Святочное дело

Марина Повалей

Святочное дело

1. Старинный особнячок

Всё должно быть не так!

Непонятно как и в какой момент, но где-то что-то засбоило.

– Мы же не могли ошибиться? – спросила женщина, нет, девушка.

Хотя нет, всё-таки женщина.

Хотя кто их разберёт этих сильных и независимых, выглядящих так, что им смело можно дать от двадцати пяти и до… примерно бесконечности.

– Мы? Даже не сомневайся. Точно могли, – невозмутимо ответила другая.

Нарочито небрежная: даже выкрашенные волосы выглядели выгоревшими на солнце сами по себе. Руку мастера, периодически сдирающую с Галины приличную сумму, не разглядел бы даже её любимый Шерлок Холмс. Увы, неприличное, оставшееся под суммой, импозантных британцев не интересует.

– Элементарно. Но не в этот раз. Я сама лично распечатала ваучер, что мне переслала кадровичка. Это точно тот отель, – Галя была неумолима.

Поведение, в принципе, этой особе несвойственное. На всякий случай она выпустила из окоченевших пальцев чемодан и ринулась в неравный бой с дверью – рядом с Луизой вцепилась в ручку.

Наши уже проиграли, но не готовы были принять поражение: ногой в кроссовке Галина пнула стеклянную дверь.

– Чертовщина какая-то. Как может быть наглухо закрыт огромный отель, в котором собирается двухдневная конференция со всей страны?

– Примерно так же, как и мороз, разошедшийся за несколько часов, – сказав это, Луиза подняла ворот норковой шубки. – Чертовщина, сама же сказала… Смотри!

Только было унявшийся снегопад, казалось, передумал. С неба снова полетели крупные хлопья. Порыв ветра заставил девушек отвернуться от беспощадно закрытого отеля, и они увидели, как совсем рядом, через узкую дорогу старого города, загорелся свет на первом этаже старого особняка. Пятно сливочного света упало прямо на видавший виды грифельный мольберт с жирно-выведенной надписью “свободные номера”.

Луиза, словно ведомая переливом гирлянды, окантовавшей бледно-жёлтый особнячок, не говоря ни слова, двинулась через дорогу.

– Верим в чудо! Помнишь? Луиз, мы договаривались! – Галя отточенным движением вжухнула ручкой своего золотистого чемоданчика и, положив в рот коричный леденец, припустила за подругой.

– А то как же! – В сгущающихся сумерках Луизу волновала только сохранность. Разумеется, собственная. Чеканя шаг на крепком каблуке, дамочка пристально изучала асфальт. – Мы не замёрзли! Это ли не чудо? – Она остановилась посреди дороги, патетично вскинула руки к небу, будто вместе со снегом ей могло прилететь что-то ещё.

А почему бы и нет? Очень даже могло.

Галя, спешащая за своим личным стоп-краном в человеческом обличии, не ожидала, что кран окажется буквальным – стопом. Не успев затормозить в заскользивших кроссовках, она вписалась в Луизу, делая той подсечку, отчего обе дамочки поехали по припорошённому снегом асфальту. Они непременно бы упали. Но стоп-кран на то и стоп-кран – властью, данной ему дружбой, он помогает удержаться на бренной земле.

– Святочное чудо, – прошептала Галина, вцепившись в подругу.

– Здравомыслие! – не сдержалась Луиза, имея в виду собственную предусмотрительность – обувь по погоде.

Следующий порыв ледяного ветра на тонкой ноте подпел звякнувшему колокольчику, не успев юркнуть в закрывшуюся за гостьями громоздкую дверь. Горсть хрусткого снега ударилась в окно, секунду назад подсвечивающееся изнутри светом предполагаемого ресепшена.

Ветер ужасающе завыл, сливаясь с шумом потока машин. Свет в доме погас.

Голыми ветками застонало дерево, нависающее над старинным домом. Из пятиэтажного отеля напротив выскочил деловитый паренёк в костюмчике. Он пробежал несколько шагов и остановился, оглядывая все пять этажей с их крошечными террасками, чтобы убедиться, что неполадка устранена, электричество бурлит по проводам отеля вместе с жизнью его сотрудников и гостей. Гирлянда, окаймляющая старинный особняк, мигнула и погасла, словно отдала все силы.

Из холла новомодного отеля голосом Синатры полился лёгкий джаз. Мольберт с меловыми надписями застеснялся собственного вида, передумал, другими словами: исчез, словно его тут и не было.

