерял всякую надежду на помощь. Им командовал храбрый рыцарь Реньо, сир де Рувре. Именно он в прошлом году более чем кто-либо убедил льежцев принять условия, предложенные им герцогом Филиппом. Трижды во время битвы при Брюстейне он отважно пытался делать вылазки, которые англичане отбили; тогда он понял, что дальнейшая оборона отныне бесполезна, и договорился о капитуляции. Город сдался с условием, что его стены будут срыты, что он уплатит двадцать тысяч флоринов и выдаст десять человек по выбору герцога. Среди них было шестеро из заложников, которых тот несколькими днями ранее отпустил; все были обезглавлены.

Затем герцог продолжил путь к Льежу, написав еще вечером после битвы коннетаблю, что, без сомнения, король теперь уже не будет так несговорчив. Тонгерен оказал не больше сопротивления, чем Сен-Трон, и также выдал нескольких прежних заложников и других жителей, известных своей ненавистью к партии герцога; им также отрубили головы. Одиннадцатого ноября бургундцы стали лагерем перед городом Льежем.

В городе царило великое смятение, как легко поверить; одни хотели защищаться упорно и во что бы то ни стало; другие, видя, как разоряют и опустошают всю страну, трепетали за то, что станется с городом, и хотели договариваться; каждый старался увлечь народ на свою сторону, и с каждой минутой было видно, как то одна, то другая партия то возбуждает, то успокаивает толпу. Некоторые из заложников трудились изо всех сил в пользу герцога. Среди пленных, которых он взял, несколько человек также старались склонить к миру своих друзей в городе. Наконец, люди самые умеренные, казалось, взяли верх, и в лагерь прибыли триста самых богатых и значительных горожан в одних рубахах, с непокрытыми головами и босыми ногами, смиренно неся герцогу ключи от города и отдаваясь ему на милость, кроме огня и разграбления.

Он дал им аудиенцию в присутствии сира де Муи, посла короля, прибывшего подписать перемирие, о котором договорился коннетабль; и, приняв их к милости, поручил сиру д’Эмберкуру первым войти в город. Он более всех вел эти переговоры; он пользовался доверием богатых горожан Льежа, знавших его кротость и мудрость. Это он только что спас их заложников; никто не мог лучше завершить то, что он так хорошо начал. Он взял с собой лишь двести человек и направился к городу.

Но не было народа более переменчивого и необузданного, чем этот. Пока главные сторонники мира отправились договариваться с герцогом, приверженцы войны вновь обрели все свое влияние и воспламенили умы. Ворота были заперты, и решено было защищаться.

Сир д’Эмберкур не потерял терпения и ничуть не отчаялся: так хорошо он знал этот народ. Он расположился в крепком аббатстве, в двух полетах стрелы от ворот, и велел передать герцогу, чтобы тот о нем не тревожился. Было уже поздно, наступила ночь. Часов в девять послышался колокол епископского двора; то был обычный знак созывать народ, когда предстояло принять какое-либо решение. «Они хотят напасть на нас, я в этом уверен, — сказал сир д’Эмберкур, — но если нам удастся занять их до полуночи, мы отделаемся, ибо к этому часу они утомятся, и их одолеет сон; тогда замысел не удастся, и те, кто против нас, будут думать лишь о бегстве». При нем было несколько заложников; выбрав из них двух почтенных горожан, он поручил им пойти и передать льежцам новые благоприятные предложения. Оба горожанина велели открыть себе ворота: они нашли весь народ в волнении, бегающим по улицам; одни вооружались, чтобы напасть на бургундцев, другие еще говорили о мире. «Мы хотим говорить с мэром города, — сказали они, — мы несем добрые вести от господина д’Эмберкура». Колокол епископского двора зазвонил снова. «Вот они занялись делом, — говорил этот мудрый дворянин, — дело идет хорошо».

