История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364—1477. Том 9

История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364—1477

Том 9

Проспер де Барант

Переводчик Валерий Алексеевич Антонов

© Проспер де Барант, 2026

© Валерий Алексеевич Антонов, перевод, 2026

ISBN 978-5-0071-1333-5 (т. 9)

ISBN 978-5-0069-9593-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ИСТОРИЯ ГЕРЦОГОВ БУРГУНДСКИХ ИЗ ДОМА ВАЛУА — 1364—1477

Том девятый. — Карл Смелый

Предисловие к девятому тому

Девятый том «Истории герцогов Бургундских из дома Валуа» Проспера де Баранта охватывает один из самых драматичных и переломных периодов в истории Франции и Бургундии — с конца 1467 по 1472 год. Это время, когда на бургундский престол вступает Карл Смелый, а король Франции Людовик XI оказывается перед лицом самой серьезной угрозы своему царствованию. В центре повествования — не только военные и политические события, но и глубокая психологическая драма двух государей, чье соперничество определило судьбы Западной Европы на десятилетия вперед.

Том открывается знаменитым эпизодом мятежа в Генте, когда новый герцог Карл, едва вступив во власть, оказывается заложником восставшего народа. Эта сцена, исполненная почти шекспировского напряжения, становится символическим прологом ко всему правлению Карла Смелого: гордость, неумение уступать, презрение к «мужикам» и одновременно полная зависимость от их воли — все эти черты герцога раскрываются здесь с необыкновенной наглядностью. Барант не просто пересказывает хронику событий; он выстраивает драматургию, показывая, как одна и та же черта характера — неукротимая гордыня — ведет Карла и к блестящим победам, и к катастрофическим поражениям.

Центральное место в томе занимает пероннское пленение Людовика XI. Это событие, поразившее воображение современников и навсегда оставшееся в исторической памяти Франции как величайшее унижение королевской власти, описано Барантом с редким психологическим мастерством. Автор показывает, как хитрость и осторожность короля сталкиваются с необузданным гневом и прямодушной жестокостью герцога. Людовик, попавший в ловушку собственных интриг, вынужден клясться на кресте Святого Лауда, идти с Карлом на Льеж и присутствовать при разрушении города, который сам же тайно подстрекал к мятежу. Трагическая ирония этой ситуации — король Франции с крестом Святого Андрея на шляпе, кричащий «Да здравствует Бургундия!», — передана автором с поразительной силой.

Том завершается смертью герцога Гиеньского, брата короля, — событием, которое избавило Людовика XI от последнего внутреннего врага, но навсегда оставило на его имени подозрение в братоубийстве. Барант, верный своему методу «повествовательной истории», не выносит окончательного приговора: он приводит все известные свидетельства, народные предания, судебные процедуры, сопоставляет мнения хронистов, показывая, как в атмосфере всеобщей подозрительности и нравственного падения эпохи сама возможность такого преступления казалась современникам естественной.

Помимо франко-бургундского противостояния, в томе подробно освещаются события английской войны Алой и Белой розы: изгнание и реставрация Эдуарда IV, гибель графа Уорика, падение Ланкастерского дома. Эти страницы важны не только как фон для основной интриги, но и как самостоятельное историческое полотно, показывающее, насколько тесно были переплетены судьбы Англии, Франции и Бургундии в этот период.

Язык и стиль оригинала

Язык девятого тома — это классический французский исторический нарратив первой трети XIX века, созданный под прямым влиянием как романтической историографии, так и традиции французской риторической прозы. Барант сознательно ориентировался на стиль старинных хроник — Фруассара, Коммина, Шатлена, — воспроизводя их неторопливый, обстоятельный ритм, обилие деталей, прямую речь персонажей, наивную веру в знамения и предзнаменования. Однако за этой внешней архаизацией скрывается вполне современная Баранту психологическая проницательность и умение выстраивать драматическое напряжение.