Вертеп, отыгранный как по нотам. Словно в кресле режиссёра только что постарались все святочные духи разом.

2. Христафоров

Как только Луиза толкнула дверь, на неё пахнуло тёплым, почти горячим еловым воздухом. Расстёгивая ворот шубки, она заозиралась и первое, что увидела – ёлку. Фигуристая, каких в наших местах и не встретишь. С частыми, очень пушистыми лапами, а на них пристроены самые настоящие свечи в подсвечниках, висят бусы и неаккуратные, выцветшие игрушки будто самоделки. Как только достояла такая красивая и ароматная, аж до Крещения?

Галя зажмурилась и шумно потянула носом.

Высокий лепной потолок, бледно-розовые тканевые обои с выцветшим золотистым тиснением, деревянный, по виду очень и очень старый паркет, испещрённый таким количеством царапин, что те сливаются в затейливый рисунок – всё это она отметила лишь мельком. Половину прихожей занимала большая деревянная лестница с резными перилами, а под ней…

– Как я рада приветствовать вас в нашем ретроотеле!

Что-то смутно-знакомое, ощущение из детства, когда приходишь в какую-то организацию, что устроена в центре города, в старом особняке. Тогда не выделяли бюджет на ремонт, и можно было увидеть и прежние стены, и остатки лепнины, и настоящие, деревянные окна, пусть они и были заклеены бумагой.

– Найдётся у вас свободный номер для двух замёрзших и уставших бродяжек? – Галя прищурилась, пытаясь разглядеть женщину за конторкой. Запотевшие стёкла очков вознамерились во что бы то ни стало не дать ей осуществить задуманное.

– Как раз есть один! Двуспальный номер с раздельными кроватями… – подругам не нужно было вслушиваться. Привычный, натренированный слух двух ведущих менеджеров гостиничной сети выхватывал главное, пока они рассматривали администратора, – окна во внутренний двор обычно наше преимущество, но сейчас, зимой… оттого и скидка.

– Заверните! Мы с подругой как раз и приехали в поисках отдыха.

– И конференции! – напомнила Луиза, пробарабанив холёными ногтями по дереву стойки. – В отеле напротив. Вы, случайно, не в курсе, почему он закрыт?

Прежде чем ответить, женщина натянула рукава почти до основания пальцев – сказывалась старая привычка:

– Авария на линии электропередачи. Но к завтрашней конференции всё починят.

Луиза облегчённо выдохнула и полезла в сумку за паспортом.

– Никогда не была в таком старом доме, – Выудив из сумки салфетку, Галина всё же протёрла очки. А так как из всего деятельного организма заняты у неё сейчас были только глаза, активная девушка средних лет спешила дать нагрузку и всему к ним причитающемуся: – Это всё реконструкция под дореволюционный стиль?

Смотрела она при этом на администратора. Худощавую женщину, лет на десять старше себя лицом, а по ощущениям же: на добрую сотню лет. Её волосы, казалось, никогда не знали краски – сияли естественным блеском мягкости, что бывает сейчас только у детей, припорошённые благородной (самой Гале такое не пойдёт!) сединой. Дымчатая, на вид безумно мягкая, пуховая шаль поверх рубашки. И рюшечки – по горловине и краю рукавов, которые она то и дело подтягивала.

«Кружево, надо же», – отметила ярая приверженица джинсы и флиса.

Но поразительным было даже не это. Не то, как выглядела регистратор.

Именно “регистратор” – про себя Луиза решила звать её только так.

Галина и Луиза зачарованно смотрели, как, обмакнув стальной прутик в маленький горшочек, регистратор быстрыми, размашистыми буквами вносит их имена на жёлтые страницы толстой книги.

– Что вы! Никаких новоделов! В этом доме осталось всё так, как было при его хозяине, когда он умер в 1902 году.

Вообще-то, Галя спрашивала не про интерьер, а про саму женщину, виртуозно исполняющего роль человека, знать не знающего о компьютерах.

– Здесь чудом удалось сохранить обстановку. Советские чиновники, – последнее регистратор сказала, едва скрывая отвращение, – использовали мебель только первые пару лет, потом же заменили на свою. Полкомы здесь не приживались, то и дело сменяли друг друга, не успев разложить вещи, уже их собирали. А потом дом выкупила внучка хозяина.

– То есть вы? – Луизе показалось, что она выхватила суть за тщательно замаскированной гордостью, с которой регистратор говорила о доме.