Вскоре после того у ворот послышался сильный шум. Множество людей взбиралось на стену и выкрикивало оскорбления бургундцам. Было очевидно, что на собрании у епископского двора сторонники войны вновь одержали верх. Опасность была велика. Двести воинов, конечно, не могли противостоять этой разъяренной толпе. У сира д’Эмберкура оставалось еще четверо заложников. «Ступайте, друзья мои, — сказал он им, — и поговорите с этим народом; скажите им, что вы пришли от меня; напомните им, что я был правителем их города; что я всегда обходился с ними мягко; что я ни за что на свете не согласился бы на их погибель. Разве я не их собрат? Я был принят в цех кузнецов; они видели меня в ливрейной одежде их корпорации, идущим под их знаменем. Разве не должны они доверять мне? Надобно спасти страну и город: надобно сдержать слово, которое мы дали сегодня утром монсеньору герцогу. Вот, добрые люди, прочтите им эту бумагу, которую я вам даю».

Заложники нашли ворота уже открытыми; вооруженные люди готовились выйти на бургундцев. Им с трудом удалось добиться, чтобы их выслушали; многие осыпали их бранью и называли предателями. Другие говорили: «Их надобно выслушать». После некоторого шума было решено снова созвать народ: колокол зазвонил. Шум, слышавшийся у ворот, постепенно стих. «Город наш!» — воскликнул мудрый рыцарь.

Собрание длилось до двух часов ночи, и наконец партия мира одержала верх. Один дворянин по имени сир де Ла Ривьер, самый ярый сторонник войны, поспешно бежал из города с главными своими друзьями. На другой день на рассвете сир д’Эмберкур один явился на собрание у епископского двора, поклялся соблюсти условия, которые обещал, поручился, что не будет ни огня, ни разграбления; ворота были ему сданы, и он послал сказать герцогу Бургундскому, что тот может войти.

То был великий хор похвал и славы в честь столь доблестного и столь искусного сеньора. Он подверг себя такой опасности и действовал до такой степени вопреки всем правилам человеческого разума, что его удачу приписывали милости Божьей [24]. «Он заслужил ее, — говорили, — тем добрым и милосердным советом, который дал монсеньору насчет заложников; и больше не будут говорить, как многие злые и подлые люди, что милосердие государей всегда им во вред». В то же самое время сир де Конте умирал от болезни в Юи, куда был вынужден удалиться, оказав своему господину последнюю услугу — подав совет о боевом порядке, которому последовали при Брюстейне.

Народ даже не знал всей величины услуги, которую сир д’Эмберкур только что оказал своему государю. Время года было позднее; начинались дожди; почва в окрестностях топкая; съестных припасов не хватало; деньги истощались; войско уже не было в добром порядке; город Льеж был велик; его ограда крепка. Взять его приступом было невозможно; нельзя было даже осадить его. Еще два дня — и пришлось бы сниматься с лагеря, а тогда что сделал бы король Франции, который, не сражаясь, оказался бы победителем, как, быть может, он и надеялся?

Герцог не захотел войти в Льеж через ворота; он велел разрушить двадцать туазов стены и засыпать ров, чтобы пройти через пролом. Он был в полном боевом облачении, а поверх доспехов носил плащ, усыпанный драгоценными камнями. Он держал обнаженный меч и ехал медленным шагом. Каждому жителю было приказано стоять перед дверью своего дома с непокрытой головой и факелом в руке. Возблагодарив Бога в церкви Святого Ламберта, герцог остановился в епископском дворце. Пять или шесть заложников, нарушивших свое обещание, были обезглавлены, так же как и городской вестник, к которому герцог питал великую ненависть. Он наложил на город сто двадцать тысяч флоринов, велел снести башни и стены, разоружил жителей, забрал их знамена, увез их артиллерию и отнял у них большую часть привилегий. Льеж не имел больше никакой судебной власти над окрестными округами. Ни один подданный Бургундии не должен был отныне селиться в Льеже без особого разрешения, и ни один льежец не мог покинуть свое жилище без дозволения. Церковный суд перестал находиться в Льеже. Имущество беглецов было конфисковано. Наконец, в качестве последнего оскорбления герцог велел увезти одно украшение, которым жители города весьма дорожили; то была медная колонна, воздвигнутая на большой площади на мраморных ступенях. Это украшение было известно во всех окрестных странах под именем Льежского перрона. Оно было перевезено на биржу Брюгге, и надписи на латыни и по-французски напоминали о месте, откуда оно было взято, и о победе герцога Карла.