Стиль Баранта отличают следующие черты:

Эпическая неторопливость. Автор не спешит; он подробно описывает приготовления к событиям, церемонии, одежды, жесты, слова. Это создает эффект присутствия, погружения в эпоху. Длинные периоды, обилие придаточных предложений, вставные конструкции — все это имитирует синтаксис старинных хроник.

Прямая речь как драматический прием. Барант щедро вводит в повествование диалоги и монологи, часто реконструированные на основе источников. Речи герцога Карла, короля Людовика, коннетабля, горожан Гента — это не просто украшение текста, но важнейший инструмент характеристики персонажей. Через речь раскрывается их психология: гордыня Карла, изворотливость Людовика, высокомерие знати, отчаяние простого народа.

Документальность. Барант постоянно ссылается на источники: цитирует письма, договоры, судебные протоколы, хроники. При этом он не просто пересказывает документы, но встраивает их в повествование, создавая иллюзию непосредственного свидетельства. Знаменитое письмо герцога к жителям Кале, клятва герцога Гиеньского на кресте Святого Лауда, переписка Людовика XI с Даммартеном — все это придает тексту подлинность и фактурность.

Моралистическая интонация. Барант — наследник французской моралистической традиции. Он постоянно оценивает поступки персонажей с точки зрения чести, верности слову, справедливости. При этом его оценки не навязчивы: он скорее сопоставляет разные точки зрения, предоставляя читателю право судить. Особенно это заметно в финальных пассажах тома, где речь идет о смерти герцога Гиеньского: автор взвешивает все «за» и «против», не склоняясь окончательно ни к одной версии.

Психологизм. Несмотря на внешнюю архаичность стиля, Барант глубоко проникает во внутренний мир своих героев. Его Людовик XI — не карикатурный злодей, а сложная, противоречивая фигура: суеверный, хитрый, умеющий притворяться и отступать, но при этом по-своему заботящийся о благе королевства. Его Карл Смелый — не просто безумный гордец, а человек огромной воли и энергии, чья трагедия в том, что сила характера не дополнена гибкостью ума. Такое психологическое портретирование сближает Баранта с романтической историографией, с Вальтером Скоттом, чье влияние он сам признавал.

Ритмическая организация текста. Барант умело чередует длинные описательные пассажи с короткими драматическими сценами, прямую речь с авторским комментарием, хроникальную последовательность с аналитическими отступлениями. Это создает живой, подвижный ритм повествования, удерживающий внимание читателя на протяжении всего тома.

Переводы на другие языки

Точных сведений о переводах девятого тома «Истории герцогов Бургундских» на другие языки в полном объеме не сохранилось. Однако следует отметить, что сама «История герцогов Бургундских» Проспера де Баранта была одним из самых читаемых исторических сочинений XIX века. Первое издание (1824—1826) имело огромный успех во Франции и за ее пределами. Известно, что полное собрание томов вскоре после выхода было переведено на английский язык; немецкие переводы также существовали, хотя и в сокращенных вариантах. Русский перевод девятого тома, представленный здесь, является, по-видимому, первым полным переводом этой части сочинения Баранта на русский язык.

Что касается первых трех книг тома, то они публиковались в русском переводе ранее, однако их качество и полнота вызывали нарекания. В настоящем издании текст заново переведен полностью, с сохранением всех примечаний автора и его ссылок на источники.

Таким образом, девятый том «Истории герцогов Бургундских» представляет собой не только важный исторический источник, но и выдающийся памятник французской исторической прозы, соединяющий в себе черты хронистики, моралистики и раннего романтического историзма. Его язык и стиль отражают переходную эпоху в развитии французской словесности — от риторической традиции XVIII века к романтическому историзму XIX столетия.

Книга первая

Мятежи в Генте и Брабанте. — Война против льежцев. — Правление герцога. — Положение королевства. — Генеральные штаты в Туре. — Бракосочетание герцога.