– Нет, ну что вы! Какая я хозяйка, я всего лишь краевед на пенсии.

Собственно, теперь всё стало на свои места.

– Чей же это дом? – спросила Галя, занимаясь привычным делом – наводя суету. Она сняла с рычага трубку большого, старинного телефона, но, не услышав ничего, повесила её на место.

Бутафория, как она и предполагала. Остался только удушливый запах пыли, да и тот быстро развеялся.

– Вот вы приехали к нам из Ялты.

“Удивительная прозорливость для человека, держащего в руках наши паспорта”, – хмыкнула про себя Луиза.

– А знаете ли вы, что если бы не владелец этого дома, то виноделие, которым так славится наш полуостров и ваши места, развивалось бы совсем в другом направлении?

Что ж, рассказывать истории краевед умела, даром, что на пенсии. Не на зря плывут денежки налогоплательщиков. Галина распростёрлась с локтями на конторке и заслушалась. Так разомлела в тепле, что не сразу встрепенулась, когда регистратор легко, словно ничего не весила, вспорхнула из безжалостно продавленного и нещадно истёртого стула, оставив на нём пышную подушечку.

– Именно Георгий Николаевич Христафоров, построивший этот дом, организовал первый винзавод в Крыму, – они подошли к лестнице и услышали, как снаружи снова завыл ветер.

Новые постоялицы переглянулись, и молча порадовались, что стоят сейчас здесь, по эту сторону двери.

– Только представьте! Сейчас на карте полуострова нет местечка, где бы ни делали вина, а тогда об этом и не думали. – Все три дамы обошли большой глиняный горшок с землёй и сухостоем, двинулись вверх по лестнице. – Он был греком, одним из многих, давно и прочно вросшего в крымскую землю. Занимался разным, пока не закончилась Крымская война. Есть у нас, в Симферополе, одна площадь, даже из местных мало кто знает, что под этой площадью – километровые подземные тоннели.

Галя на миг изумлённо замерла.

“Катакомбы, надо же!” – поправив очки, она поспешила наверх. Под каждым её шагом ступенька податливо продавливалась и издавала тихий, смирённый скрип. Под каждым её и Луизиным шагом. В то время как под их сопровождающей лестница не издала ни звука. “Вот что значит: знать свой отель до мелочей!” – подумалось ей.

– Их вырыли во время той, крымской войны, для пороховых складов. – Шедшая впереди регистратор вдруг развернулась и подмигнула, на миг показав испещрённое морщинками веко, продолжила и ход, и рассказ: – по официальной версии. Так вот, после войны стало понятно, что для пороха те подвалы не годятся, – грунтовые воды вечно их подтапливают. Тогда-то наш Георгий Николаевич их и выкупил, чтобы устроить там винокурню. И что вы думаете? Что пороху – смерть, вину – благодать!

Необходимость не то в свете, не то в драматической паузе заставила почтенную даму замолчать и отступить к стене. Когда она дёрнула за шнурок, у лестницы загорелся бра, давая блёклый, полумрачный свет коридору второго этажа.

Здесь, наверху, отчётливо слышался запах дыма, горящего дерева.

– Как же у вас здесь пахнет! – сказала Галя. Луиза только улыбнулась.

– Сегодня как раз протапливала ту комнату. Как чувствовала, что пора. – Регистратор жестом позвала гостей вслед за собой. Девушки молчали, ожидая продолжения истории. – Когда будете ехать на вокзал, скажите вознице, – подруги быстро переглянулись, – чтобы дал вам знать на Куйбышевской площади, вот от неё и тянутся те ходы. Туда свозили сырьё со всего Южного берега, может статься, что даже из того виноградника, на месте которого сейчас стоит ваш дом. Первый в мире херес, сделанный не в Херес-де-ла-Фронтере, был сделан именно здесь, у нас в Симферополе.

– Поразительно… – послышалось от Луизы, задумчиво разглядывающей когда-то алую, но теперь выцветшую ковровую дорожку, по которой она шла, не видя оставленных за собой пыльных следов. – Никогда про это не слышала. А с виду просто старый дом, и такая история за его стенами. Такой вклад в целую отрасль…

– Ох, моя дорогая, что есть история? Череда случайностей, судеб и романов…

– Почему романов? – Улыбнулась Галя, вместе со всеми останавливаясь у одной из старых, двустворчатых дверей.