Проведя несколько дней в Льеже, он с великим триумфом вернулся в Брюссель 24 декабря. Уже на другой день, чтобы отпраздновать и свое славное возвращение, и праздник Рождества, он держал полный двор, допускал к себе всех приходящих и велел накормить более двух тысяч бедняков.

Как и предвидели мудрые люди из его совета, все неприятности, которые он терпеливо перенес, все, что причиняло ему тревогу и затруднения, все, что, казалось, грозило ему и подвергало опасности, пало уже на другой день после его победы, и одним ударом он оказался на прямом пути к благоденствию. Ни мятежей в городах, ни ропота среди народов, ни надежды у его врагов, ни заговоров против него; каждый спешил выказать усердие и покорность; все соперничали в прославлении его победы и его славы.

Такое благополучие немало способствовало раздуванию гордыни, к которой он и без того был весьма склонен. Избавившись от забот и неотложных трудов, удручавших его в начале царствования, он занялся тем, чтобы придать пышный блеск своему двору и выставить напоказ свою неограниченную власть [25]. Прежде всего он позаботился привести в порядок свои финансы и постарался искоренить беспорядки, которые старость и снисходительность герцога Филиппа терпели уже несколько лет. Сокровища, оставленные этим государем, и большие суммы, которые должны были уплатить льежцы, делали нового герцога могущественно богатым. Но с крайней предусмотрительностью он хотел, чтобы все эти деньги хранились в запасе, как чрезвычайные, дабы покрывать за счет податей, которые будут взиматься по мере надобности, большие дела, какие могут у него возникнуть в будущем. Вместе с тем он постановил, чтобы весь обиход его дома, более пышный, чем у какого-либо государя христианского мира, чтобы жалованье этой толпы щитоносцев, камергеров, слуг всякого рода, рыцарей и советников, состоящих при его особе, чтобы плата его ротам выплачивались из обыкновенных доходов его владений.

Дабы утвердить таким образом все свои финансы на прочном и правильном основании, он сам вникал в малейшие подробности; с упорством своей воли, которую ничто никогда не могло отвлечь от цели, он осведомлялся о доходе каждого из своих доменов, о необходимых починках, о злоупотреблениях, которые надлежало исправить, о поступлениях от тальи, дорожных пошлин, всякого рода сборов, составляющих обычные налоги. В то же время он приказывал составлять под своим надзором опись того, что его отец оставил золотом, серебром, драгоценностями, оружием, богатыми одеждами; все это достигало столь великой ценности, что нашлось за тысячу семьсот экю одних шнурков с золотом для привязывания чулок к пурпуэну.