Тотчас после того как герцог Карл достойно отпраздновал похороны своего отца, он решил совершить торжественный въезд в славный город Гент: то был самый большой и самый богатый город во всей Фландрии; и, по обычаю минувших времен, граф Фландрский всегда начинал свое вступление во владение с того, что его признавали жители Гента. К тому же они были большими друзьями нового герцога. Во время раздоров, столь долго царивших между его отцом и им, он всегда старался привлечь на свою сторону людей этого могущественного города; дабы обрести в них опору, он льстил их чувствам и надеждам; именно на него, на его восшествие, уповали они в деле восстановления своих вольностей и исправления своих бед. Едва старый герцог закрыл глаза, как многие магистраты и влиятельные люди города явились умолять герцога Карла не медлить со въездом [1].

Однако подобная поспешность могла дать герцогу, и особенно его советникам, некоторый повод для беспокойства. Слишком хорошо помнили, сколь опасным и легко возбудимым народом были гентцы; знали, какие сожаления питали они уже пятнадцать лет об утрате своих привилегий. Чем больше герцог их ласкал, тем труднее становилось их удовлетворить. Въезд в Гент был предметом долгого обсуждения; мудрые советники не без страха смотрели на то, как их новый государь вступает в положение, которое могло стать столь опасным. Та любовь, что гентцы выказывали ему, пока он еще не царствовал, не давала никакой уверенности в настоящем; ибо, как говаривал добрый герцог Филипп, который тоже был их большим другом в юности и при жизни своего отца: «Гентцы всегда любят сына своего господина, но самого господина — никогда».

Посему герцог с великими подробностями расспросил посланцев Гента и спросил у них: может ли он совершить въезд в их город безо всякой опасности; спокоен ли народ; не намерены ли ему представить какие-либо прошения, на которые он не мог бы согласиться; удовольствуются ли тем, что он захочет и сможет даровать своим добрым друзьям из Гента.

Люди, прибывшие приветствовать своего нового господина и просить его приехать в Гент, были магистратами, избранными его властью, либо богатыми и могущественными горожанами, жившими в милости у правителей и умевшими извлекать из нее выгоду. Они не ведали, что происходит в народе; и, будучи довольны, они вовсе не представляли себе, до какой степени недовольна большая часть жителей. Они заверили герцога, что простой народ, возможно, и обратится с какими-нибудь просьбами, но не слишком дерзкими, и возрадуется тому, что сможет получить. «Опасность, — говорили они вместе с некоторыми из совета, — состояла бы в том, чтобы возвысить гордыню гентцев, даровав им слишком большие милости. Надобно прежде всего сохранить налог, взимаемый с зерна и прочих съестных припасов и товаров, ввозимых в город. Он был причиной прежних мятежей, и народ стал бы слишком горд, если бы добился исполнения самого упорного своего желания».

Те, кто так говорил, имели на то свои причины. Эта въездная пошлина, именовавшаяся кейлоттой, была установлена после мира в Гавре, дабы оплатить военные издержки и убытки, возложенные на гентцев. Общим мнением было, что суммы, изначально наложенные на город, давно уже выплачены, и что кейлотта удерживается по злоупотреблению, вопреки всякому разуму и справедливости. Если среди жителей и существовали разные партии — одни более разгневанные утратой старинных вольностей, другие склонные подчиняться охотнее; одни более расположенные к ропоту и мятежу, другие более почтительные к своему господину, — то, по крайней мере, касательно кейлотты царило одно лишь мнение; все говорили, что она сохраняется только для обогащения правителей, магистратов и их друзей. Видели, как те быстро сколачивали состояние, вели широкий образ жизни, покупали поместья, строили дома. Говорили, что в старости доброго герцога Филиппа некоторые из его советников имели большую долю в этих поборах и что их покровительство скрывало от государя справедливые жалобы города Гента. Именно по этой причине столь нетерпеливо ожидали восшествия его преемника и столь сильно желали видеть его въезд в город.