– А как же без романов? Каждому человеку нужен свой роман. Кто-то делает его о любви или страсти, кто-то о большой семье, кто-то, как я, о людях, а вы вот – о своей работе. – Как в исторических романах, она ловким движением брякнула – отстегнула от пояса связку ключей.

Луиза только чуть выше подняла подбородок, Галя же не стала себя сдерживать:

– А как вы узнали, что мы не про любовь там? Или семью?

– Ну как же? У обеих у вас нет ни штампа о браке, ни кольца. Вы уехали из дома в канун Крещения, причём по работе, а не чтобы выходные провести.

– В наше время это уже ни о чём не говорит. – Не то чтобы Луиза стеснялась, просто ей одного фаната дедукции хватает с лихвой.

– Грешна своим консерватизмом, – развела руками под шалью, словно взмахнула крыльями регистратор, выудив на связке нужный ей, большой ключ.

– И что же ваш Христафоров? – Галя нетерпеливо вернула её к истории. – Целый хозяин завода, а жил здесь? Дом не слишком большой.

– Так и есть. Он жил здесь один, не считая прислуги, управляющего и дворецкого. Хотя ночевать часто оставался в административном корпусе, что построил там же, на Мюльгаузенской, над заводом…

– В Симферополе есть такая улица?

– Грешна, грешна, это старое название. Киевская, на улице Киевской. Ещё были дома на Остоженке и Крещатике. Георгий Николаевич много разъезжал. Магазины и в Москве, и в Киеве, везде требовалось его присутствие. Ну что же это я? Совсем разболталась, вы уж простите…

Она распахнула дверь.

Под натужный скрип старых петель, которые не смазывали, быть может, со времён самого Христафорова, Луиза отметила говорящую тишину старого дома. Ни звука машин, ни голосов прохожих. Лёгкий шорох сквозняка, заблудившегося по коридорам, далёкий скрип чего-то деревянного, едва слышный шелест гардины. И ни одного звука, исходящего обычно от людей. Словно, кроме них с Галей, в этом отеле и нет других постояльцев.

Отворив дверь, хранительница шагнула в сумрачную комнату, где тени рассеивал маленький огонёк. Печка! От светильника полился неуверенный, прыгающий свет. Несколько колеблющихся морганий, и уставшие, но заинтригованные путешественницы вошли в своё обиталище на ближайшую, крещенскую ночь.

“Точно, Хранительница. А никакая не регистратор”, – Луиза никогда не медлила. Особенно, вешая ярлыки на людей. А потом и вешая самих людей, в соответствии с присвоенными званиями и заслуженными регалиями. Пусть и то, и другое – повешения и присвоения, происходили только гипотетически.

– В доме есть библиотека. Хотя фонды мы давно не обновляли, возможно, вы выберете что-нибудь по вкусу… – хранительница говорила всё то, что и следует сказать, прежде чем оставить гостей в их номере. Про библиотеки, кинотеатры, бассейны – всё это и Галя, и Луиза сами говорили бессчётные разы.

И всё это их не интересовало.

– Но будь я на вашем месте – сегодня непременно погадала бы, – Хранительница заговорщицки им подмигнула.

Галя прыснула, Луиза закатила глаза. Обе они, не сговариваясь, скинули обувь.

– Погадала? Вы что, пока нас записывали, не увидели год рождения? Если и гадать, так на то, принесут ли в подоле мне в этом году.

Галя говорила с Хранительницей, вешая куртку на один из двух крючков у двери. Она не смотрела ни на собеседницу, ни на подругу, что при её словах лишь горько усмехнулась, прекрасно понимая Галины страхи.

– Да хоть бы и на это. Сегодня ночью конец страшнОй неделе. – По взглядам она поняла, что о страшнОй неделе гостьи её ни сном ни духом, и продолжила: – в это время грань между мирами становится тонкой, как ветхая ниточка – дунь и посыпется. В деревне, откуда я родом, одна старушка рассказывала, что Бог нынче так рад рождению Христа, что в эти радостные дни выпускает на свободу чертей и грешников с того света. Сейчас они летают по нашему миру, творят, что им вздумается. Одни могут отомстить потомкам своих обидчиков, другие помочь собственным, а третьи просто любят забраться в неосвящённые дома или же бани, подкараулить там человека, да вдоволь над ним порезвиться. Отсюда и гадания – когда ещё спрашивать духов, если не пока они здесь, маются от скуки. А сегодняшняя ночь – конец страшнОй неделе, самая опасная ночь, когда и гадания самые точные. Даже черти знают, что завтра уже не ходить им по земле, вот и ищут, как с человеком договориться, свою выгоду получить. Так и гадали в эти дни, чтобы завтра, в Крещение, смыть в проруби всё, что нагрешат за страшнУю неделю. Да и разве в старину только на женихов гадали? Все гадали, и стар и млад. На свои заботы: об урожае, о скотине.