Это занятие, которому герцог предавался усердно, вызывало много удивления и ропота. Люди мудрые говорили, правда, что ни одна забота не достойна столь доброго и великого государя, как наведение порядка в расходах и доходах, и что это лучшее средство обеспечить благоденствие королевств. Но было видно, что герцог Карл поступает так не ради блага своих подданных и что он ищет лишь умножения своего блеска, власти и силы, ибо вся эта строгость установлений ведет лишь к увеличению налогов. В то же время его слуги и его знать находили его весьма скупым и мало щедрым для государя столь молодого и столь недавнего. Не то чтобы он не платил им большого жалованья, но то было без учтивости и без доброжелательства, не для того, чтобы обогатить их, оказать им добрую услугу и видеть их довольными, а для того, чтобы быть хорошо и точно обслуженным. Порядок и дисциплина царили в этом благородном доме самым строгим образом. Камергеры, щитоносцы, всякого рода слуги были разделены на четверти и несли службу по очереди. Но первый камергер, первый гофмейстер и все первые должностные лица постоянно находились при особе своего господина. Кроме того, там можно было видеть принцев и больших сеньоров, у которых были и собственные слуги, что еще усиливало блеск этого двора; таковы были мессир Адольф Клевский, сеньор де Равенштейн, сиры д’Аргёль и де Шато-Гийон из Шалонского дома, сиры де Фьенн и де Русси, сын коннетабля Франции, Тибо де Нёшатель, маршал Бургундии, маркиз де Ротлен из Хохбергского дома. Каждый день все проходило с одинаковой пышностью и одинаковой размеренностью. Все слуги были разделены на десятки, и каждая десятка имела свой стол под председательством одного из должностных лиц дома. Они обедали раньше герцога, который порой ходил из залы в залу смотреть, как им прислуживают. Затем, тотчас после своей трапезы, они приходили присутствовать при его столе. Капелла, совет, стража лучников — все было так же точно устроено, и герцог никогда не показывался иначе, как окруженный своим пышным кортежем.

В понедельник, среду и пятницу каждой недели он давал публичную аудиенцию, сидя в кресле с высокой спинкой, покрытом золотой парчой, окруженный своими слугами и советом. Там он принимал жалобы всех приходящих, даже самых бедных людей; часто приказывал читать их прошения вслух перед собой и объявлял свою волю. Порой эти аудиенции длились по три или четыре часа, и никто не осмелился бы выказать ни малейшей скуки под страхом сурового выговора; ибо герцог не жалел упреков тем, кто отступал от заведенного им порядка. Он за всем следил; всякий, кто не оказался бы в назначенный час или на назначенном месте, кто пропустил бы капеллу или аудиенцию, щитоносец, вставший среди рыцарей, тот, кто пошел бы к приношению не в свою очередь, — все они могли быть уверены в суровом уроке. Часто даже, когда его слуги и знатные бароны стояли рядами вокруг его кресла, он, словно оратор, произносил перед ними поучения о том, как им надлежит вести себя, о добродетелях их звания и состояния, наставляя их с важностью и высокомерием.

Он также старался поддерживать строгий порядок и суровое правосудие в своем войске и своих владениях, невзирая на лица. Чтобы лучше в том преуспеть и обуздать великие беспорядки, он учредил, по примеру того, что делалось во Франции, должность прево маршалов — это было нечто вроде королевского Тристана, — дворянина, но довольно низкого происхождения, вполне пригодного к этой службе, никого не боявшегося и способного на самые жестокие поручения, усердного и грозного слуги.

Устроив с такой пышностью свой двор и свое правление, герцог собрал штаты Брабанта и четыре члена Фландрии, чтобы получить с них деньги. Он велел им изложить, что деньги ему причитаются по трем причинам, а именно: его восшествие, брак, который он намеревался заключить с госпожой Маргаритой Йоркской, и его война против льежцев, повлекшая большие расходы: все обстоятельства, при которых подданные, по всем обычаям, обязаны платить своему государю вспомоществование. Требования, которые он велел предъявить, были столь непомерны, что все пришли в ужас. Однако не знали, как уберечься от такого побора, ибо не видели никакой возможности сопротивляться. Исконным обычаем графов Фландрских было собирать четыре члена в Генте, когда речь шла о требовании субсидий; но герцог все еще держал гентцев в немилости. Хотя после своей льежской победы они приходили унижаться перед ним, приносили свои знамена и отрекались от своих привилегий, он не пожелал дать им ответа и сказал лишь, что еще подумает. Страх, внушаемый его злопамятством, сделал гентцев еще более покорными. Они согласились на новые подати, весьма неохотно, но без ропота; а если уступал Гент, то ни один город Фландрии и помыслить не мог об отказе.