Итак, обманутый людьми, которых обогащала кейлотта, и несколькими богатыми горожанами нрава мудрого и спокойного, герцог отправился в Гент спустя десять дней после смерти своего отца. Хотя от Брюгге до Гента не более одиннадцати лье, он остановился в Дейнзе и там заночевал, дабы дать гентцам время завершить пышные приготовления, которые они делали. Назавтра все еще не было окончено. К тому же герцог хотел до своего въезда завершить одно важное дело. После победы при Гавре герцог Филипп, дабы лучше восстановить свою власть и наказать тех, кто был ему наиболее враждебен, изгнал немалое число жителей. С тех пор, едва против кого-либо возникали подозрения, его также высылали из города. Все эти изгнанники твердо рассчитывали, что в честь нового восшествия вернутся домой. Они сбежались толпой и просили герцога Карла о помиловании. Он не хотел отвечать им, не выслушав мнения своего совета, и собрал его в одном доме в предместье, принадлежавшем богатому горожанину, у которого он остановился. День прошел в рассмотрении прошений каждого из этих изгнанников, и никакого ответа им в тот день дано не было. Их было столь великое множество, что они провели ночь на лугу у городских ворот. На следующий день те, кому было даровано помилование, получили дозволение войти вместе с герцогом. Прочим он велел передать, чтобы они еще подождали, а он подумает.

Наконец, утром 28 июня герцог совершил въезд в свой славный город. Улицы были увешаны прекраснейшими шпалерами; там и сям возвышались подмостки, на которых представляли мистерии; со всех колоколен мелодично звучали перезвоны; повсюду жители выказывали почтение и ликование при проезде своего нового господина. Он отправился сперва принести присягу в аббатстве Святого Петра, окруженный всей своей знатью; затем отправился на большой пир, для него приготовленный. Все, казалось, дышало радостью и доверием между государем и его подданными. На улицах только и говорили, что о любви, которую герцог Карл всегда питал к городу Генту; если еще и роптали по поводу кейлотты, об отмене которой он не объявлял, то тихо и кротко, приписывая вину городским старшинам, а не самому герцогу. Так он удалился вечером к себе, довольный днем и безо всякого страха.

Тем временем совершалось другое празднество, дававшее беспокойным и недовольным умам весьма благоприятный случай для замыслов, которые они вынашивали. Среди всех мощей святых, покоившихся в церквах Гента, не было более славной и более дорогой народу, чем тело святого Ливина, одного из первых епископов города, претерпевшего мученичество около 633 года. С самых древних времен никогда не упускали совершать каждый год, в назначенный день, большую процессию святого Ливина. Его раку забирали из церкви Святого Бавона, затем несли в селение Хольтхейм, в трех лье от Гента, где святой некогда принял мученический венец. На следующий день, после того как рака проводила ночь в тамошней церкви, ее с еще большей торжественностью возвращали в церковь Святого Бавона. Некогда, говорили, лучшие горожане и первые люди города почитали за честь нести или сопровождать славное тело святого Ливина; но мало-помалу праздник стал более святым для простого народа, нежели для богатых жителей. Люди мелких ремесел толпой следовали за процессией; они несли свои знамена, приходили туда с оружием, наполняли таверны, пили, пели, плясали и весело проводили вечер и ночь в Хольтхейме, где в честь святого Ливина устраивалась большая ярмарка. Обыкновенно эти два дня не проходили без какого-нибудь волнения и без пролития крови; поэтому со времени мира в Гавре было запрещено появляться с оружием на процессии святого Ливина и надевать там железную кольчугу.

В день въезда герцога празднование святого Ливина было еще более, чем обычно, отдано людям низкого звания, ибо богатые были заняты достойным приемом своего господина. Там виднелись братства каменщиков, плотников, кузнецов, сапожников, ткачей, сукновалов, пивоваров; подмастерья и молодые люди стеклись туда толпой. Вся эта громада, которую ничто не удерживало в добром порядке, рассеялась по кабакам Хольтхейма и постепенно разгорячалась вином или пивом, но еще менее того — тайными происками тех, кто ею двигал. Повсюду раздавались самые надменные и безрассудные речи: «О нас еще услышат, — говорили они, — мы сварим похлебку, которая будет горька на вкус и дорого обойдется тем, кто станет ее хлебать». Затем они шли покупать на ярмарочных лотках свинцовые пластины, которые устроители всего этого заговора велели отлить и которые были выставлены на продажу среди детских игрушек; все они были продырявлены и приготовлены так, чтобы их нашивать на рукава и плечи, дабы сделать из них род кольчуги. «Мы по уставу, — кричали подмастерья, — мы не носим железных кольчуг; свинец не запрещен; но дайте нам срок, этот свинец обратится в железо и сталь. Кто нынче смеется, у того завтра будет худо. Идем, идем, вернемся в Гент; ничего еще не сделано, пока все не кончено. Избавим город от этих проклятых воров, что пожирают нам внутренности и жиреют от нашего добра под именем государя: он ничего о том не ведает; но скоро он узнает об этом с лихвой, и мы принесем ему вести».