– Если только о скотине, – Галя подошла к Луизе. Та как раз устроилась у большой, изразцовой, пышущей теплом печи в центре комнаты. Как и подруга, Галя прильнула к печке спиной, прогреваясь.

3. Крещенский сон

– Ну как знаете, в шифоньере есть карты и шахматы, – Хранительница раздосадованно дёрнула рукавами, снова натягивая их больше необходимого. – Но нельзя же в Крещение не загадать жениха на новом месте, да и как святки проведёшь, так год и сложится, – буркнула она. – Если понадоблюсь, я в сенях. Хорошего отдыха!

В комнате вкусно пахло дровами. Запах этот навевал что-то незнакомое, новое, но при этом очень-очень старое. Повсюду другие вещи, совсем непривычные предметы. На массивном комоде поднос с еловыми ветками в кувшине и два гранёных стакана, возле них странная старая лампа с мраморным основанием. Простое зеркало в покарябанной деревянной раме. Сколько же человек в него смотрелось? Так легко было представить в этой комнате совсем другую жизнь, других людей, другое время.

– Даже не думай, – тихо, но безапелляционно сказала Луиза, искоса разглядывая далёкое кружево паутины в углу высокого потолка.

– Что? С чего ты вообще взяла… – отбрила та, напуская на себя самый что ни на есть безмятежный вид.

– Я знаю тебя больше двадцати лет! И с тех пор мало что изменилось – ты всё так же напряжённо сопишь, когда тебе приходит в голову очередная бредовая идея. Больше всего я сейчас хочу в горячий душ, а не вызывать пиковую даму!

Такая тирада не требовалась бы, знай Луиза Галю хоть на десяток лет меньше. Но Луиза знала, сколько знала. Знала и то, что с Галей здравых аргументов много не бывает.

– Батюшки, да кто говорит о пиковой даме? – Галя театрально прижала к груди согревшиеся руки. – Мракобесие какое-то.

– Именно.

– Мы так, воск на водичку польём, свечки зажжём…

– Галь, серьёзно? – Луиза взглянула на неё в отчаянии. – Ты мне все уши прожужжала, как тебе нужна эта командировка, чтобы вырваться из дома.

– Очень нужна, – парировала та с не меньшим воодушевлением.

– “Один-единственный вечер спокойно поваляться с книжкой, чтобы меня никто не трогал!” – чьи слова?

– Мои, – не стала отпираться одна на двоих массовичка-затейница. – Кто ж знал, что меня в автобусе никто не захочет трогать. Выжидали, пока приеду. Кстати! – И столько воодушевления было в этом “кстати”, – вот мистер Холмс по приезде в каждый город имел привычку первый день всегда посвящать развлечениям. В “собаке Баскервилей”, например…

– Галь… – Отчаянно и обречённо.

– Он развлекался в музее Хирургического колледжа! – упорствовала Галина.

– Вот так развлечение!

– Именно! А я тебе предлагаю просто погадать, тем более…

Только скрипнул паркет, а Галя вмиг оказалась около своего чемоданчика, и следующим номером этой программы красные блики огонька, теплящегося в печи, заиграли по представленной на свет тёмно-зелёной бутылке.

– Приберегла на сегодняшний вечер. Шерлок Холмс под игристое – мой любимый Шерлок Холмс. Холодненькое, с мороза. Не херес нашего хозяина, конечно, но очень ждёт нашего общества. – Она любовно прижалась щекой к прохладному стеклу: – Наконец-то мы встретились…

Вот ведь! Всегда у неё есть чем отпраздновать. А что конкретно праздновать – вопрос десятый.

Луиза устало покачала головой. Она всё ещё перебирала аргументы против очередной авантюры, когда у Гали зазвонил телефон. Луиза достала свой, присев на краешек одной из узких кроватей, открыла сообщения.