Так прошла ночь в питье, еде и криках в тавернах Хольтхейма; в городе о том мало заботились, ибо привыкли видеть простой народ в беспорядке в этот день; так что это шествие обычно называли безумцами святого Ливина. Тем временем герцог, его знать и советники спали спокойно и в полной безопасности. Ранним утром процессия вошла в город; и когда она проходила через хлебный рынок, люди, несшие раку, направились прямо к будке, выстроенной посреди площади для взимания кейлотты. «Святой Ливин никогда не сворачивает», — тотчас закричали ремесленники. Едва эти слова были произнесены, как они, словно безумные, бросились на эту лачугу; в одно мгновение она была снесена, каждый хотел получить от нее обломок; затем бежали по улицам, с торжеством неся обломки, и крича: «К оружию! к оружию!» Вскоре заколыхались знамена каждого ремесла, втайне заготовленные заранее: весь народ Гента оказался вооружен и в смятении на рынке, вокруг раки святого Ливина.

Герцог проснулся от этих криков, встревоженный и не зная точно, что происходит. С каждой минутой его слуги прибывали из разных кварталов города, где были их жилища, чтобы стать вокруг своего господина и защищать его. Лучники стражи также сумели собраться перед его гостиницей. Каждый рассказывал свое, каждый подавал совет об этой великой и внезапной опасности. Сам же он не мог прийти в себя от того, что гентцы, которых он всегда любил, которых приехал навестить в первый день своего восшествия, которым намеревался даровать все возможные милости, устраивают ему столь странно мятежный прием, угрожая его жизни, жизни его единственной дочери, которую он хотел привезти с собой, и жизни его вернейших слуг. Однако, видя вокруг себя своих рыцарей и лучников, он воспрянул духом и потребовал коня. «Клянусь святым Георгием! — сказал он. — Они увидят меня вблизи, и я сумею заставить их сказать, чего они требуют».

Но сир де Ла Грютхёйсе, знавший порывы своего господина и упрямый нрав гентцев, у которых он долго был верховным бальи, затрепетал от того, что могло произойти. «Ради Бога, монсеньор, — сказал он, — сдержитесь и не горячитесь; от этого зависят ваша жизнь и наша; в один миг мы все можем погибнуть. Здесь надобно действовать хладнокровием и мудрым советом; прекрасными речами вы добьетесь от этого народа всего, чего захотите. Во времена покойного герцога, вашего отца, вы видели их еще более разъяренными, но он умел выждать свой час и успокоить их кротостью, когда было нужно. Он часто сносил и больше того. Прежде чем добиться своего, он многое прощал. Пошлите к ним кого-нибудь, кто кротко их расспросит и пообещает, что вы охотно выслушаете все их жалобы».

Сир де Ла Грютхёйсе отправился к ним; нельзя было послать к ним более мудрого рыцаря, ни того, кто лучше умел бы говорить: они питали к нему доверие. Сир де Ла Грютхёйсе учтиво рассуждал с ними: «Что это, добрые мои друзья? — говорил он. — У вас новый государь, который сделает для вас все, чего вы захотите, государь добрый и справедливый равно к малым и великим; и после того как вчера вы приняли его с великой торжественностью, вы приходите теперь приветствовать его с оружием в руках: это не почетно. Надобно вам вести себя лучше, и пусть каждый вернется в свой дом».

«Сеньор де Ла Грютхёйсе, — отвечали они, — у нас нет никакого злого умысла против нашего государя, ни против его верных слуг, которые в безопасности среди нас, как дитя во чреве матери; и, если бы понадобилось, мы умерли бы за него. Мы злы лишь на тех дурных воров, что обкрадывают и нас, и монсеньора, усыпляют его ложью, сосут нашу кровь и насмехаются над нашей бедностью. Это истинная жалость: надобно, чтобы монсеньор дал нам за них суд и наказал их. Он не должен терпеть, чтобы с нами так обращались, с нами, его народом; иначе нам, бедным овцам, придется уподобиться бешеным волкам».

Рыцарь ответил: «Дети мои, святыми страстями Господа нашего Иисуса Христа, успокойтесь и пребывайте в покое, пока я вернусь к герцогу, дабы передать ему все ваши добрые чувства и то, как благородно вы о нем говорили. Я скажу ему, что у вас есть жалобы на некоторых людей этого города, и заверяю вас, что монсеньор окажет вам правосудие над ними и во всяком ином деле; но, заклинаю вас, не делайте ничего нового до моего возвращения: тогда я встану вместе с вами».

Он доложил герцогу, каково положение дел. Государь слушал его нетерпеливо, хмурил брови, кусал губы и досадовал всем сердцем на то, что приходится так гнуться перед этими мужиками и уступать им во всем. Он, столь крайний в своих желаниях, так твердо вознамерившийся вести дела с поднятым мечом, дабы заставить мир трепетать перед ним, был вынужден начинать свое правление с того, что унижался перед взбунтовавшимися горожанами. Однако он сел на коня, чтобы ехать к ним, и, весь в ярости, торопил шаг, дабы добраться до рыночной площади. Улицы были полны людей, шедших с оружием примкнуть к своим знаменам. «Господа, — говорили они, — не бойтесь, мы вас любим. Идите куда вам угодно, вам ничто не грозит; мы ваши слуги». Несмотря на эти слова, рыцари видели, что эти люди сильнее и что опасность велика. Не было среди них ни одного, кто не желал бы оказаться далеко отсюда вместе с герцогом.

Он прибыл на рынок в своем черном одеянии и с посохом в руке; его слуги были в доспехах, у лучников луки были натянуты. Народ, видя, что он приближается в таком воинственном виде, сомкнулся под знаменами, крича: «В ряды, в ряды!» — и слышно было, как разносится стук пик, опускаемых на мостовую. Герцог, не смущаясь, продолжал путь к балкону, с которого графы Фландрские обыкновенно обращались к народу. Толпа расступалась, давая ему проход. «Ну, — говорил он с гневом, — чего вам надобно, дурные люди? Чего вы требуете?» И так как перед ним расступались недостаточно быстро, он ударил палкой человека, стоявшего перед ним. Горожанин не стерпел терпеливо этого оскорбления; он поклялся кровью и ранами Господа нашего, что отомстит; его пика уже была нацелена на герцога. Каждый из слуг думал, что все кончено, что все погибло. Малейшая стычка могла взволновать всю эту толпу, и тогда ни герцог, ни кто-либо из его свиты не спаслись бы. «И что же вы хотите делать? — сказал ему сир де Ла Грютхёйсе твердым и строгим голосом. — Неужели вы хотите погубить и себя, и всех нас своим гневом? Где, по-вашему, вы находитесь? Разве вы не видите, что ваша жизнь и наша висит на волоске? А вы собираетесь бранить и грозить таким людям, которые в ярости, у которых нет ни разума, ни понятия и которые ценят вас не больше, чем последнего из нас. Если вам хочется умереть, то у меня такого желания нет. Вам надобно действовать иначе, успокоить их мягкой речью, спасти свою честь и свою жизнь; только вы один можете это сделать. Ваша храбрость здесь неуместна. Одно ваше слово успокоит этот бедный безумный народ и вернет этих овец к послушанию. Ну же, сойдите с коня, поднимитесь на балкон, заслужите честь своим благоразумием, и все это кончится хорошо».