– Мам, Мама, Мам! Мам, да прекрати ты орать! – Галин видеозвонок замолчал, но только на миг. Чтобы заголосить снова. – Я ведь уехала только утром, всего на один день. Только на один. Неужели один день вы не можете прожить без ругани? Мам, я тебя очень прошу. Нет, я тебя умоляю просто, оставь Машку в покое.

Слушая вполуха ответные возмущения на тонкой ноте, Луиза проглотила мысль о том, что эта вечная война не закончится никогда. Слишком они похожи – мать и дочь, да и Машка недалеко от них ушла.

– Мам, ей двадцать лет. Мам! Двадцать! И ты, и я в её возрасте уже были по уши в пелёнках. Пусть она идёт, в какой хочет юбке! Может это он и есть, её оберег от подгузников и бутылочек…

В таких ссорах Галин задор затухал быстро. Чего не скажешь о её матери: кипучая жажда деятельности, свойственная всем представительницам этого семейства, у их патриарха генерировалась пропорционально сэкономленной энергии. Добавим сюда статус почтенной пенсионерки и прилагающийся к нему покой. Помножим на едкое Галино чувство вины за каждый промах дочери, что расторопной маменькой быстренько приравнивался к брешам в современных методах воспитания. Результат каждой склоки всегда был один, невзирая на перемену и замену слагаемых: несостоятельность Гали как женщины и матери.

Этот локомотив с упрямством, достойным лучшего применения, тащил за собой каждый мелкий грешок, все крохотные ошибочки, помнил все огрехи своих младших родственниц. Зачастую в упор не видя собственноручно постеленной к этому соломки.

– Её б энергию да в мирное русло.

– Ни одни русла там не выстоят. – Грустно дёрнулась жертва материнской заботы. – Чресла могли бы, но где ж их взять и стойкие, и чтобы не фоссилии, а хотя бы мезолит…

– Фоссилии?

– Ископаемые останки. – Невозмутимо повела плечом Галина, отчего у неё чуть съехали очки. – Машкин факультатив же.

– Надо же…

– Бросила месяц назад. Эльза как?

– Нормально.

Обе помолчали о том, что Эльза всегда нормально. Обе знают – Луизина дочь никогда и никому не причиняет никаких хлопот. Даже в детстве, когда мышкой сидела в старом пансионате, в который Луизу взяли горничной, она словно уже всё понимала, чего стоило когда-то её девятнадцатилетней маме, несмотря на запрет родителей подать на развод с мерзавцем-мужем и уехать далеко-далеко на юг с годовалой дочкой, разорвав все отношения с большой семьёй. Выросла Эльза такой же: спокойной и беспроблемной девушкой, почти уже женщиной.

“Как так выходит, что сначала мы изо всех сил лепим что-то из своих детей, без конца повторяя: будь хорошей, спокойной, веди себя тихо, не привлекай внимания. А потом не можем уснуть ночами от мысли, что, сидя дома, дочь никогда не встретит хорошего парня, и так и проживёт всю жизнь возле стареющей матери?”

– Удобства на этаже, седьмая дверь слева, – напомнила Галя подруге, а сама подошла к окну. – Я после тебя.

“Ну как можно было ухитриться испортить мне такой вечер?” – Думала она, рассматривая нетронутый снежный покров во внутреннем дворике. Свет с уличных фонарей едва сюда проникал, и только проезжающие по улице машины отсвечивали в сумеречный сад, как маяк с крутящимся фонарём. Просветит и пропадёт.

Здесь не было тяжёлых штор, только прозрачный, жестковатый от времени и пыли тюль, и тот присобран, открывая вид на старую, местами вздутую и потрескавшуюся деревянную раму, пошкрабанное стекло. На полу у низкой розетки лежала вилка от гирлянды – её Галя пока проигнорировала. Потянув шнурок, она погасила электрический свет. Всё, что ей сейчас осталось – маленький, но очень смелый огонёк в печи, и большая бледная луна, заставляющая сиять снежный покров во все четыре больших окна.

Луиза не стала долго намываться. Да и не смогла бы: горячая вода быстро разморила уставший организм, да так, что выбиралась из душа она уже в лёгком флёре сонливости. Перепутав дверь в полутёмном коридоре, Луиза не сразу поняла, что ломится в чужой номер. То же подумала и войдя в свой, в приятный полумрак, только после увидев неподвижную Галину.

– Не включай! – Та подскочила и попыталась протиснуться в дверь, мимо Луизы, после душа пахнущей мандаринками. – Посмотри, как красиво здесь, как будто и правда в другом веке.